Дьявольское биополе (сборник)

— Догнать, но не перегнать.

— А как?

— Держаться сзади.

Парнишка усмехнулся, но машину повел ловко и скоро. Через одну — две минуты мы уже ехали впритык к автобусу. На остановках я таращил глаза и прижимал стекла очков к глазам, боясь упустить женщину. Уже стало сумеречно, а фонари еще не зажгли. Белая шапка могла стать не белой, поскольку в темноте, как известно, все кошки серы; наверное, и песцы.

— Шеф, автобус будет ходить кругами.

— Человек выйдет, — нехотя сказал я.

— Кого — то ловим?

И тогда я догадался использовать его зоркие глаза. Коли нанял.

— Мастер, смотри выходящую женщину в белой меховой шапке.

— Украла?

— Что украла?

— Шапку — то меховую.

— Ну да. Почему и гонюсь.

«Москвич» сразу заурчал, словно овчарка, и пошел напористее; мне даже казалось, что он пригибается по — человечески. Мы уже неслись вровень с автобусом. Парнишка бросал взгляды на его стекла, высматривая белую шапку.

— Детективы люблю, — плотоядно поделился он.

Автомобиль вздрогнул, упершись в асфальт заклиненными колесами. Парень жал на тормоза, видимо, изо всех сил — иначе бы мы клюнули автобус. Но я уже ни на что не обращал внимания, потому что из передней двери вышла женщина в песцовой шапке. Сунув водителю пятерку, отложенную на книги, я покинул машину и осторожно пошел за ней.

Но тут произошло непредвиденное…

Сперва за моей спиной агрессивно хлопнула дверь. Потом мимо прогарцевал водитель, оказавшийся длинноногим и скорым. Он настиг женщину в считанные мгновения и заступил ей дорогу. Позабыв про портфель и солидные очки, я тоже припустил. На мой бег ушло больше мгновений, поэтому начала разговора я не услышал.

— Снимай шапку! — радостно требовал водитель.

— Ты пьяный или на учете? — возмущалась женщина.

— Сейчас органы подойдут, — пообещал парень.

— Пропусти! — взвизгнула женщина.

Органы, то есть я, уже подошли, вернее, подбежали.

— Заметает следы, — сказал мне водитель.

— Помогите избавиться от хулигана, — сказала тоже мне женщина.

— Молодой человек, отстаньте от гражданки! — сурово прикрикнул я, опасаясь, что шапку он сдернет с ее головы.

Очки водителя изумленно нависли над моими очками. Его глаза, плохо различаемые в сумерках, диковато чернели под стеклами. И тогда я подмигнул ему. Парень ответил смекалистым кивком.

— Дожили, что психи по улицам шляются, — бросила женщина мне как спасителю и пошла плывущей походкой; по крайней мере, ее белая шапка льдиной плыла в темном людском потоке.

— Расходимся по одному, — гнусаво шепнул я и поспешил за женщиной.

Она свернула в переулок. И тут же пропала. Ей было некуда деться, кроме как исчезнуть в обнаруженной мною проходной какого — то предприятия. Я заглянул: окошко бюро пропусков, турникет, охранница… Следовало выяснить название предприятия, дабы знать, где работает песцовая шапка.

— Как вы называетесь? — спросил я охранницу.

— А зачем вам? — хмуро насторожилась она.

Ни за что не скажет. В целях сохранения тайны. Я сообразил выйти из проходной и глянуть на фасад. Стеклянная доска мне сообщила, что это объединение «Прибор».

То есть как «Прибор»? На «Приборе» десять лет назад работал Анищин.

6

Думаю, что лица всех стариков одинаковы, на манер модных шапочек или сапожек. Потому что все наши лица выражают одно стариковское недоумение — куда она ушла, жизнь — то?

В молодости, лет в тридцать — сорок, я свое здоровье соблюдал строже. И не курил, и не переедал, и водицей холодной обливался. А теперь, когда, казалось бы, надо тем более следить за ним, я к здоровью равнодушен. А почему? Потому что мысли растопили мои убеждения молодости. Какая важность, сколько я проживу. Не сколько, а как?

Старики, между прочим, разные бывают. В том числе и старушки. Знавал я одну, семидесятилетнюю. С двумя внуками запросто сидела. На лыжах бегала километры. Раз в неделю уходила на ночь играть в покер. Шляпки носила моднейшие, отчего все оглядывались, поскольку ей по возрастному рангу положено было носить не шляпку, а платок оренбургский. А когда она вышла в юбочке по колено, то старухи наши плевали ей вслед, как ведьме.

Господи, давно ли я оттуда, из природы взялся? А уже пора туда, в природу, возвращаться.

