Юность разбойника

Пришла лесничиха, накрыла маленький столик, придвинула его к печке, сказала:

— Вот здесь и будете ужинать.

Через дверь, видимо из кухни, донесся запах жаркого. Нацко проглотил слюнки, надавил кулаком на живот, сказал:

— Я как собака голодный. На обед была картошка с уксусом да хлеб. Две миски умнешь, чуть не лопнешь, а через минуту опять есть хочется…

Лесничиха принесла нарезанный хлеб. Мальчики ждали. Потом появились три тарелки с жарким. Лесничиха усадила мальчиков за столик.

— Ешьте, — сказала она. — Только с костями осторожней, не подавитесь.

Ергушу и Штефану достались крылышки и грудка, Нацко — голова и длинная шея. Он обгрыз мясо, высосал сок и, приставив голову утки ко рту, закрякал, как селезень.

— Нянё[3] в город ушли, — сказал он. — Есть будут, когда вернутся. Они больше всего любят ножки. А я больше всего люблю голову. Мозг вкусный, и от него ум растет.

Ергуш вытер губы платочком и сказал:

— Мне мама дала раз сосновой смолы: мол, от нее волосы хорошо растут. Я поел смолу, и выросли у меня вот такие волосы! — Он показал на плечи.

Штефан проглотил кусок, отдышался и добавил:

— А мне деда сказали, чтоб я ел только сухие корки от хлеба, тогда буду румяный. И я правда был красный, как рак.

Потом надолго наступило молчание. Мальчики с причмокиванием обсасывали кости. Подошел кот, стал тереться об ноги, запел, замурлыкал. Нацко прогнал его шапкой.

— Пошел! Голубей сожрал, упырь!

Мальчики наелись, подсели к печке, сытые, молчаливые. Собрались все вместе рисовать и вырезать фигурки для вертепа.

На дворе, за окошком, стояла зима, по уши закутавшись в белый пух. А на Вырубках все еще жалобно подвывал старый голодный лисовин…

КТО ЖИЛ У РУЧЕЙКА

Ергуш стоял у дороги, на мостках. Рано было, гудел теплый южный ветер. Небо — серо-лиловое. Деревья в саду плясали, качались с боку на бок, грозились ветками ольхам, что росли на берегу Ольховки. Снег был мокрый, он впитывался в землю и зеленоватыми струйками стекал вниз по двору.

По дороге на тоненьких длинных ножках бегали хохлатые жаворонки — от одной кучки лошадиного навоза к другой. Клевали непереваренные зернышки овса. Радовались, попискивали, потряхивали хохолками.

Вода под мостками особенно чиста. А источник ее выше дома, — там из дощечек сделали колодец. На дне колодца песок, вода намыла его горкой. Вода вечно играет, борется с песком. А потом тихонько вытекает, течет ручейком вдоль дороги, мимо лапинского сада.

Говорили, вода в источнике особенная. Пробивается она будто из глубоких глубин, через твердые каменные слои и никогда не замерзает. Поэтому и назвали ее «теплицей». Ергуш ходит по утрам к источнику с красивыми дубовыми бадейками; зачерпнет воды дополна и скорей домой.

Вот смотрит Ергуш на ручеек, думает…

Лютой зимой поднимается над ним густой белый пар. На дне, у бережков, растет ярко-зеленая тонкая травка, вода расчесывает ее, как длинные волосы. Местами стелются в канавке вероника, шпинат. Прилетают к ручейку черные дрозды — особенно в сильные морозы. Поклюют корешки растений — и улетают. Чаще всего бывает тут маленькая, с большой палец ростом, птичка; у нее короткий, загнутый кверху хвостик. Штево Фашанга говорит, это ореховка. Каждое утро, в один и тот же час, прилетает она к канавке. Головкой вертит; сюда посмотрит, туда взглянет. Там клюнет, тут клюнет, протрещит что-то и вспорхнет…

Под мостками эта птичка долго сидит. И всегда одна-одинешенька. До самого источника дойдет, а оттуда летит обратно, вдоль канавки, и скрывается неизвестно где.

Порой над «теплицей» пролетает красивая зеленоватая или голубоватая птичка с длинным клювом. Летит, чуть-чуть воды не касается. Быстро летает она, резко садится. Штево Фашанга сказал, это зимородок.

А весной в ручейке поют зеленые и рыжие лягушки. Тихонько так, хрипло. Тогда Ергуш долго не может уснуть. Любит их слушать.

Маленькая ореховка, как и каждое утро, летала над ручьем. Ергуш, чтобы не спугнуть ее, ушел во двор.

В закутке блеяла коза. Окотиться собиралась, поэтому и блеяла. Может, от радости, может, от страха.

Кролики в клетках оживились; они прыгали, царапали пол, грызли доски. Хотели вырваться на свободу.

Крольчихи топали задними лапками. Ворошили гороховую ботву, перегрызали ее зубами, укладывали по углам: готовили себе постельки. Некоторые выщипывали у себя шерсть на груди, заботливо устилали гнезда. Значит, тоже собирались котиться, значит, весна недалеко.

С дороги послышались крики. Ергуш увидел нескольких женщин с корзинками на спине — они бежали по дороге, а за ними, подскакивая, трусила тощая черная собака. Цапнула одну из женщин, юбку ей порвала. Женщина вскрикнула, бросила узелок, побежала быстрее. Собака отстала, упала, потом поднялась и снова бросилась за женщинами.

Когда-то Ергуш слышал рассказы о бешеных собаках. Если бешеная собака покусает другую, то сбесится и та. И для людей это очень опасно…

Кинулся Ергуш к сараю, запер его, чтоб Хвостик, спавший внутри, не мог выбраться. И — скорее к калитке.

Женщины вбежали во двор к Лапиным. Из бидонов, которые они несли в корзинах на спине, текло молоко, не проданное в городе. Женщины кричали, причитали. Ергуш запер за ними калитку, а сам выскочил на дорогу. Собака была уже около мостков. Остановилась, посмотрела на Ергуша налитыми кровью глазами, присела — и прыгнула. В этот миг будто вся древняя сила предков вошла в Ергуша, — он метнулся в сторону, собака промахнулась. И тут же опять набросилась; Ергуш ловко оттолкнул пса ногой. Пожалел, что нет у него ничего в руках. Ему еще не приходилось драться с бешеной собакой, и он не знал, как ему защищаться. Тогда он стал пятиться к мосту на Гать, сам не зная зачем. Действовал он не раздумывая, только все уклонялся, отскакивая от собаки, которая снова и снова бросалась на него. Пена клочьями слетала с оскаленной морды больного животного, налитые кровью глаза сверкали ярким зеленым блеском. Женщины вопили, кричали Ергушу, чтоб он не давал укусить себя.

Ергуш ловко схватился за край загородки, мелькнул над водой — и вот он уже на той стороне. Разъяренное животное бросилось за ним, но ударилось о доски загородки и свалилось в воду. Просыпающаяся Ольховка приняла его, увлекла под лед.

Печально смотрел Ергуш в полынью. Жалко было ему утонувшую больную собаку. Вернулся он на дорогу бледный, потрясенный.

Женщины тем временем вышли со двора, и с ними перепуганная мама. Все стали хвалить его смелость и ловкость. А он пошел в кухню, сел на лавку у печки и тихонько заплакал.

— Чего ты плачешь? — спросила шепотом Анна.

— Собака утонула, — тихо ответил он и, стыдясь слез, не подобающих мужчине, ушел со двора…

В ПЛАВАНИЕ!

Преги́бина — так называлась небольшая полянка на склоне горы за лапинским домом. С одной стороны полянки начинались густые кусты Вырубок, с другой ее сторожила роща молодых дубков. Вниз, под горку, полянка была открыта и сужалась язычком, а верхняя часть ее переходила в небольшую седловину.

Эта седловина была чудесным теплым уголком.

Открытая солнцу, защищенная от ветра, она сбрасывала снег в середине зимы. А ранней весной, когда снег еще покрывал поля, на седловине уже зеленела низенькая травка.

Впервые в жизни отправился Ергуш вверх по Прегибине к зеленой седловине. Росли там фиалки, крохотные, нежные, такие милые и ароматные. И еще — розовые и белые маргаритки. Они рассказали Ергушу, что скоро весна, скоро будет весело…

Стал смотреть Ергуш сверху на долину — и удивился. В конце долины, по обоим берегам Ольховки, стоит много домов с тесовыми крышами. Это и была та самая деревня, о которой рассказывал Штево Фашанга. Мама ходила туда за сахаром, мукой и керосином. Из труб поднимался дым, а вокруг домов разливался желтый солнечный свет.

Ергуш сорвал несколько цветков и, весело напевая, вернулся домой. А там пришли Штево и Нацко, ждали его на дворе у кроличьих клеток.

— У меня уже много ангелов и солдат, — сказал Нацко, ударив себя по карману. — Можно сделать вертеп.

— А я говорю, — добавил Штево Фашанга, — что Котел еще замерзший и там висят большие сосульки. Давайте прилепим ангелов, красивый будет вертеп.

— Ладно, — сказал Ергуш.

Он взял в сарае топор, и они пошли к Котлу.

Водопад действительно еще не растаял. Там висели огромные сосульки, образуя сказочные, белые и зеленые, пещерки. Мальчики приближались к нему осторожно: лед уже гнулся и трещал. Разместили в пещерках всех бумажных ангелов и солдат так, чтоб они целились друг в друга из ружей и, радуясь невиданному вертепу, стали веселиться на льду.

— А я знаю, что мы сделаем! — с таинственным видом сказал вдруг Ергуш. — Отколем льдину и спустимся на ней по течению! Чур, я первый!

Лед сохранился только над Котлом. Отток был уже свободен от льда. Мальчики откололи кусок льда с самого краю. Ергуш прыгнул на льдину, и вода понесла его.

— Прощайте! — весело крикнул он, махая шапкой. — Еду в Америку!

Нацко и Штево с завистью посмотрели ему вслед, скорей откололи льдину побольше и поплыли следом. Нацко кричал — боялся. Ергуш был уже далеко, на быстрой воде. Вот льдина его наткнулась на корягу, Ергуш поскользнулся. Схватился за ветки вербы, выскочил на берег, только ноги замочил. Вторая льдина разломалась, Штево и Нацко свалились в воду. Пронзительно крича, они поскорей выбрались на берег.

— Давайте еще раз! — звал их Ергуш.

Спустились на льдинах еще раз, и еще два раза.

К вечеру небо очистилось, подморозило. Мокрые башмаки и штаны замерзли, стали твердые, как рог.

— Только, чур, не говорить, что мы делали, — сказал Штево. — Пора домой, вода совсем уже черная.

Ангелы и солдаты остались в ледяном вертепе — усатые, забитые, брошенные. Все целились друг в друга из длинных ружей.

КАК РАСШИРИЛИ МОСТКИ

Зима собиралась уходить. И на прощанье захотела показать себя во всей красе. Сначала потемнело небо, как будто солнце погасло. Потом начали падать хлопья снега, большие, как шапка. Падали с вечера до утра. От забора остались одни верхушки кольев. Деревья стали белые-белые. Длинные полосы снега налипли на телефонные провода; провода низко прогнулись от этой тяжести.

Утром проросли сквозь облака солнечные лучи, похожие на длинные-предлинные соломины. Синицы затенькали: «Тень-плетень, тень-плетень…» Одна заводила в саду, другая откликалась в ольхах на берегу Ольховки. Одна перестанет — вторая начнет. А третья, где-то уже за Катреной, закончит тоненько-тоненько.

Снег облеплял ноги, ботинки промокали. Шли в город женщины с корзинками, с трудом вытаскивали ноги из мокрого снега. Длинные юбки — чтоб не замочить — подоткнули за пояс. Шли сгорбившись, тяжело было идти.

Вдоль канавки, по которой текла «теплица», журчала вода. Стекала в канавку тонкими струйками со всех сторон. Прилетели дрозды, поковырялись желтыми клювиками в корнях растений и улетели. Вверх, к Вырубкам… Ореховка появилась — она была веселее обычного. Цвиркнула у лапинской калитки, зашагала под мостки, но недолго там пробыла. Кто-то затопал по мосткам, пришлось ореховке скорей удирать.

А это Ергуш взбежал на мостки. Встал, посмотрел на дорогу, на поля, на ручейки и деревья. Потом бегом вернулся во двор, постучал в окошко кухни:

— Рудко, выходи! Давай играть!

Рудко вышел, ясно улыбаясь.

Ергуш принес из сарая две лопаты. Рудко дал ту, что поменьше, сам взял большую и сказал:

— Уберем снег со двора, и будет у нас лето. Земля высохнет, будем играть в пуговки.

Рудко вытер нос рукавом, схватил лопату и начал возить ею по снегу. Сопел, живот выпятил; работа никак у него не спорилась.

— Не можешь, — сказал Ергуш. — Ты еще маленький. Смотри, вот как надо!

Ергуш подхватывал снег на лопату, перебрасывал через забор. Рудко попробовал делать так же, но не достал до забора. Тогда он вышел за калитку и стал сбрасывать снег с мостков в канавку.

Когда Ергуш добрался до мостков, время уже близилось к полудню. Из города потянулись женщины с корзинками. Иногда их догоняли сани или повозки с плетеными кузовами, тогда женщины, чтоб не отступать в глубокие сугробы, пускались бегом впереди саней, отыскивая в сторонке утоптанное местечко.

Ергуш смотрел, как они бегут вверх по дороге. Смеялся.

— Надо расширить мостки, — сказал он брату. — Больше поместятся.

И он стал помогать Рудко сваливать снег с мостков в канаву.

Канава заполнилась, мостки казались шире. Мальчики носили снег со двора, засыпали канавку; сравняли снег с мостками.

— Вон идут женщины, и сани за ними. Уйдем! — Ергуш схватил Рудко за руку, втащил во двор.

Женщины бежали впереди саней. Подбежали к мосткам, встали на них, обернулись к саням — может, кучер знакомый, может, позовет подвезти. Шаг в сторону, шаг назад — и сейчас же крик: две женщины провалились на поддельных мостках! Только две темные дыры остались после них в снегу.

— Пойдем в сарай! — тащил Ергуш брата за руку.

— Ах ты безобразник! Ах оголец бессовестный! Да как тебя господь бог терпит! — бранились женщины, помогая двум подружкам выбраться из канавы.

Вышла на крыльцо мама Ергуша — посмотреть, что случилось.

— Ох и разбойник у вас сын! — тонким голосом закричала одна старушка. — Лучше надо воспитывать!..

Они ушли, мостки опустели.

Мама взошла на них, осмотрела, покачала головой. Потом подошла к сараю, заглянула туда и тихо, серьезно сказала:

— Плохо ты сделал, Ергуш. Старых людей не уважаешь.

И вернулась на кухню.

Ергуш сразу перестал смеяться. Опечалился. Пробрался он в кухню — виноватый и молчаливый. Смешно ему было и грустно. Хотелось и плакать и смеяться. Что-то давило его. Чтоб наказать себя, он весь день просидел в углу и не обедал.

РЫЖИК АТАКУЕТ

Весеннее солнце водило большой хоровод. Весело сверкало оно золотым огнем. Лучи его несколько дней плясали по снегу.

Снег не выдержал такой пляски. Растаял, впитался в землю. Проснулись одуванчики, развернули свои шапочки. Тысячи их было. Озирались — что-то творится в мире? Потряхивали желтенькими хохолками, наряжались в зеленые кафтанчики листьев. Над Прегибиной из крутого склона с силой забил источник. Вода вырывалась фонтаном, бормотала, пела. Была она белая, как мрамор. Наверное, долго бродила в глубоких недрах земли и теперь радовалась солнышку.

Ергуш взял Рудко за руку, перенес сбоку загородки — над самой водой — на Гать. Гать была вся желтая, как один огромный одуванчик, величиной в десять дворов. Зеленоватая вода обтекала ее, торопясь в неведомые края. Котел шумел как бешеный. Вода падала в него с высокого порога, бесновалась, кружилась в белой пене. Брызгами обдавала берега, мочила новенькие зонтики мать-и-мачехи и лопухов.

Выше Котла висел над речкой узенький мостик. Ергуш до сих пор и не знал о нем. Куда ведет он, кто по нему ходит?

Схватил он Рудко крепко за руку, повел по мостику, крича:

— Не гляди в воду! — За шумом воды его почти не было слышно. — Гляди под ноги, тогда голова не закружится!

Вода скользила под мостком, быстрая, гладкая, как полоса зеленого шелка.

Направо, меж садовых деревьев, вела тропинка. По ней ходили Ергуш со Штефаном зимой на Волярку. Тогда был сильный мороз, на Волярке лежал глубокий снег. Котел замерз, и снегу на нем было по колено. Теперь тут всё иначе. Под деревьями журчит вода, трава пробивается из-под прошлогодних листьев.

Слева от тропинки чернела рассыпчатая земля — пашня. Земля уже подсохла, ждет пахарей. Если идти вдоль речки, вверх по течению, — придешь к домам, а между ними теплые проулки и целые стайки мальчишек…