Помоги проекту - поделись книгой:
Шон был похож на потерявшегося щенка, который вдруг оказался посреди скоростного шоссе. На стул он уселся так осторожненько, словно под ним лежала бомба. На нем была изрядно поношенная белая футболка и джинсы с расстегнутой ширинкой. Одевали его, скорее всего, люди из съемочной группы. В вырезе футболки клинышком виднелась татуировка в виде змейки, тянущейся к шее молодого человека. Похоже, он собирался сразить тут всех собравшихся, но самоуверенность слиняла с его лица, едва он вышел. Лицо было выбрито, но на щеках оставались клочки, нетронутые бритвой. Он был какой-то весь дерганый, но вряд ли что-нибудь глотал для куражу, скорее всего, не спал всю ночь. Интересно, слабые нервы или Шон в самом деле виноват?
Виноват. Там же сказано, разве нет?
Рот раскрыт. Весь на автопилоте.
– Добро пожаловать, Шон, на наше мероприятие!
Пауза. Но аплодисментов не слышно. Свое мнение публика сформировать успела.
– Шон, в кулуарах вы слышали обвинения в свой адрес. У вас есть что сказать в свою защиту?
– Все это неправда, – ответил Шон с сильным манчестерским акцентом.
Глаза его так и бегали – от Шеппарда к публике, снова к Шеппарду, снова к публике.
– Я никогда не стал бы изменять Саре. У нас ребенок.
Он резко повернулся и посмотрел на жену:
– Я люблю тебя. Сара, я люблю тебя. Я думал, ты это знаешь.
– Ничего я не знаю. И я была дурой, когда верила тебе.
«Понятно, все идет куда надо… – сказал себе Морган. – Твое самое любимое место. И нечего врать, что это не так».
Самое время повышать ставки. Именно этого хотят они. И он – тоже.
– Друг мой Шон, а что ты скажешь про эсэмэски у тебя в телефоне? Их обнаружила Сара, и я тоже собственными глазами видел эти эсэмэски.
Он говорил четко, с расстановкой.
– Ты хочешь сказать, что она лжет? А, Шон? Ты хочешь сказать, что и я лгу?
Шон слегка поежился.
– Нет, – сказал он.
– Так, значит, ты сейчас все нам объяснишь? Полагаю, эти сообщения ты посылал своей матери, так?
Смешки. Шеппард заглянул в шпаргалку. «ВИНОВЕН».
«Вот этого я всегда хотел в жизни… Сотни людей, зрители, невидимые за ярким светом ламп, и сотни тысяч у экранов телевизоров…»
– Я писал это Саре, – проговорил Шон совершенную нелепицу.
Может быть, он и в самом деле виновен? Пятьдесят на пятьдесят, ведь верно? Давай, сделай это!
Расхаживая взад и вперед по сцене, Шеппард вдруг резко повернулся лицом к Шону. Подошел к нему.
– Так, значит, эти тексты предназначались вашей верной супруге? Мм… да. Что-то тут не сходится, милый Шон. Концы с концами. Нет, не сходится. Зачем вы пришли сюда, на эту сцену, и лжете мне в лицо, а, Шон? Посмотрите туда, за моей спиной сидит много людей, и вы сейчас лжете каждому из них. Вы лжете каждому, Шон, кто смотрит эту передачу!
Шеппард приблизился, между ними оставалось лишь несколько сантиметров. Зрители просто балдели, когда он так делал, – у него это выходило столь искренне, столь непосредственно. Сотни пар глаз смотрели на него не отрываясь. А там, дальше, у экранов – и не сосчитать. И так всегда.
– Впрочем, знаете, что самое худшее? То, что вы лжете вот этой дамочке, которая сидит здесь рядом с вами. Интрижкой с нянькой вы ставите под удар отношения не только с ней, но и с вашим ребенком. Подумайте хорошенько, перед тем как дать нам ответ, Шон. Вспомните, с кем вы имеете дело, –
Шеппард улыбнулся в лицо Шону и только потом отодвинулся назад. Зал взорвался, поймав наживку.
– От Моргана Шеппарда ничто не укроется!
И тут все исчезло. И Шон, и Сара, и съемочная площадка.
Остался только сам Шеппард и его зрители, его обожаемые зрители. Это была та самая минута, когда он понимал, что никогда не сможет отказаться от своей роли.
Отречься от собственной души. Ведь он отнюдь не жаждал спасения.
17
Он так и не понял, что это было, но постарался убедить себя, что – дурной сон. Но, открыв глаза и увидев перед собой пятерых человек, запертых с ним в гостиничном номере, он снова упал духом. Чужие люди, которые чувствовали себя здесь почти как дома. Мэнди, Алан, Райан, Констанция и Та, что в наушниках. Оригинальная компания.
Лампы больно били в глаза, он изнывал от жажды. Жажды пилюль и чего-нибудь выпить; если он как можно скорее не раздобудет того или другого, а лучше и того и другого, все пропало. Полный абзац. От него не будет никакого толку.
Как долго он провалялся без сознания?
