Помоги проекту - поделись книгой:
— Куда же ты, сука? А? — Золотарёв вытащил из ножен своего «дружбана», и тот вдруг завибрировал в его руке, словно ожил. Впрочем, возможно, эта вибрация произошла от мощного взрыва, раздавшегося где-то в километре отсюда.
Немец, лёжа на спине, отодвигался руками, с ужасом глядя на поблескивающее лезвие ножа.
— Что, гад, страшно умирать? — Золотарёв остановился перед фрицем. — А ну встать!
Немец замотал головой, видимо, догадавшись, что говорит ему русский, затем шустро перевернулся и, встав на четвереньки, опять попытался удрать. Им уже полностью владел дикий, безотчётный ужас перед смертью. Семён прыгнул на него и вонзил нож в спину фашиста. Тот пронзительно завизжал, но продолжал уползать, таща на себе Золотарёва.
«Какого хрена?» — Обескураженный Семён выдернул из его спины нож и воткнул его туда опять. Немец вновь взвизгнул и пополз быстрее. Стало даже жутковато оттого, что он не умирает и находит в себе силы двигаться. А ведь с виду казался даже хлипковатым.
Семён ещё раз выдернул и воткнул нож, взяв чуть левее. Немец упал и захрипел, но потом опять попытался ползти. Он почему-то никак не умирал!
«Да что же это, в самом деле? Заколдованный он, что ли?» — Семён выдернул нож и удивлённо посмотрел на его окровавленное лезвие.
«Раз есть кровь, значит, убить его можно. Надо добивать гада!»
Теперь он нанёс удар ближе к шее, и только после этого немец затих и остался лежать недвижимым.
Выдернув «Сёмку», Золотарёв несколько секунд смотрел на только что убитого им врага и вдруг ощутил омерзение и даже чувство стыда за то, что он по сути превратился в хищного зверя, которым владел самый худший из всех инстинктов. Животный инстинкт убийства!..
«Вот же что война с нами всеми делает… Превращает, зараза, в нелюдей… Мать её… И никуда ведь не денешься! Если не ты убьёшь, так убьют тебя…»
Семён поднялся и устало оглядел поле боя. Стало понятно, что позиция захвачена и драться больше не с кем. Всего лишь несколько немцев драпали по полю в сторону Самодуровки, остальные навсегда остались лежать здесь.
На востоке, над виднеющейся вдали рощицей, показался алый краешек солнца. Земное светило словно выглянуло из-за горизонта, чтобы утолить своё любопытство и узнать, что сейчас происходит на этой стороне планеты. Но уж лучше бы оно оставалось в неведении, потому что здесь по-прежнему шла жестокая, кровавая война, и люди продолжали убивать друг друга.
В стороне в траншее произошло какое-то оживление. Семён подошёл туда и увидел молодого немецкого солдата, лицо которого было белым от страха. Немец поднял руки и прижался спиной к стенке окопа, затравленно глядя на собравшихся вокруг него красноармейцев.
— Bitte nicht to ten,[7] — пролепетал дрожащим голосом фриц. — Bitte…
— Шо ты там лопочешь, немчура поганая? — Потапов шагнул к пленному и врезал ему кулаком в челюсть. — Поди, помирать не хочешь, да?
— Да в расход его, и всех делов, — предложил кто-то из красноармейцев.
— Как-то не по-людски это, — возразил Семён. Пленный уже вызывал у него чувство жалости — худой и лопоухий.
«А может, мобилизовали, не спросив разрешения? Мало ли… Ведь не все же они сами на фронт рвались? Не может же быть, что среди них нет нормальных людей…»
— Не по-людски, говоришь? — протиснулся к немцу Петров, на скулах которого играли желваки. — А они по-людски поступают, а?
Рядом на бруствере окопа появился Романцов.
— Что тут у вас? — Прищурив карие глаза, он быстро пробежался хмурым взглядом по лицам бойцов и, конечно же, сразу всё понял.
— Да вот, товарищ лейтенант. — Потапов кивнул на немца. — Думаем, что с ним делать.
— Есть предложение прикончить, — возбуждённо произнёс Петров.
— Предложение отпадает, — резко отрезал Романцов. — Мы, воины Красной Армии, не должны уподобляться фашистам. — Он чеканил каждое слово, будто произносил сейчас торжественную речь. — Убить без всякой жалости врага в бою — это одно, это правильно… Но убивать безоружного — это не по-советски. Всем понятно?
— Куда уж понятней, — проворчал раздосадованный Петров.
— Сегалов, передай пленного во второй взвод, — подумав, распорядился Романцов. — Всем остальным рассредоточиться. И не маячьте вы на бруствере, как мишени! — Он наклонился над одним из мёртвых немцев, коснулся пальцем пряжки чужого ремня и прочёл на ней надпись. — Гот мит унс. — Лейтенант распрямился во весь свой немалый рост. — Бог с нами!.. Слышал, Сегалов? Ну и где их бог? Что скажешь? Помог он им?
Сегалов неопределённо хмыкнул в ответ.
— Что и требовалось доказать, — заключил Романцов.
Глаза взводного повеселели. Он снял фуражку и погладил рукой коротко остриженную голову, а затем подмигнул пленному.
— Топай, фриц. Сейчас я твой бог…
Спрыгнув в траншею, Семён увидел перед собой Ильяса Давлетгиреева, лицо которого было забрызгано кровью.
— Еэх, хароший драка был, — радостно произнёс Ильяс, вытирая лезвие своего ножа куском ткани мышиного цвета, наверное, оторванного у кого-то из убитых фашистов.
— Ранен? — обеспокоено спросил Семён, оглядывая товарища.
— Нэт, цэлый. — Ильяс вытер рукой лицо и удивлённо посмотрел на кровь. — Это нэ мой кровь.
— Точно, не твоя?
— Нэт, нэ мой. — Чеченец криво усмехнулся. — Вражий…
Солнце уже взошло над горизонтом и теперь вовсю озаряло истерзанную боями, мёртвую Самодуровку. Картина была удручающей. От половины домов в селе остались обгоревшие развалины, а остальные походили на жалких, покалеченных беспризорников.
Семён представил, какая была жизнь в этом селе до войны, как здесь горланили по утрам петухи и мычали, требуя дойки, бурёнки, как гоняли лошадей в ночное бедовые хлопцы и вязали под песни снопы из срезанных колосьев ржи весёлые девки и бабы. Всё это, конечно же, было здесь, пока сюда не пришла страшная беда. А теперь село вообще опустело — загодя до начала сражения все местные жители со своей домашней животиной были отсюда эвакуированы.
«А сколько сейчас всего стоит таких вот опустевших и безжизненных сёл и деревень? — горестно подумал Золотарёв. — Должно быть, очень-очень много. Одни сожжены вместе с людьми карателями, другие полностью разрушены войной… А сколько ещё таких, что едва выживают и терпят великие страдания и унижения под кованым немецким сапогом?»
От этих мыслей его руки крепче сжали винтовку, а в душе заклокотала ярость.
«Ну ничего, ничего, скоро мы эту погань сковырнём с нашей родной земли и потом возродим все несчастные сёла и деревни, сделаем их ещё краше прежнего…»
Неожиданно в воздухе засвистело, и через пару секунд немецкая мина взорвалась, немного не долетев до траншеи, метрах в пятидесяти левее. Не успел развеяться дым от взрыва, как засвистела вторая мина, а за ней — ещё одна, и ещё. Они взрывались то перед траншеей, то позади неё, и было понятно, что огонь немцы переносят всё ближе и ближе к взводу Романцова.
Семён свернулся калачиком на дне окопа и закрыл руками голову. Всё его существо напряглось в ожидании взрыва, сжалось и приготовилось, зная по опыту, что это такое. И взрыв раздался где-то совсем рядом, оглушив и забросав Золотарёва комьями земли. Но через несколько секунд страх сменился бурной радостью.
«Жив!»
Семён приподнялся, сбрасывая с себя землю и убеждаясь, что его действительно не зацепило, а следующий взрыв был уже дальше и не так страшен. А потом мины стали взрываться на другом фланге батальона, снова приближаясь сюда, и в какой-то момент пришлось опять вжиматься в землю и после — радоваться, что не убило. Всё это походило на какую-то кошмарную игру которую могли придумать только взрослые. Правила в «игре» были простые — сумей выжить…
Помимо миномётного, из Самодуровки шёл и плотный пулемётный огонь. Судя по всему, фашисты, взбешённые потерей траншеи, решили отыграться яростным обстрелом. Ни о каком наступлении в лоб сейчас, естественно, не могло быть и речи, иначе легко можно было положить весь батальон.
— Да, теперь село с ходу не возьмём, — заключил расположившийся справа Потапов, отряхивая рукой гимнастёрку. — Без артиллерии лучше не соваться.
Обстрел продолжался минут пятнадцать, потом наступила тишина. А ещё минут через пять на позиции взвода появился ротный. Левый рукав его гимнастёрки был закатан по локоть, а запястье руки — перебинтовано.
Васильев подошёл к лейтенанту и что-то ему коротко сказал, махнув здоровой рукой на правый фланг, затем хлопнул Романцова по плечу и побежал по траншее в обратную сторону.
— Значит, так, бойцы! — громко объявил лейтенант. — Занимаем оборону вон на том пригорке. — Он показал на виднеющийся метрах в ста бугор с небольшим кустарником. — Роем окопы под углом в сорок пять градусов к основной траншее. Ротный сказал, что скоро будет поддержка артиллерией и танками. Наша задача — прикрывать правый фланг батальона, чтобы не допустить окружения. Вопросы и предложения есть?
Таковых не последовало.
— Тогда перебежками по двое — вперёд!..
Романцов сам вылез из траншеи и, пригнувшись, побежал в первой двойке.
То ли немцы не заметили передвижение взвода, то ли ещё что, но огонь в эту сторону они почему-то не открывали. Благополучно добравшись до указанного пригорка, бойцы тут же рьяно принялись окапываться. К счастью, земля была мягкой, и лезвие сапёрной лопатки входило в неё как нож в масло. Уже через каких-нибудь полчаса были отрыты отдельные ячейки для стрельбы лёжа, которые быстро продолжали углубляться, чтобы превратиться в полноценные окопы. Привычные к этой тяжёлой работе солдатские руки делали всё сноровисто, отточенными движениями…
Глава 3
Памирский рубеж
Весной Семён Золотарёв, едва ему стукнуло восемнадцать, был призван в пограничные войска НКВД СССР, и судьба забросила его сюда, на Памир, в Горно-Бадахшанскую автономную область.
Конечно, после родных курских равнин с холмами, которые только в детстве казались большими, Памир потрясал огромными, круглый год покрытыми снегом вершинами. От одного их вида у Семёна в первый месяц захватывало дух, но потом он постепенно привык к высокогорным пейзажам и даже стал испытывать к ним нежные чувства.
«Крыша мира» — так красиво называли эти горы местные жители, и лучшего названия, пожалуй, нельзя было придумать. Оно отражало всё величие Памира, а ещё таило в себе нечто неподвластное человеческому пониманию. Старики-памирцы говорили, что именно где-то здесь сокрыта мудрость всей планеты. Что ж, вполне возможно, так оно и было…
Он попал служить в отдельную Мургабскую пограничную комендатуру, которая дислоцировалась в кишлаке Мургаб. Это селение стояло на высоте 3600 метров над уровнем моря, у слияния рек Ак-Байтал и Мургаб, и через него проходил Памирский тракт — грунтовая дорога, соединявшая киргизский город Ош и административный центр Горно-Бадах-шанской автономной области город Хорог.
Потянулись нелёгкие пограничные будни: дежурства и наряды, охрана складов и КПЗ, где содержались задержанные нарушители и местные уголовники, хозяйственные работы (уборка конюшни, строительство и обустройство городка и многое другое). Несение гарнизонной службы, боевая, физическая и политическая подготовка чередовались с конными выездами к границе, длившимися порой по нескольку дней.
Понятное дело, в горах не было ни КСП, ни проволочных и прочих инженерных заграждений. Только кое-где были оборудованы примитивные наблюдательные пункты. Охрана границы осуществлялась в основном конными разъездами по 5–6 человек, которые выставляли дозоры, засады и секреты. Естественно, ко всему этому привлекалась маневренная группа комендатуры, помогая ловить контрабандистов и мелкие банды, просачивавшиеся из Афганистана.
Как всякий деревенский парень, Семён неплохо ездил верхом без седла, но теперь ему пришлось приноравливаться и к нормальной езде — с седлом и стременами. Впрочем, её он освоил быстро. В комендатуре ему достался тёмно-гнедой пятилетний жеребец по имени Зубр. Это был умный конь с покладистым характером, так что никаких проблем с новым товарищем не возникло. Они сразу подружились, и уже через несколько дней Золотарёв лихо носился на Зубре, изумляя тех, кто до службы вообще не имел дела с лошадью. Впрочем, последних в комендатуре были единицы — сюда старались подбирать уже владеющих верховой ездой…
Поначалу, конечно, было нелегко. В условиях высокогорья, где в воздухе пониженный уровень кислорода, нужны привычка и особая выносливость. Когда человек впервые восходит на высоту более двух километров и долго находится там, он испытывает болезненное состояние, которое возникает из-за кислородного голодания. На большой высоте начинает болеть голова, становятся «ватными» ноги, учащается дыхание, могут появиться тошнота и рвота, а также расстройство желудка, теряются сон и аппетит. Если не спуститься вниз, человек начинает походить на пьяного — он не может ясно мыслить и с трудом удерживает равновесие. Это так называемая «горная болезнь», и её «прелести» Семён прочувствовал на себе в полной мере. А чтобы смягчить её симптомы или избежать их вовсе, к горам нужно привыкать постепенно, давая организму возможность акклиматизироваться. Для этого новобранцы ежедневно поднимались в горы и спускались вниз, причём каждый раз высота подъёма увеличивалась.
Да и ходить целыми днями вверх-вниз по горным тропам с боевым снаряжением и тяжёлым вещмешком не так-то просто. И всё же, несмотря на все трудности службы, Семён гордился, что стал пограничником, как и его знаменитый односельчанин Григорий Кофанов, чьё имя в 1940 году присвоили 5-й заставе 17-го Тимковичского погранотряда. В селе Григорий работал трактористом, в 1937-м был призван в Красную Армию, за мужество получил орден Красной Звезды, а в 1939 году геройски погиб при выполнении боевой задачи на Западной границе. Семёну хотелось хоть немного походить на земляка…
Мургаб представлял собой селение с полусотней домиков, стоящих почти впритык друг к другу, с узкими проходами между дувалами[8]. В центре кишлака, возле маленькой площади, имелось два магазина: «Госторг» и «Таджикторг». Там же находились сельсовет, школа и чайхана. Все они были одноэтажными. А посреди площади, на постаменте, стоял бетонный Ленин высотой в человеческий рост.
Здания и постройки комендатуры располагались на возвышении, чуть в стороне от домиков местных жителей, и были обнесены высокой стеной — местами глинобитной, а местами сложенной из сцементированных камней. Всё это напоминало небольшую крепость, над которой возвышалась мачта радиостанции.
Поделиться книгой: