Тебе, с любовью…

Бриджит Кеммерер

Тебе, с любовью…

Letters To The Lost – Copyright © Brigid Kemmerer, 2017

This edition published by arrangement with

Bloomsbury Publishing Plc and Synopsis Literary Agency

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2018

Глава 1

У МЕНЯ НЕ ВЫХОДИТ из головы одна фотография. На ней маленькая девочка в цветастом платье кричит в темноте. Повсюду кровь: на ее щеках, платье, земле. Крупным планом взят пистолет, нацеленный на дорогу, где она стоит. Человека, который держит оружие, не видно. Видно лишь его сапоги.

Показав мне этот снимок годы назад, ты рассказала о сделавшем его фотографе, но в моей памяти остался лишь тот крик… и цветы, и кровь, и пистолет.

Ее родители, видимо, не туда повернули. Может, заехали в зону военных действий. Это случилось в Ираке? По-моему, да. Эта история была так давно, что я довольно смутно ее помню. Они не туда повернули, и испуганные солдаты открыли огонь по машине. Родители погибли на месте. Девочке повезло. Или не повезло? Я не знаю.

Любой человек, взглянув на это фото, сперва заметит лишь ужас, потому что именно он искажает лицо ребенка. Затем он увидит детали. Кровь. Цветы. Пистолет. Сапоги.

Твои фотографии часто так же берут за живое. Наверное, я должна думать о твоих работах, а не размышлять у твоего надгробия, как талантлив кто-то другой.

Но я все никак не могу переключиться. Перед глазами стоит лицо девочки. Ее настоящее рушится, и она это понимает. Ее матери больше нет, и она это понимает. Я вижу на этом снимке агонию. И каждый раз, глядя на него, думаю: «Я знаю, что она чувствует».

Нужно перестать пялиться на это письмо.

Я поднял конверт только потому, что перед покосом мы должны убирать с могил любые личные вещи. Я, как обычно, не спешу: восемь рабочих часов никуда от меня не денутся, а мне за них даже не платят.

Я пачкаю грязными пальцами края листа. Нужно выкинуть его, пока меня никто не застукал за чтением. Однако взгляд продолжает скользить по чернильным строкам. Почерк аккуратный и ровный, но не идеальный. Сначала я не понимаю, что меня так цепляет, но потом осознаю: слова написаны дрожащей рукой. Девичьей рукой, это видно. Буквы слегка закруглены.

Я смотрю на надгробие. Оно новое. На блестящем граните высечены четкие буквы:

«Зои Ребекка Торн.

Любимая жена и мама».

Дата смерти: двадцать пятое мая этого года. Мне словно дают под дых. Тот самый день, когда я выхлебал бутылку виски и въехал на отцовском пикапе в пустое административное здание. Забавно, как одна и та же дата может быть навсегда выжжена в сознании людей по совершенно разным причинам.

Торн. Знакомая фамилия, но не могу вспомнить, где я ее слышал. Она умерла всего несколько месяцев назад, в возрасте сорока пяти лет, так что, может, о ней сообщали в новостях. Уж обо мне-то точно сообщали.

– Эй, Мерф! Что ты тут стоишь?

Вздрогнув от неожиданности, я роняю письмо. На вершине холма Болвандес, мой «надзиратель», вытирает брови влажным от пота платком. Конечно, его настоящая фамилия не Болвандес, так же как моя – не Мерф. Но если он позволяет себе вольности с «Мерфи», то почему бы мне не извратиться над «Меландес»? Разница только в том, что я не называю его так в лицо.

– Ничего, – отвечаю я и наклоняюсь за письмом.

– По-моему, ты собирался закончить с этим участком.

– Я и закончу.

– Если не поспеешь, то придется с ним заканчивать мне. А я хочу домой.

Он всегда хочет домой. У него маленькая дочка. Ей три года, и она без ума от диснеевских принцесс, знает все буквы своего имени и умеет считать до трех. В прошлые выходные ей устроили вечеринку в честь дня рождения, на которую пригласили пятнадцать детей из детского сада, и жена Болвандеса приготовила торт.

Все его россказни о семье мне, естественно, по барабану, просто я не могу заставить этого парня заткнуться. Потому и сказал ему, что один покошу этот участок.

– Знаю. Я управлюсь сам.

– Если не управишься, я не буду отмечать сегодняшний день в твоем графике.

Я тут же ощетиниваюсь, но напоминаю себе, что о моем хреновом поведении немедленно доложат судье, а она и так уже меня ненавидит.

– Сказал же, что управлюсь.

Болвандес машет рукой и идет на другой конец холма. Он думает, я ему вру. Может, последний его подопечный так и делал. Не знаю.

Спустя пару секунд я слышу звук мотора его газонокосилки.

Надо побыстрее очистить остальные надгробия и тоже начать косить, но я не тороплюсь. Нещадно жарит сентябрьское солнце, и я то и дело смахиваю со лба влажные волосы. Можно подумать, мы в южных штатах, а не в Аннаполисе[1]. Болвандес в своей бандане, над которой я не раз смеялся, выглядит нелепо, но теперь я ему завидую.

Как же меня все достало! Знаю, что должен быть благодарен за эти обязательные работы. Мне семнадцать, и поначалу я решил, что меня осудят как взрослого. Но я же никого не убивал. Лишь попортил имущество. И косьба на кладбище не смертельный приговор, даже если я и окружен сейчас смертью.

Все равно ненавижу эту работу.

Я говорю, что мне плевать на мнения людей, но это ложь. И вам бы тоже не было пофиг, если бы все вокруг считали вас бомбой замедленного действия. Пошла всего вторая неделя сентября, а половина учителей, вероятно, отсчитывают минуты до того момента, когда я «взорвусь» и всех поубиваю. Так и представляю свой портрет в альбоме выпускников с подписью: «Деклан Мерфи: будущий уголовник». Это было бы смешно, если бы не было так печально.

Я снова перечитываю письмо. Каждое его слово пронизано болью. Той болью, которая побуждает писать письма тем, кто никогда их не прочтет. Той болью, в которой ты одинок. Той болью, которую, ты уверен, никто и никогда еще не ощущал.

Мой взгляд задерживается на последних строчках:

«Перед глазами стоит лицо девочки. Ее настоящее рушится, и она это понимает. Ее матери больше нет, и она это понимает. Я вижу на этом снимке агонию. И каждый раз, глядя на него, я думаю: “Я знаю, что она чувствует”».

Не задумываясь о том, что делаю, я выуживаю из кармана карандаш. И прямо под написанными дрожащей девичьей рукой буквами добавляю всего лишь два слова.

Глава 2

Я ТОЖЕ.

Слова подрагивают, и от разбушевавшихся чувств я не сразу осознаю, что дрожит не бумага, а моя рука. Незнакомый почерк буквально жжет глаза. Кто-то прочитал мое письмо.

Кто-то прочитал мое письмо.

Я оглядываюсь, будто это произошло только что, но на кладбище пусто. Сейчас утро четверга, а я не была здесь со вторника. Это чудо, что письмо осталось на своем месте. Чаще всего мои конверты исчезают – их или сдувает ветром, или утаскивают животные. Хотя, скорее всего, их убирают работники кладбища.

Но письмо не просто лежит на месте. Кто-то пожелал на него ответить.

Лист все еще дрожит в моей руке. Я не могу… Это… Что… кто… как… Мне хочется кричать. Я даже не могу сформулировать свои мысли. Меня сжигает злость. Письмо было личным. Личным. Моим и маминым.

Наверное, это парень. Края листа заляпаны грязными отпечатками, и почерк размашистый. Какая заносчивость – вот так запросто влезть в чужое горе и заявить, что ты понимаешь! Мама говорила: слова несут в себе часть души того, кто их написал, и я почти ощущаю его чувства – выплескивающиеся со страницы.

«Я тоже».

Нет, он ошибается. Он ничего не понимает.

Я буду жаловаться. Это недопустимо. Это же кладбище. Люди приходят сюда погоревать в одиночестве. Это мое место. Мое. Не его.

Я решительно шагаю по траве, и прохладный утренний воздух ничуть не остужает пожирающий меня изнутри огонь. В груди жжет, и я чувствую, что вот-вот разрыдаюсь.

Это письмо было нашим. Моим и маминым. Она не может мне больше ответить, и его слова в моем письме лишний раз напоминают об этом. Он будто проткнул своим карандашом мое сердце.

Когда я пересекаю холм, у меня уже сбивается дыхание и дрожат на ресницах слезы. Ветер спутал все волосы. Еще минута, и я совсем расклеюсь. А позже явлюсь в школу с покрасневшими глазами и потекшей тушью. Снова.

Школьный психолог мисс Викерс меня раньше жалела. Уводила к себе в кабинет и вручала коробку салфеток. Мама умерла, когда я заканчивала одиннадцатый класс[2]. Меня сочувственно хлопали по плечу и ободряюще шептали: «Приходи в себя столько времени, сколько тебе потребуется».

Сейчас середина сентября, и со смерти мамы прошло несколько месяцев. С самого начала учебного года все только и ждут, когда я наконец возьму себя в руки. Во вторник меня остановила мисс Викерс. В ее взгляде не было доброты. Наоборот, поджав губы, она спросила, продолжаю ли я ходить каждое утро на кладбище и не стоит ли нам поговорить о более полезном для меня времяпрепровождении. Как будто ее это каким-то боком касается.

Да и не каждое утро я хожу на кладбище, а только когда папа рано уходит на работу. Хотя, подозреваю, уйди я раньше него – он разницы не заметит. По возвращении домой он, не обращая на меня внимания, готовит себе два яйца и съедает их с виноградом, который я для него собираю. Сидит за столом, уставившись в стену, и молчит. Если бы я устроила пожар, а он бы спохватился и выскочил из дома, я бы очень удивилась. Сегодня он ушел на работу рано. Солнечный свет, легкий ветерок и мирное спокойствие кладбища показались мне подарком судьбы.

Два накорябанных на письме слова показались проклятьем.

Латиноамериканец среднего возраста, сдувающий с мощеной дорожки листву и скошенную траву, прерывает свою работу, когда я приближаюсь. На нем рабочая униформа с бейджиком на груди: «Меландес».

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спрашивает он с легким акцентом.

В его глазах нет злости, но он выглядит усталым. И в его голосе сквозит настороженность. Должно быть, выгляжу я свирепо. Он ожидает услышать жалобы, я это вижу.

Что ж, я и собираюсь нажаловаться. Должны же быть какие-то правила, запрещающие подобное. Мои пальцы сжимаются, сминая листок, и я делаю вдох, чтобы заговорить… Но молчу. Так нельзя. Ей бы не понравилось мое поведение.

Успокойся, Джульетта.

Мама всегда была спокойна. Уравновешенна и хладнокровна в любой критической ситуации. Ей приходилось быть такой, так как она постоянно ездила из одной зоны военных действий в другую.

К тому же меня могут принять за депрессивную психичку. Я даже выгляжу соответствующе. Что я скажу этому мужчине? Что кто-то написал два слова на моем письме? На письме, которое я написала тому, кого уже нет в живых? Да кто угодно мог это сделать. Сотни могил тянутся рядами вокруг маминой. Десятки людей, если не больше, навещают их каждый день.

И что этот газонокосильщик сделает? Присмотрит за могилой моей мамы? Установит камеру слежения? Чтобы поймать того, кто прячет карандаш?

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

Возвращаюсь к маминой могиле и сажусь на траву. Я опоздаю в школу. Ну и пусть. В отдалении мистер Меландес снова включает воздуходувку, но здесь я совершенно одна.

После смерти мамы я написала ей двадцать девять писем. По два в неделю. Но при ее жизни написала сотни.

Профессия требовала от мамы, чтобы она была в курсе новейших технологических разработок, однако сама она обожала постоянство и практичность старомодных вещей: рукописных писем, пленочных фотокамер. Профессиональные снимки мама делала всегда с помощью цифрового фотоаппарата – так она могла отредактировать их где угодно, но все же больше любила пленочные фотокамеры. Даже находясь где-нибудь в африканской пустыне, снимая голод, жестокость или политические беспорядки, мама всегда находила время для того, чтобы написать мне письмо.

Мы, конечно, и обычными способами общались: обменивались электронными письмами, болтали по скайпу, когда у нее была такая возможность. Но письма… они многое для нас значили. Через бумагу передавалась каждая наша эмоция, словно чернила, пыль и пятна от пота добавляли веса словам. И я чувствовала ее страх, ее надежды и ее храбрость.

Я всегда писала в ответ. Иногда мои письма доходили до мамы лишь через несколько недель, отосланные ее редактором в те края, куда она отправилась на задание. Даже если мама была дома, мы обменивались письмами. Я отдавала ей их лично в руки, уходя в школу. Время и место не имели значения. Мы просто любили выражать свои мысли на бумаге.

После ее смерти я не нашла в себе сил остановиться. Обычно, придя на могилу, я могла спокойно вздохнуть, только коснувшись ручкой листа и начав изливать свои чувства. Теперь, получив на свое письмо ответ, я не могу ей написать и слова. Моя душа обнажена и уязвима. Все, что я напишу, может быть прочитано. Извращено. Осуждено.

Поэтому я не пишу письмо ей. Я пишу письмо ему.

Глава 3

ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО – это иллюзия. И ты об этом прекрасно знаешь, так как прочел мое письмо. Оно было написано не тебе. Все, что в нем, касается только меня и моей мамы.

Я знаю, что она мертва. Я знаю, что она не может прочесть мои письма. Я знаю, что почти ничего не могу сделать, чтобы почувствовать себя ближе к ней. А теперь я даже писать ей больше не могу.

Ты отдаешь себе отчет в том, чего меня лишил? Ты хоть представляешь себе это? Твои слова предполагают, что ты понимаешь, что такое агония. Но я не уверена в этом. Если бы ты это понимал, то не стал бы ничего мне писать.

Первая моя мысль: эта девчонка – придурочная. Кто еще пишет письма незнакомцу с кладбища? Вторая моя мысль: уж чья бы корова мычала… В любом случае она не знает меня. И не знает того, что я чувствую.

И чего я вообще тут торчу? Сейчас вечер четверга, а значит, мне положено косить траву в другой части кладбища. Времени у меня не так уж и много, чтобы тратить его на чтение писем от незнакомок. Болвандес выразительно взглянул на часы, когда я на пять минут опоздал. Если он застукает меня тут бездельничающим, то мало мне не покажется. Да и я не выдержу и сорвусь, если он будет продолжать грозить звонком судье.

Спустя пару секунд мое раздражение стихает, и на смену ему приходит чувство вины. Я торчу здесь, потому что предыдущее письмо тронуло меня и я хотел посмотреть, не оставили ли тут другого. Никак не ожидал прочитать ответ. Оплеухой по щеке жжет осознание, что написавшая письмо девушка, должно быть, чувствовала то же самое.

Я лезу в карман за карандашом, но нахожу лишь зажигалку и ключи. Ах да! Рэву на седьмом уроке понадобился карандаш. Обычно он возвращает вещи, которые взял. Может, сама судьба советует мне не спешить и хорошенько подумать, прежде чем что-то сказать? То есть написать. Неважно.

Я складываю и засовываю полное возмущения письмо в карман. Затем натягиваю перчатки и иду за газонокосилкой. Ненавижу находиться здесь, но за последние недели обнаружил: за работой думается неплохо. Так что буду работать. И думать.

А позже вернусь ответить на письмо.

Глава 4

ДУМАЮ, ТЫ САМА не понимаешь, что такое агония. Если бы понимала, то тоже не стала бы ничего мне писать. Тебе не приходило в голову, что мои слова были предназначены не тебе?

– Джулс?

Я поднимаю глаза. Школьная столовая почти опустела. На меня выжидающе смотрит Роуэн.

– Что с тобой? – спрашивает она. – Звонок прозвенел пять минут назад. Я думала, мы встретимся у моего шкафчика.

Я заново складываю найденное утром измятое письмо, убираю его в рюкзак и рывком застегиваю молнию. Не знаю, когда он написал его, но, похоже, на той неделе. Бумага сморщилась, будто высохла, побывав под дождем, а дождь шел в прошлую субботу.

Впервые за долгое время я не пошла на кладбище в выходные. Я чувствую легкую досаду из-за того, что письмо пролежало там несколько дней. Праведный гнев парня уже, наверное, угас, а вот мой жжет грудь вновь разгоревшимся огнем.

Хорошо, что я пошла туда сегодня утром. По вечерам вторника работники кладбища косят траву и, скорее всего, выбросили бы письмо.

– Что ты там читала?

– Письмо.

Роуэн больше ни о чем не спрашивает. Она думает, что это письмо для моей мамы. И я не пере-убеждаю ее. Мне не нужно, чтобы меня считали еще более безумной, чем я кажусь.

Звенит второй звонок. Нужно пошевеливаться. Опоздаю еще раз, и меня оставят после уроков. Опять. Эта мысль подстегивает меня, и я спешу в класс. Не дай бог получить такое наказание. Провести целый час в кабинете, раздумывая над своим поведением? Когда тишина давит на уши и в голову лезет слишком много мыслей? Я не выдержу этого.