Шеппард попытался встать, но не смог. Мэнди протянула ему руку. Он ухватился, и девушка с неожиданной силой потянула и подняла его. Остальные же отшагнули, словно от прокаженного.
– Вы в порядке? – спросила Мэнди.
– Полагаю, среди вас нет ни врача, ни медсестры?
Шеппард потер ладонью затылок. Голова болела, особенно в том месте, которое он зашиб при падении.
Все молчали, только миссис Ахерн что-то бормотала себе под нос.
– Может быть, у вас жар? Присядьте, – сказала Мэнди, указывая на кровать.
Шеппард покачал головой:
– У меня мало времени. Это обычный обморок. Бывает.
– Что, вся жизнь в стиле рок-н-ролла, да? – сказал Алан.
Парировать Шеппард не смог. Он снова почувствовал, что сейчас отключится… нет, не отключится. Просто организм переходит на безопасный режим работы.
Где-то он недавно был… Ах да, Уинтер мертв… и что теперь? Он ничего не знает про людей в комнате, но это дело поправимое. Сейчас кажется абсолютно вероятным, что любой в этом номере способен убить Уинтера. Пятеро человек. Пятеро подозреваемых. Один – убийца. Прежде он думал, что это, скорее всего, мужчина, впрочем – не важно, по крайней мере пока. Он не специалист. Каждый может быть виновен, пока не доказано обратное.
«Ты еще не сообщил им…»
Придется. Единственный ключ, который у него есть, – это личность Уинтера. Но раскрыть ее можно постепенно и тем самым снизить нежелательные последствия. А вдруг эти люди тоже знали доктора Уинтера?
Он бросил взгляд на прикроватную тумбочку. А инструкция-то исчезла. Он осмотрелся: ага, вот она, Райан листает. Он снова посмотрел на тумбочку. На циферблат таймера. Понятно, в обмороке он пролежал пять минут.
Пять минут долой…
С тех пор как колесики завращались, каждая минута стирала грань между жизнью и смертью.
Нужно говорить. Но у него нет улик, он ничего нового не выяснил, тут можно наплести что угодно. Они, должно быть, наговорили ему кучу лжи.
И та женщина из красной комнаты, она все еще маячит на задворках сознания. В Париже. Кажется, стоит быстро обернуться – и можно ее застукать. Эх, вернуться бы туда опять, чтобы все это оказалось дурным сном. Пустые надежды… нет больше сил думать об этом.
Остальные постепенно вернулись к прежним занятиям. Алан все еще стоял у окна, уставившись в пространство. Констанция уткнулась в Библию и что-то бормотала под нос. Райан читал правила. Та, что в наушниках, пребывала в своем маленьком мирке. Одна лишь Мэнди озабоченно на него смотрела.
Шеппард отвел ее в сторонку, в нишу возле двери.
– Мне надо опросить всех. Разговаривать с ними. Нужно найти хоть что-нибудь, какую угодно зацепку… кто… кто мог убить его. И понять, почему мы оказались здесь.
– То есть устроить допрос?
– Да. И делать это нужно с глазу на глаз, но…
Шеппард бросил взгляд на дверь в ванную комнату.
– Мне кажется, здесь самое удобное место.
– Хорошо, – сказала Мэнди.
– Начать нужно с того, чтобы выяснить, кто есть кто, возможные мотивы и временны́е рамки.
Все это он усвоил из детективных романов.
– Остальные должны оставаться на правой стороне комнаты. Надо постараться сделать так, чтобы никто не мог нас слышать.
Сказать-то он сказал, но сам прекрасно понимал, что это невозможно. Вон как шевелятся уши Алана в другом конце комнаты, хотя он стоит к ним спиной. Каждое словечко, произнесенное кем бы то ни было, с легкостью услышат все, исключая разве что Констанцию, которая все бормочет про себя нечленораздельную чушь.
– Хорошо. С кем вы хотите поговорить в первую очередь?
– Может, с вами?
Мэнди улыбнулась. Той самой нервной улыбочкой, какую он видел на губах каждого, кто приходил к нему на телешоу. Глядя на эту улыбочку, невольно подумаешь, что человеку есть что скрывать. Впрочем, в лучах прожектора все стараются что-то скрыть.
Шеппард улыбнулся в ответ. И сейчас же понял, что он и в самом деле попробует. Да, он обманщик – жуткая пародия на сыщика… да, черт возьми, пародия на человека. Но он решился и сделает все, что в его силах, чтобы спасти их. Невиновных, конечно.
Потому что такого они не заслужили.
А останется время, попытается спасти и себя.
18
– В центре Лондона редко бываю, во всяком случае, по эту сторону реки, разве что если очень надо. Это все для туристов, им интересно, хочется все посмотреть, верно? Как только я сюда переехала, сразу поняла: это не для меня. Все эти люди вечно носятся туда и сюда с озабоченным видом, а на самом деле бездельничают, только под ногами путаются. Терпеть не могу.
Шеппард ее хорошо понимал. Здесь всегда было жутко суетливо. Он помнил, как еще ребенком в первый раз оказался на Оксфорд-стрит, он тогда даже представить не мог, что в мире так много народу.
– А прежде где вы жили?
– В Манчестере. Там гораздо спокойнее. Хотя это тоже большой город. А сюда я приехала в университет поступать и домой больше не вернулась.
– Лондон – город дорогой, как вы сводите концы с концами?
– Работаю барменшей в кофейне на вокзале Ватерлоо. Пытаюсь пристроиться на телевидение. Диплом защищала по журналистике, ищу место телеоператора – это совсем не то, что у вас. Зарплаты, в общем, хватает. Ну еще брат помогал да богатая тетушка, она меня очень любила, – ответила Мэнди.
В двух последних фразах она нарочно подчеркнула прошедшее время.
– Но все равно денежки скоро кончатся, и, если в ближайшее время ничего не произойдет, боюсь, придется вернуться обратно на север. Чтобы не потерять последние остатки. Возвращаться, конечно, не хочется. Центр я терпеть не могу, но тихие районы Лондона очень люблю. Там особая атмосфера, вы же понимаете. Там кажется, что в жизни все возможно.
Шеппард кивнул.
– А где вы живете?
– В Ислингтоне. Снимаю квартиру на троих с непризнанным актером и профессиональным наркоманом. Преуспевает только один из них. Догадываетесь кто? Времена тяжелые, но мы кое-как справляемся.
– Ну а что скажете о сегодняшнем дне? Можете рассказать, что было до того, как вы оказались здесь?
Мэнди немного подумала. Интересно, у нее те же ощущения, что и у него: словно пытаешься вспомнить сон? Кажется, вот сейчас все разложишь по полочкам, а сон ускользает, словно вода сквозь пальцы.
– В общем-то, все было почти так же, как и в любой другой день. Семьдесят третий автобус до Ватерлоо, время дурацкое. Было около восьми, но ведь в это время года на улицах все еще темень, сами понимаете. Я работаю в кофейне, на вокзале. Типа маленького отдельного киоска. Видели фильм с Мэттом Дэмоном, он там бежит как раз мимо нашей кафешки. Не помните, как называется?
– Мэнди, – сказал Шеппард.
Он ни на секунду не забывал о тикающем на прикроватной тумбочке таймере. А ему еще разбираться и разбираться.
– Простите, – сказала она. – В общем, ужасное место, в нем так тесно, повернуться негде. Места хватает только на два столика, но начальство втиснуло третий, на всякий случай. В общем, все было нормально, как обычно, до утреннего перерыва. А перерывы у меня все одинаковые, я всегда иду в Южный банк. Там очень мило. Люди все такие спокойные; в общем, там приятно. Сидишь себе, смотришь на Темзу, видишь Лондонский глаз, перед тобой весь город как на ладони. Совсем рядом, но все равно далеко. Я обычно хожу в кофейню «Нэнсиз», маленькая такая и независимая, сама по себе. Понимаю, смешно, но я терпеть не могу эти кофе-корпы. Нет, я вовсе не защищаю малый бизнес, просто мне их кофе не нравится.
– Южный банк отсюда довольно близко, – сказал Шеппард скорее про себя, чем обращаясь к Мэнди.
– Да, близко. Ну вот, помню, сидишь, смотришь себе на здание «Грейт-отеля». Ни за что бы не подумала… – Она умолкла.
– И что эта кофейня?
– Да, простите. Ну, я зашла, как обычно; молодой человек за стойкой сразу меня узнал, он знает меня довольно давно и помнит, что я обычно заказываю… ну вот, и он начинает для меня готовить. Там всегда очень тихо, и мне там всегда немного грустно. Это кафе маленькое, зато очень милое. Всего несколько столиков, но обычно они не заняты. Помню, этим утром сидело несколько человек, но совсем немного… Ну вот, – продолжала она, – молодой человек готовит мне кофе, а я тем временем иду в туалет, он у них там позади. День жаркий, и мне захотелось умыться. Закрылась изнутри, опустила стульчак, посмотрелась в зеркало. По такой жаре на голове – воронье гнездо; дай, думаю, поправлю прическу. Поставила сумочку на раковину, ищу заколку, как вдруг… что-то не то.
– Что именно? – спросил Шеппард.
Мэнди заглянула ему в лицо. Казалось, прежде чем ответить, она прикидывает: стоит говорить, имеет ли смысл? Можно было проявить интерес, но ему не захотелось. Пока ни в чем он не видел смысла.
– Я почувствовала запах… очень странный. Только почувствовала, сразу стала принюхиваться… не знаю… хотела понять, откуда этот запах. А он все сильней. Хорошо помню, даже в ноздрях было жарко. Мне кажется, пахло какой-то химией. А потом все поплыло перед глазами. А потом… в общем, после этого ничего не помню. Пока не увидела вас, прикованного к кровати.
Шеппард кивнул. Очень похоже на то, что случилось и с ним. Запах химии, жжение, потеря сознания.
– Скорее всего, вас усыпили газом. То есть
Поделиться книгой: