- Все, все, Шурочка! - со смехом уклоняется Дима.- Ну сказал, не б-буду!

- Болтун!

- Все! М-мир - дружба! Мир - дружба!

Дима выстреливает из окна окурком, отмахивает чуб-крылышко и подтягивает к себе пивную кружку.

По другому боку рыжей туристочки пристроился густобровый паренек с набегающей на толстые очки всклокоченной мокрой челкой,- тоже в свитере, но только в малиновом, с желтой росшивью по груди. Паренек двумя пальцами с золотым колечком подносит ко рту тонкую сигаретину, тянется к ней сложенными в трубочку пухлыми губами, как-то так старательно обжимает желтый бумажный мундштук, вдумчиво тянет и, подержав в себе дым, тоже вдумчиво выпускает, целясь струей в подвешенную над головой люстру.

Остальные двое сидят к Савоне спиной, и он видит только их затылки. Один с аккуратным пробором до самой макушки, на которой угнездился неприглаженный петушок, и все называют этого, с петушком, по фамилии Несветский. Затылок его соседа оброс цыганистыми завитками, набегающими на белый кантик синей футболки. Этот кучерявый, которого в разговоре тоже величали Димой, время от времени шарит смуглой ухватистой рукой по гитарному грифу, и клонясь к нему и прислушиваясь, что-то тихо и неразборчиво подрынькивает.

Савоня долго стоит в коридорчике перед ресторанной дверью, ждет, когда его заметят, и Дима в голубой куртке, наконец, натыкается на него глазами и нетерпеливо и обрадованно машет ему рукой.

- Давай, бать, с-сюда!

Савоня еще у порога стаскивает картуз, приглаживает волосы и, стараясь не топать, с опаской поглядывает на грудастую, опутанную по шее тремя рядами мониста буфетчицу, пробирается меж столиков тесными проходами.

- Ты куда, батя, з-запропал? - удивляется Дима-маленький.

- Куда ж мне пропадать? Пропадать некуда. В сенях и стоял.

- Понимаешь, р-разговор один есть.

- Дак и вот он я! - приободряется Савоня.

- Тут такое д-дело.- Выжимая из себя застрявшее слово, Дима-маленький трудно мигает веками.- Теплоход до утра никуда не пойдет, что-то там поломалось, п-понял?

- Отчего ж не понять,- смеется Савоня, переминаясь.- Ежели поломался, куда плыть, ясное дело.

Дима-маленький ловит Савоню за пуговицу на рубахе, притягивает к себе.

- Сколько дней плывем - то нельзя, это нельзя... Охота костерчик попалить. На воде, п-понял?

- Известное дело!

- А у тебя, говорят, лодка есть...

- На воде живем, как не быть! - еще больше оживляется Савоня.

- Значит, с-сорганизуешь?

- Это завсегда можем предоставить,- переминается Савоня, удерживаемый за пуговицу.

- А уху заделаем, как думаешь? - спрашивает другой Дима - Дима-большой.

Он поворачивает к Савоне крупное скуластое лицо в редких оспинах.

- Дак и уху...- соглашается Савоня.- Третьего дня я тут в одном месте сетки покидал, может, чего и зацепилось...

- Давай, бать, уважь,- удовлетворяется ответом Дима-большой и снова свешивает смоляный чуб над гитарным грифом.

- Ой, поехали, поехали, мальчики! - рыжая Шурочка нетерпеливо топочет под столом каблучками.- Рит, едем, да?

Очкастый паренек выпускает дым, неопределенно пожимает плечами, и Савоня только теперь догадывается, что это вовсе и не парень, а так чудно обстриженная девица.

- Это же чудо как здорово! - ликует Шурочка.- Несветский!

Кругленький, розовощекий, расположенный к ранней полноте Несветский, одетый в хороший серый пиджак с галстуком, устремляет взгляд за окно, изучает низко бегущие облака. На его аккуратной макушке настороженно вздрагивает петушок.

Телепатия, ух, телепатия,

У меня к тебе антипатия...

насмешливо напевает Дима-большой и, оборвав пение, хлопает Несветского по округло-женственной спине:

- Брось, кибернетик, умно задумываться! Дамы же просят!

- Поехали, поехали! - снова стучит каблучками Шурочка.

-- Да, но я договорился с капитаном насчет радиограммы.

У меня к тебе чувство скверное

Неспроста вызревало, наверное,

морщится Дима-большой.- По маме соскучился?

- Не в том дело...

- Все, бать, з-заррубили! - объявляет Дима-маленький и отпускает Савонину пуговицу.- П-пива хочешь?

- Это можно...- расплывается Савоня.

-- Тяни! И давай волоки сюда лодку.

Савоня стоя выпивает кружку, в поклоне благодарит и, зажав картуз под мышкой, спешит к выходу.

- Опять ты тут? - фыркнула ему вслед буфетчица, и от ее окрика Савоня втягивает голову.

6

Разлатую, заляпанную смолой Савонину посудину покачивает на вялой обессиленной волне в заводине позади дебаркадера. От нее тянет рогожным духом слежалой осоки, устилающей днище. Савоня, уперев весло по внешнему борту, удерживает лодку у скользких зеленых свай настила. На нем просторный, с чужого плеча, флотский бушлат с отвернутыми обшлагами и неполным комплектом латунных пуговиц, недостаток которых восполнен разнокалиберными пуговицами из гражданского обихода. Бушлат этот вместе с прочими пожитками гаечными ключами, подобранными на берегу бутылками, мережами и большим закопченным ведром - хранился в носовом отсеке, запиравшемся на щеколду.

Оба Димы спрыгивают в лодку, принимают рюкзак с провизией, закупленной в буфете, гитару, плащи, ловят взвизгивающую Шурочку, переносят голенастую Риту в коротких, выше колен, наутюженных брючках.

- А она выдержит? - опасливо спрашивает Рита, опускаясь на скамейку.

- Не боись, подруга! - одобряет ее Дима-большой.- Морские медленные воды не то, что рельсы в два ряда, верно, бать?

- Не-е! - подтверждает Савоня.- Лодка сухая, не течет. Я на ней по пятнадцать человек катал!

Последним с теплохода приходит Несветский в куцем плащике и темных очках, и Сaвоня, оттолкнув лодку, дергает пусковой шнур. Мотор бесстрастно отмалчивается, наконец, будто огрызнувшись на донимавшего его хозяина, сердито взгыркивает.

- Ой, обождите, обождите,- спохватывается Шурочка.- Вон Гойя Надцатый идет.- И, приставив ладошки ко рту, кричит: - Го-ша! Го-ша!

От погоста к дебаркадеру спускается по тропинке уже знакомый Савоне бородатый художник в белой панаме с желтым плоским сундучком через плечо. Он то и дело останавливается и, прикладывая ладошку к глазам, подолгу глядит на отдалившиеся силуэты погоста.

- А каракатица да задом пятится,- усмехается Дима-большой.

-- Гоша! - кричит Шурочка.- Ну скорей же!

Гойя Надцатый наконец улавливает окрики, и Савоня снова подправляет лодку к мосткам.

- Ты где делся? - кричит Дима-маленький.

- Да так, ходил все...- Промокшая панама свисает на глаза Гойи Надцатого увядшим безвольным лопухом.- Пописал немного...

- Ты что, еще не обедал?

- Да вот собираюсь...

- Брось, не ходи. Там одни щи. Имеется шанец ухи похлебать, п-понял?

- Ой, Гошенька, поедем!

- А как же теплоход?

- Ты чего, не знаешь? Ночевать будем.

- А в чем дело?

- Вызывают аварийный катер из Петрозаводска. У тебя есть г-гроши?

- Да найдутся...- Гойя Надцатый готовно копается в тесных карманах узких и мокрых техасских штанов.

- Давай дуй в буфет, бери бутылку и поехали.

- А не помешаю?

- Брось в-выпендриваться. Давай, рви за б-бутылкой. Мы ж на тебя не рассчитывали.

- Да, конечно... хорошо...- бормочет Гойя Надцатый, отдает этюдник и, по-верблюжьи отбрасывая в стороны широченные растоптанные кеды, шлепает по дощатому настилу к дебаркадеру. Возвращается он с пузатой бутылкой и полной панамой "Мишек на Севере", прыгает в лодку и, запыхавшись и радостно светясь, приседает на корточки против Савони.

- Ш-шампанское! - разочарованно изумляется Дима-маленький.- Пижон!

- Гоша, вы умница! - заступается Шурочка.- И идите ко мне, вам там неудобно.

Дима-большой отбирает у Гойи бутылку, которую тот, все еще прижимая к груди, встряхивает и разглядывает против солнца.

- Вода, вода, кругом вода-а...- насмешливо тянет он.- Ладно, на похмелку сойдет.

После нескольких рывков шнура мотор резво взвывает, и за кормой закипает коричневая от донного ила вода. Лодка, прошивая камыши, рвется от берега, лихо огибает причаленный к дебаркадеру теплоход, выбегает на вольную Онегу. Под высоко вскинутым носом хлестко плещет в днище встречная волна.

- Нынче ветерок! - Глаза Савони счастливо слезятся в сощуренных красноватых веках. Он надвигает поплотнее мичманку, пристегивает ее околышным ремешком и прибавляет газу. Лодка послушно рвется вперед, налетает на волны всем брюхом, разваливая их на обе стороны. Ветер тонким сверлом принимается сверлить уши, и все отворачивают воротники и натягивают капюшоны.

- Мухой будем! - смеется Савоня и, заметив, как Рита обхватывает руку Несветского, кричит: - Ты, милая, не бойся! То ли это волна? По такой волне у нас бабы сено с лугов возят. Копну нашвыряют и - поше-ел!

За рулем он по-детски возбужден и непоседлив, высматривая и выверяя дорогу, склоняется то к правому, то к левому борту. Корма под ним осела вровень с волнами, и кажется, будто сидит он вовсе не в лодке, а на гребне кипящего буруна, взбитого винтом.

- Всю жизнь на воде дак! Это теперь все с моторами. А допрежь того не знавали-и! Под парусом бегали, а то больше на весельках, на весельках! Савоня, пересиливая рев двигателя и всхлипы волн, выкрикивает слова с азартным оживлением, и в его неухоженной щетине взблескивают водяные брызги.- Я еще в мальцах бегал, дак, бывало, в праздники... Как вдарят в колокола, как почнут дилибомкать! На Спас-острове себе, в Усть-Яндоме себе колоколят! Да в Типиницах, да на Волкострове! Звону на всю Онегу! Ветер не ветер - и оттуда на звон плывут и отсюдова! Целыми деревнями. Из гостей да в гости!

Савоня наклоняется над бортом, глядит куда-то поверх волн и, поправив лодку чуть левее, пропускает мимо легкий белый катерок.

- А то ежели свадьба,- продолжает выкрикивать он.- Этим и вовсе волна нипочем! В одной лодке жених с невестою да с дружками, во второй сваты, а уж опосля еще лодок восемь-десять, сколь увяжутся. Гармошки ревут, а лодки все изукрашены, весла лентами повиты! Другой раз вот как волна взыграет, а бабы-девки знай себе олялешкают, да еще и поплясать норовят на волне-то! Я и сам так-от женился. Из Типиниц бабу свою привез.

От лодочного носа вдоль обоих бортов, будто крылья, взметаются пенистые хлопья, радугой вспыхивает пронизанная внезапным солнцем водяная пыль. Берег с дебаркадером и белым теплоходом быстро отдаляется, вот и совсем истаивает, и только шпили церквей все еще бегут по волнам.

Прямо по курсу неожиданно встает белая громада теплохода. Судно, погуркивая дизелями, источая из камбуза запах жареного лука, величаво проходит совсем близко от лодки, и становится слышно, как облепившие борта туристы поют дружным многопалубным хором "Долго будет Карелия сниться". Савоня кладет руль круто налево, облетает теплоход с кормы и, поравнявшись с носовыми иллюминаторами, ведет лодку метрах в десяти от борта. С теплоходного мостика раздается рупорный окрик:

- Эй, в лодке! Не балуй! Отваливай, отваливай!

- Это ты, Яковлевич? - радостно узнает голос Савоня.

- А-а! Привет! - отвечает рупор.- Кто там у причала?

- "Сусанин"! "Сусанин" стоит! - кричит в ладони Савоня.- Поломался, ночевать остается!

- Что там у них?

- Не знаю! За аварийным катером в Петрозаводск послали!

- Что они, сами не могут, что ли?

Туристы тоже что-то кричат лодке, машут руками, целятся фотоаппаратами.

Дима-большой, набрав из Гойиной панамы горсть конфет, бросает на палубу теплохода. Конфеты осыпают толпу, шлепают о борт, недолетевшие падают в воду. На палубе поднимается визг, смех, суматоха.

- Кинь еще! - просят на теплоходе.

Дима-большой начинает метать поштучно, выцеливая девчат.

- Давай сюда!

-- Кинь нам!

- А пиво б-будет? - кричит Дима-маленький.

- Чего? Громче!