Шел я из булочной с одним старичком моих лет. Разговорились. Он меня спрашивает: «Слыхал новость?» — «Какую?» — «Последнюю». — «Так теперь этих новостей больше, чем баранок в магазине». — «Родился пятимиллиардный человек!» — «Ну так поприветствуем его». — «Поприветствуем? Да теперь нам с тобой помирать надо». — «Почему же?» — «Освобождать место для шестого миллиарда…»

Чем больше живу, тем больше удивляюсь однообразию человеческой жизни. Люди делают одно и то же и решают одни и те же проблемы. И так поколение за поколением, человек за человеком.

Вот какое дело… Жил я себе, жил, и ниоткуда меня не исключали и не выгоняли. Не выгоняли ни с каких работ, ни из квартиры, даже из гостей никогда не выгоняли; не исключали ни из профсоюза, ни из школы, ни из техникума… И вдруг исключили из жизни: сразу, насовсем и ни за что… Хотя есть за что — за старость.

Пошел сегодня в магазин. Сметанки взять. То ли руки тряслись, то ли банка скользкая, но она, уже со сметаной, как щука, из рук вильнула и на пол. Вроде взрыва бомбы, стекла и сметана в разные стороны. Продавщица мне выдала: «Дед, дрыхнешь, что ли, на ходу?» Женщина, на которую попали сметанные брызги: «Если руки не держат, надо сидеть дома». Уборщица, пришедшая с ведром и тряпкой: «Гони, старый, рубль за уборку». Потом каждая еще добавила и повторила. Когда уходил, уборщица напомнила: «Тебе еще и от твоей бабки попадет».

А молодой бы кокнул банку? Посмеялись бы, и только.

Молодость ищет сложности, а старость — простоты.

Есть в исполкоме такая комиссия — по делам несовершеннолетних. А нужна и другая комиссия — комиссия по делам престарелых.

Вопрос самому себе: чего можно в моем возрасте ждать? А ведь поджидаю. Конечно, телефонного звоночка, внезапного письмеца или заблудшего гостя. Но ведь жду иного, серьезного и весьма переменчивого для моей судьбы. Ходил — ходил по комнате да и сообразил, чего я, старый мякиш, ожидаю…

Позвонят, я открою дверь, и войдет ко мне комиссия государственная, в очках и с портфелями. «Вы Иван Никандрович Анищин?» — «Я как таковой». — «Это вы прожили семьдесят лет на нашей земле?» — «Я, а то кто же». — «Это вы жили и при культе, и при волюнтаризме, и при застое?» — «Так точно, все пережил». — «Это вы накопили столь ценный житейский опыт?» — «Накопил полные закрома». — «Посему, Иван Никандрович, мы будем вас записывать три месяца и три дня…»

Слышу частенько, что старики охотно работают и надо их к труду привлекать. Да не работать они должны и не молодым помогать, а учить жизни и делиться опытом. Ибо каждый старик есть кладезь. Только умейте черпать.

Пусть все берет, но только не книги.

7

В плане — расследование даже маленьких дел я планировал — была строчка: «Позвонить на «Прибор»». Но коли я тут…

Охранница так кондово облапила мое удостоверение, что я затревожился: вернет ли? Сжимая его одной рукой, второй она сняла трубку и громко кого — то спросила:

— Тут следователь пришел. Пускать? Я вобрал голову в плечи и попробовал стать незаметным и тонким, как столбик турникета. Но все, кто здесь был, — группка парней, две девушки, женщина у окошка пропусков — уже повернули голову и уставились на меня. Еще бы — следователь. Почему я сжался?

Люди, насмотревшись телефильмов, ожидали увидеть энергичного, поджарого и обаятельного молодого человека. У турникета же стояло нечто противоположное: невысокое, пожилое, очкастое и слегка грязное; да еще в шапке с козырьком — почему — то этот козырек меня угнетал неуместностью на зимней шапке, хотя Лида утверждала, что так модно и мех тюлений. Я сжался, потому что охранница, в сущности, меня унижала. Что это за следователь, которого можно не пустить? А если бы я гнался за преступником?

Пальцы распрямились, вернули удостоверение и показали, что путь свободен. Я скоренько нашел отдел кадров. Молодой человек долго названивал, выясняя, работает ли кто — нибудь, знавший Анищина. Одного нашел.

Кадровик уступил свой кабинет: я не оперативник, мне протокол писать, поэтому нужен стол. Минут через пять пришел старичок, светлый, точно его спрессовали из сахара. Белые волосы, белая кожа и белый халат. Василий Игнатьевич Курятников.

— Жаль Ивана Никандровича, — вздохнул он, ибо весть о самоубийстве уже просочилась.

— Когда виделись в последний раз?

— Э — э, лет десять назад.

— Значит, вы не дружили?

— Нет, но последние годы работали бок о бок. Столь давняя информация большой ценности не имела. Впрочем, случалось, что мотивы преступления, или того же самоубийства, уходили в прошлое далеко, в самое детство.

— Что Анищин был за человек?

— Стеклодувом он был первосортным.

— А разве не мастером?

— Мастером в своем деле. Видели когда — нибудь работу стеклодува?

— Приходилось.

— Это же сказка! Но тяжело. Жарко, легкие работают, как мехи в кузне, и опять — таки искусство. Ивану Никандровичу поручали делать приборы редкие, соединяющие механику со стеклодувным делом. Расскажу историю…

Чем глубже в годы погружалась его память, тем сильнее он оживлялся. Туманные глаза посветлели; скулы, обтянутые тонкой и белой, как его халат, кожей, розово залоснились; равнодушные руки начали жестами помогать словам.

— Занимался отдел одной штучкой, назовем ее изделием. Не важно какое. Приходит Иван Никандрович к начальнику отдела и говорит вполне серьезно: мол, давайте это изделие я один разработаю. Начальник похихикал: у него над изделием двадцать научных работников корпят. С тем Иван Никандрович и отбыл. Прошел некий срок, и все происходит в обратном порядке. Начальник отдела является к Анищину и слезно просит помочь, сделать прибор, поскольку двадцать сотрудников с диссертациями весь срок упустили, а прибора нет как нет. Прибор для дела, поэтому Анищин ломаться не стал. Но и покуражиться стоило за промашку начальника. Поставил Иван Никандрович такое условие: деньги за изделие, между прочим, солидные, принесет сам начальник на квартиру и лично вручит жене Анищина. Так все и вышло: изделие сделал, и деньги начальник отдела принес.

Я помолчал, обдумывая, как рассказанная история объясняет характер человека и может ли все это иметь какое — то отношение к причинам самоубийства. У Анищина были золотые руки. Такие люди частенько начинали пить, в чем я не раз убеждался, и даже имел свою объясняющую теорию. Но мой опыт ничего не говорил о связи квалификации человека с самоубийством. Похоже, что Анищин был самолюбив. Но и самолюбие само по себе не могло подвигнуть на смерть.

— Василий Игнатьевич, какая у него была семья?

— Я только видел жену — покойницу.

— А родственники, друзья?..

— Иван Никандрович распахиваться не любил.

Если Анищин не любил распахиваться, то одиноким он был уже тогда. Одиночество, как и все на свете, бывает разным. Вся суть в том, почему человек одинок. Не может ужиться с людьми из — за паршивого характера, мешает стеснительность, занят всепоглощающим делом, или душит эгоизм? Но есть одиночество почти святое, идущее от самобытных убеждений и самостоятельности натуры. Я пока не знал причины одиночества Анищина и не был уверен, что именно оно привело его к самоубийству. Мне вспомнились одно — два дела, когда женщины покончили с собой от пустоты в жизни; правда, их покинули мужчины, что можно посчитать мотивом любовным.

— Дома у него бывали?

— Один раз, когда он только что въехал в однокомнатную квартиру.

— А после того, как Анищин ушел на пенсию?

— Не встречались. Правда, год назад он звонил, в гости приглашал, да я отказался.

— Что так?

— Да не по — людски приглашал. Не виделись мы с ним лет девять. И вдруг зовет, чтобы шел я тотчас. А ведь дело…

Иногда на меня накатывает жутчайшая философская хандра, когда мир кажется набором случайностей и, в сущности, хаосом. Эти случайности все незначительны и необязательны, но их так много и они так густо сплетены, что кажется, на судьбу влияет не только расположение звезд на небе, а и пылинка, севшая невзначай на волосок ресницы. Тогда — в жгучайшую хандру — допускаю, что я, сядь вторая пылинка на ресницу судьбы, мог бы не встретиться с Лидой и прожить жизнь с другой женщиной; что родился бы у нас сын, а не дочь Иринка; работал бы я библиотекарем, а не следователем…

Кто знает, как повернулась бы судьба Ивана Никандровича Анищина, сходи к нему в гости Василий Игнатьевич Курятников?

— Как считаете, почему Анищин решился на самоубийство?

— От несоответствия.

— То есть?

— Человек должен либо работать, либо помирать. Иван Никандрович — трудяга, вышел на пенсию и десять лет прожил втуне. Вот и заскок.

— От безделья, значит?

— Определенно.

Я с сомнением улыбнулся, ибо знаю людей, коим несть числа, которые не работали, а похаживали на работу, и жили себе, не умирая. Наверняка Анищин чем — то занимался, коли он золоторук…

Моя мысль споткнулась и замерла. Так с ней бывало перед новым поворотом или каким — то открытием. Тут важно не упустить того, на чем она споткнулась. Квалификация Анищина…

— Василий Игнатьевич, он был хорошим специалистом?

— Классным.

— Выходит, и зарабатывал прилично?

— Побольше другого начальника.

— Почему же существовал в бедности?

— Как это в бедности? — изумился Курятников и вскинул голову, отчего розовая шея стала длинной, как у птицы.

— Еды не было…

— Наверное, все съел.