Юность разбойника

Людо Ондрейов

ЮНОСТЬ РАЗБОЙНИКА

I

РОЖДЕНИЕ РАЗБОЙНИКА

На тихом хуторе, прозванном «Разбойничий Хоровод», прячется белый дом. Стерегут его великаны деревья, лесные и плодовые.

Летними зорьками поют там соловьи, в ветреные ночи гудят огромные старые деревья. А так — тишина живет на Разбойничьем Хороводе.

Была ночь. Ярился ветер. Скакал по деревьям исполинской обезьяной, ревел как буйвол.

На старом орехе треснула, отломилась ветка, упала, хлестнув пожелтевшую осеннюю траву. Тоненько засвистел ветер и умчался прочь.

Цинн, цинн, цинн… — пробили в белом доме часы с гирями. Потом раздался пронзительный детский крик…

В тот миг родился маленький разбойник Ергуш Ла́пин.

II

ЧТО БЫЛО ЗА ОКОШКОМ?

Маленький Ергуш Лапин проснулся от приятного перезвона бубенцов. Это было так непривычно и чудесно. В горнице было холодно. По стенам в утренних сумерках мерцали мелкие иглы инея. Оконные стекла заросли толстым слоем льда. На дворе лаял шаловливый пес Хвостик.

Под периной тепло, легко. Ергуш зажмурился, сосчитал до пяти и выпрыгнул из постели.

Смотрит в окно — ничего не видать. Надо сперва соскрести ногтями сыпучую шкурку намерзшего снега и через расчищенный кружок величиной с ладонь посмотреть на дорогу.

По дороге, утопая в глубоком снегу, удалялись сани с плетеным кузовом. На заиндевевших лошадях поблескивала бубенцами упряжь. Бубенцы подскакивали на спинах коней и певуче звенели. Звон уходил, затихал вслед за санями.

Надо посмотреть и в другое окошко, во двор. Соскрести ледяную скорлупу со стекла хотя бы настолько, чтобы глянуть одним глазком. Что там случилось, на нашем дворе, за ночь?..

А случилось интересное. Двор завалил белый-белый снег, насыпало его по самые окна. В снегу барахтался дурашливый пес Хвостик, он зарывался в снег по самый черный нос, кидался во все стороны, вздымая снежную пыль, и весело лаял. Над снегом торчали только кончики заостренных кольев плетня, разделявшего двор и сад.

Сердитый мороз накинулся на Ергуша. Схватил за плечи, тряхнул его так, что зубы застучали.

— Ой, ой, не сердись! — попросил Ергуш и, набросив теплую каба́ницу[1] из домотканого сукна, перебежал через сени и заднюю горницу в теплую, натопленную кухню.

СИНИЦЫ

Мама стояла у плиты, кипятила кофе. От запаха кофе кружилась голова, от него щекотало во рту и желудке. На лавке возле очага сидела сестра Анна, десятилетняя девчушка с льняными волосами.

Она была уже одета, причесана, умыта. Рядом с ней, в длинной рубашке, подтянув коленки к подбородку, съежился четырехлетний Ергушов брат Ру́дко. Неумытый, недовольный. Сердито поглядывал он на кастрюльки, кипящие на плите. Нечесаные волосы падали ему на хмурый лоб.

— Чего надулся, хомячишка? — сказал ему Ергуш и дернул за хохолок.

— Ну тебя! — ответил Рудко и, злобно тряхнув головой, отполз по лавке.

Мама оглянулась, укорила взглядом Ергуша и принялась сливать составленный с огня и уже остывший кофе.

Резкий запах кофе смешался с мягким запахом молока. Рудко втягивал эти вкусные запахи расширенными ноздрями и, громко позевывая, поглядывал на стол, где лежал каравай.

Мама подсластила кофе, разлила по глиняным кружкам и поставила кружки на стол. Потом нарезала хлеба и усадила детей.

В окно постучала синица. Уцепившись за раму, она постучала клювиком в стекло, прощебетала и улетела.

Ергуш залпом выпил кофе, взял свою краюху хлеба и отошел жевать к двери. На деревьях сверкали толстые снеговые шапки. Стайка синиц перепархивала с ветки на ветку — осторожно, робко. То и дело осыпался снег, стронутый птичьим крылом.

— Как поедим, — сказал Ергуш, — пойдем в переднюю горницу ловить синиц. Пойдешь, Анна?

— И не вздумайте, — сказала мама. — Птиц ловить большой грех.

— Да мы им ничего не сделаем, — защебетала Анна, будто проснувшись. — Мы их только немножко согреем и накормим, а потом выпустим…

Мама промолчала, и это значило, что ловить синиц можно. Маленький Рудко скривил рот, собираясь дать реву, и поднял на маму глаза, уже полные слез.

— Не строй рожи, — сказал ему Ергуш, — не то оттаскаю за чуб! Одевайся лучше!

Рудко заулыбался, кинул на Ергуша благодарный взгляд: эти слова означали, что его возьмут с собой…

В ЗЕЛЕНЫХ ШУБКАХ

В передней горнице Ергуш отворил окно, выходившее во двор. А на подоконник поставил миску с маком. К задвижке окна привязал длинную бечевку, достававшую до самой кровати. Оба окна на дорогу он завесил, чтоб птицы не налетели на стекло, не ударились. Потом все трое улеглись в кровать — так заранее придумал Ергуш — и натянули большую перину на самые головы. Ергуш только щелочку оставил, чтоб видеть миску с маком. Конец бечевки он держал в руке.

— Теперь тихо, — сказал он. — Синицы налетят на мак, а я потяну за бечевку и захлопну окно…

Под периной было душно, синицы не прилетали. Рудко, мальчик толстый, шумно дышал, беспокойно возился.

— Не сопи, — сказал Ергуш, — птиц распугаешь.

Рудко глубоко вздохнул; он старался дышать как можно тише.

К открытому окну слетелись воробьи. Нахальный народец. Их и не узнать — так измазались в саже: холодные ночи они проводили в трубе, и только утром улетали оттуда. Кричали и ссорились на лапинском дворе. Дрались, клевались без пощады. Таскали у куриц корм из-под носа, чтоб тут же взлететь с насмешливым чириканьем. Вот проказники! И голод им нипочем, и самый лютый мороз.

Сидели воробьи на подоконнике, косились на миску с маком, вертели головками во все стороны. Заметили бечевку, что тянулась в горницу, взглядом смерили ее длину и, перекинувшись на этот счет двумя-тремя словечками — конечно, секретными, но вполне понятными, — взмахнули крылышками и были таковы.

— Так я и знал, — сказал Ергуш и дернул Рудко за вихор. — Сопит как буйвол, всех птиц мне спугнул!

Потом прилетели синицы. В зеленых шубках, в черных шапочках. Быстрые, ловкие, но легковерные… Им знакомы лесные чащи, кусты, а у человека, у его жилья они ищут прибежища лишь в крайней нужде. Козни человека, коварного хитреца, им неизвестны.

Синицы опустились на края миски, стали клевать мак, радостно тенькая.

Ергуш потянул бечевку, окошко захлопнулось. Синицы всполошились, бросились на стекло, отчаянно били, трепыхали крыльями.

Ергуш выскочил, осторожно переловил птиц, засунул в приготовленную коробку и побежал с нею в кухню. Анна и Рудко — за ним.

Мама посмотрела в щелочку коробки, сказала:

— Три птички! Какие пригожие. Нельзя их держать в доме: привыкнут к теплу, а как выпустишь на мороз — замерзнут. Насыпь-ка им лучше маку на галерейку да пусти их на волю.

Ергуш быстро представил себе, как красивые птички, выпущенные из теплой избы, вспорхнут в морозном воздухе, пропищат что-то в ужасе и, окоченев, упадут в холодный снег… От такой мысли у него даже руки задрожали. Поспешно натянув сапожки, он набросил шубейку и выбежал во двор. Открыл коробку и выпустил птиц. На крышку коробки насыпал маку, положил на галерейку.

В кухне хныкала Анна — зачем Ергуш даже не показал ей птичек? — и Рудко собирался зареветь по той же причине.

КТО ТАКОЙ ШТЕВО ФАШАНГА?

Мимо лапинского дома шла широкая дорога. Ергуш не знал, где она начинается, где кончается и через какие края проходит. Провозили по ней возчики длинные бревна, проезжали по ней господа в красивых расписных санях. А чаще шагали пешие люди, мужчины с палками, женщины с узелками. Не знал Ергуш, откуда все эти люди и куда они идут…

За дорогой протекала небольшая речка, у которой, наверное, и не было никакого названия. Ергушова мама называла ее Ольхо́вкой.

Выше лапинского дома речка раздваивалась. Правый рукав ее был тихий и держался дороги, а левый скользил через каменистый порог и с глухим шумом падал в глубокую яму, вымытую полыми водами за неисчислимые годы. У Лапинов эту яму называли Котлом.

Летом вода в Котле кружилась и кипела, плясала, плевалась белой хрустальной пеной, потом продолжала свой бег, обтекая песчаный бесплодный островок. Проделав такой недлинный путь, левый рукав снова соединялся с правым.

Островок, образуемый двумя рукавами Ольховки, называли у Лапинов Га́тью.

На Гать можно было перебраться по деревянному мостику. Но мостик перегораживала посередине высокая дощатая загородка. Она была шире мостика. Отправляясь на Гать, Ергуш хватался за доски загородки и одним прыжком перескакивал над водой на ту сторону.

Вот о чем размышлял Ергуш, стоя на галерейке своего дома. Жаль ему было, что кончилось лето, нет больше зеленых деревьев с веселыми птицами, не бурлит вода в Котле. Может, там теперь отличный каток, да снегу навалило выше человеческого роста…

С дороги за домом донесся пронзительный свист. В деревянных клетках, стоявших на подстенке сарая, затопотали Ергушовы кролики, потревоженные резким звуком.

Ергуш знал, кто свистит: это Ште́во Фаша́нга из деревянного дома. Единственный близкий сосед на хуторе. Штево не видно было из-за высокого сугроба, закрывающего дорогу. Ергуш сунул два пальца в рот и ответил таким же разбойным свистом.

Штево кротом прорылся через сугроб и, взобравшись на галерейку, отряхнулся, оббил снег. Широко усмехаясь и едва переводя дух, он подошел к Ергушу:

— Ух и снегу навалило! Вот здорово! Прямо плавать в нем надо, не то утонешь!

— Подумаешь! — сказал Ергуш. — Захочу — и поплыву, как лягушка.

— Давай попробуем! — воскликнул Штево и бросился в снег.

Ергуш застегнул шубейку и прыгнул следом за Ште́фаном. Они барахтались в снегу, перекатывались с боку на бок, только плаванье никак не получалось. Разгоряченные, все в снегу, запыхавшиеся, вернулись они на галерейку.

— Не выходит, — сказал Ергуш, вытряхивая снег из-за ворота. — Больно мягкий.

Мама вышла на галерейку, крикнула Ергушу:

— Не балуй, не то живо разую!

В руке у нее была корзинка — мама шла в сарай за дровами.

Штефан смотрел ей вслед, пока она не скрылась, а потом проговорил, таинственно понизив голос:

— А я в деревне коньки выменял — у Ма́тько Рыжего, за четыре ключика с дырками. Из ключиков можно здорово стрелять, только нужен гвоздь и хорошие спички…

Ергуш не знал, что такое коньки, но не спросил, чтоб не показать себя глупее Штефана. Он смутно догадывался, что это такая штука, на которой можно по снегу скользить. Подумав, он сказал:

— В деревне… Я там еще не бывал. Схожу, как подрасту.

— Там много домов, — пояснил Штефан. — А ребят-разбойников столько, что и не представишь… Пойдем кроликов посмотрим!

Ергуш принес из сарая лопату, начал расчищать дорожку к кроличьим клеткам. Он был необычайно сильный мальчик и тяжелой лопатой со снегом ворочал на удивление. Напрягаясь, откидывал снег, а длинная прядка светлых волос падала ему на лицо.

Клетки стояли в ряд на дощатом помосте. Через проволочные дверцы выглядывали серебристые и белые кролики с красными глазками, черными ушами и пятнами на мордочках; в некоторых клетках было по одному, в других — по два кролика. Они то принимались топать задними лапками, словно старались прогнать незнакомого им Штефана, то прятались за кучками сухой гороховой ботвы, которой Ергуш выстлал клетки, чтоб кроликам не зябнуть.

— Котиться не хотят, — с досадой сказал Ергуш. — Наверное, потому, что крольчата померзнуть могут. Вот весной — другое дело… Пойду сена принесу.

Он прошел через сарай и поднялся на сеновал, чтоб набрать сена в небольшую корзинку. На сеновале у трубы, на куче тряпья, спал озорной Хвостик. Свернулся клубком, мордочку по самые глаза спрятал под заднюю ногу. Он не двинулся с места, только открыл глаза и лукаво следил за размашистыми движениями Ергуша.

— Бездельник, — окликнул его Ергуш, — за что тебя только кормят?

Хвостик, пес не обидчивый, постучал хвостом по старому пиджаку, на котором устроился, и, зажмурив глаза, спокойно продолжал спать.

Ергуш с корзинкой сбежал во двор. Кролики оживились, они быстро задвигали носиками, подошли к дверцам клеток и принялись царапать лапками проволочную сетку. Торопили Ергуша — живей, мол, поворачивайся.

Ергуш раздал им по клочку сена, принес ведро воды, выколотил из мисочек грязный лед и наполнил их свежей водой. Кролики аппетитно хрупали пахучее сено, макали мордочки в миски.

— Ей-богу, отдам коньки за эту молодую крольчиху, — проговорил вдруг Штефан Фашанга, влюбленно глядя на белую самку с черным пятнышком на морде.

— Она очень дорогая, — сказал Ергуш. — Я ее люблю больше всех. Тащи коньки, посмотрим. У мамки спрошусь…

ДИКИЕ УТКИ

Снег несколько осел, слабый южный ветер сдул его с деревьев. Стало видно до самой дороги.

Пролетели по небу дикие утки, покружились над Ольховкой и опустились за Гатью на левый рукав речки. Вода там текла быстро и не замерзала.

Пришел Штефан с коньками, сказал:

— Утки сели на воду. Пойду позову пана лесничего!

Он положил коньки на подоконник в кухне и выбежал.

Ергуш смотрел за ним из окошка и видел, как Штефан бежит по накатанной дороге. Далеко внизу, за каменным мостом, краснела черепичная крыша дома. Ергуш и не знал, кто в том доме живет. Но раз Штево бежит туда, значит, это дом пана лесничего.

Ергуш занялся коньками. Вертел их в руках, разглядывал и никак не мог понять, как за них взяться.

— Вот эти железки и есть коньки, — сказал он маме.

— Смотри мне, ноги поломаешь! — ответила мама, латая порванную одежду.

Ергуш сообразил, что коньки надо как-то приладить к ногам. Примерил к ботинкам, но коньки вроде были велики.

В окно было видно — идет лесничий с ружьем. За ним семенит Штефан, бара́ница[2] на самых глазах. Чтоб видеть дорогу, Штефан сильно откидывал голову, отклонялся назад. Руки он грел в карманах.