Дьявольское биополе (сборник)

Станислав Родионов

Дьявольское биополе (сборник)

Медленное убийство

Мне, как следователю, приходится выступать на предприятиях и в жилконторах, в научно — исследовательских институтах и в учебных заведениях. Пропагандировать правовые знания. Стараюсь делать это серьезно и глубоко, отыскивая социальные закономерности и нравственные глубины. А зря. Потому что из зала мне кричат: «Расскажите про интересное преступление!»

Я рассказываю. Опять — таки выбирая истории типичные и со смыслом. Я говорю о низкой культуре как первопричине большинства преступлений, о пьянстве, вытекающем из того же бескультурья и дающем девяносто процентов телесных повреждений, хулиганств и убийств, о человеческой натуре и душе, о воспитании и нравственности.

Но меня слушают вполуха. Долго я не понимал этой людской прохладцы — ведь говорю о жизни, о главном, о сути…

Как — то проходил я ранним утром мимо только что открывшегося газетного киоска. Пожилой человек, видимо, пенсионер, отойдя метра на три, жадно просматривал газеты. К нему подскочил другой пенсионер, пока еще безгазетный. Между ними вышел скорый, какой — то просыпавшийся разговор. «Есть?» — «Есть». — «Что?» — «Замминистра оргию устроил». — «Про Берию есть?» — «Про Берию нет». Второго пенсионера удовлетворила и оргия — он ринулся к киоску.

В ближайшее же свое выступление я выдал историю о проститутке, которая вела досье на своих клиентов. Потом рассказал про мошенника, прилетевшего на «летающей тарелке». Затем про изнасилование, да еще с подробностями…

На следующий день трижды звонили прокурору и почти умоляли прислать с лекцией того «следователя в очках, который вчера выступал».

Иногда мне кажется, что вот на этом животно — любопытствующем уровне пишутся детективы. Или, скажем, так: не пишутся ли детективы только на информационном уровне? Рассказывают о преступлении, не показывая жизни. Авторы детективов следуют своей логической задумке, не обращая внимания на канву жизни. Они изучают уголовные дела, чтобы позаимствовать фабулу; а уголовные дела следовало бы изучать, чтобы проникнуть в душу человека. Поэтому описания преступлений в большинстве случаев оборачиваются невероятными историями, которые в жизни не происходят и не могут происходить. Ей — богу, детективы — это уголовная фантастика.

Не могу понять дикого и единственного интереса — кто убил? Ведь за каждым преступлением стоит социально — нравственная история во сто крат интереснее самого преступления. Какое дело ни возьми. Хотя бы законченное мною в прошлом месяце…

Делал я обыск у закоперщика крупной шайки расхитителей. Вдруг он вскочил со стула, бросился в ванную комнату и попытался что — то там сделать. Его догнали и начали простукивать кафель и раковины. Пока не заметили, что он жует. Бумагу. Вещественное доказательство! В конце концов выяснили, что он съел, как в худом детективе, письмо от любимой женщины. И открылась мне романтическая и крупная любовь, не имеющая никакого отношения к этой краже.

Но это так, к слову.

Я хочу рассказать о расследовании другого дела, рассказать на бумаге, потому что в своих лекциях не рискнул бы. Нет в нем моментов, щекочущих воображение и распаляющих любопытство. Вот только душу…

1

Телефон звонил, а я разглядывал его и думал: принес ли мне этот следовательский телефон хотя бы единожды приятную весть? Вызовы, нагоняи, угрозы, приказания и, в лучшем случае, информацию. Ну а сейчас?

— Товарищ Рябинин, дежурный по райотделу приветствует… Вы дневалите по прокуратуре?

— Дневалю.

— Пустяковый случай: старичок повесился. Машину высылаю.

Только я положил трубку, как телефон опять раззвонился, точно дежурный по райотделу не договорил. Или еще одна весточка вроде «старичок повесился»?

— Слушаю.

— Сергей Георгиевич, — спросил капитан Леденцов своим глуховатым, всегда далеким голосом, — вы дежурите по прокуратуре?

— Ага, дневалю.

— Происшествие, пустяковый случай…

— Небось старичок повесился?

— Откуда вы знаете?

— Интуиция.

— За вами заехать?

— Спасибо, не надо. Боря, а почему «пустяковый случай»?

— Наверное, без криминала.

Лукавил оперуполномоченный уголовного розыска; вернее, сам не понимал, отчего самоубийство отнес к пустяковому случаю. Потому что — старичок. Повесился бы директор завода или генерал, небось не назвал бы это пустяковым случаем…

Однокомнатная квартира залепила лицо стоялым воздухом. Я увидел труп старика на кровати, поискал глазами крюк или люстру. Но обрезанный хвост бельевой веревки торчал над кроватью, почти в изголовье, намертво привязанный к водопроводной трубе. Второй ее конец лежал на груди старика и обвивал шею петлей, уже кем — то ослабленной, как слишком тугой галстук. Старик не повесился, а удавился, лежа на кровати.

Леденцов протянул мне паспорт. Анищин Иван Никандрович, семьдесят лет. Интуиция уже шепнула успокоительно, что убийства здесь нет. Но опыт, вполне доверяя интуиции, все — таки был насторожен, ибо случалось всякое.

— Займись — ка соседями, — попросил я Леденцова. Удивила несовременная бедность. Деревянная кровать, по — моему изъеденная жучком; ветхий шкаф, в котором почти ничего не висело; голый пол без единого коврика или хотя бы половичка; крохотный телевизор из старых моделей, давно снятых с производства… Пачка «Огоньков». Настольная лампа, укрепленная на спинке кровати, при свете которой Анищин, видимо, читал «Огонек», — вместо абажура наверчена плотная бумага, пожелтевшая от накала лампочки. А выше темнели корешки старинных изданий: полки шли почти до потолка, скрашивая не только бедность квартиры, но и придавая самой смерти какую — то мудрость.

— Интересно, что это? — спросил я эксперта — криминалиста, увидев сооружение на стуле у изголовья, состоящее из стеклянной колбы, горлышка от бутылки и толстой проволоки.

— Самодельный кипятильник.

— Проще в чайнике…

Эксперт пожал плечами и кипятильник сфотографировал.

— Видимо, чтобы подогревать, не выходя на кухню, — предположил Марк Григорьевич, судебно — медицинский эксперт.

— Разве так далеко? — не понимал я.

— Если болят ноги… — задумался Марк Григорьевич.

Я осмотрел квартиру, как обязывал закон. Расположение мебели, состояние запоров окон и дверей, следы и отпечатки… Рядом с кухней была маленькая безоконная комнатка в три квадратных метра, которая меня восхитила: тисочки и электроплитка, всякие рубанки и фуганки, полки с инструментами и деталями… И все в хозяйском порядке, словно здесь жил другой человек, не позволивший бы себе соорудить кипятильник из бутылочного горлышка. Но эксперты скучали, не усматривая никаких признаков убийства, — они тоже обладали интуицией. Лишь понятые, две пожилые женщины, с молчаливым ужасом смотрели на удавленника. Они были правы, эти женщины — понятые. Убивают зачастую так внезапно, что жертва не успевает осознать свою гибель; если и без внезапности, то все равно у жертвы нет времени проникнуться чувством смерти; во всех случаях жертва до последней секунды надеется и в свою гибель не верит. Поэтому я думаю, что убитый не переживет и доли того, что переживает самоубийца, — добровольность смерти, ее неизбежность, страх и услужливое воображение, рисующее твой собственный труп… Марк Григорьевич давно торопил меня взглядом. Я подошел к кровати, и мы начали осмотр тела. Восковое, почти прозрачное лицо было таким маленьким, что я бы не удивился, если бы под пиджачком не оказалось никакого тела. Но оно желтело, как у мумии.

— Что это? — удивился я.

— Дистрофия.

— От чего?

— Скорее всего, от недоедания.

— Может, болезнь?

— При вскрытии узнаем.

Марк Григорьевич уже приготовился диктовать про стрингуляционную борозду и зрачки, про форму грудной клетки и трупные пятна… Но я смотрел на стол, где лежало пятьсот сорок семь рублей, обнаруженных в шкафу, в портфеле. Недоумение повело меня на кухню, которую я уже осмотрел, и в холодильник заглядывал, но ничему не удивился, потому что не видел тела старика. Впрочем, удивился: размеру холодильника, маленького, как коробка из — под шляпы.

Я распахнул его вновь — там стояла лишь полувысохшая банка с горчицей.

Мы работали. Марк Григорьевич диктовал свою часть протокола, криминалист тихо шуршал где — то под столом, понятые деревянно смотрели на обнаженный труп… А у меня стояла перед глазами сиротливая банка горчицы.

— Видимых телесных повреждений нет, кости лица и черепа на ощупь целы, — заключил судмедэксперт.

Поза и состояние трупа типичны для самоубийства, — добавил бы я. Анищин не удавился: он все — таки повесился, сунув голову в высокую петлю, и как бы лег в нее, касаясь кровати лишь пятками. Но зачем потребовалась петля этому изможденному телу, которое вскоре умерло бы само по себе от истощения?

Вернулся Леденцов.

— Сергей Георгиевич, Анищин выходил на улицу очень редко, а последнее время вообще не выходил. Ни с кем в доме не знался. Про его родственников никто не знает.

— Ни родственников, ни друзей, ни знакомых?

— Видели, как к нему похаживала какая — то женщина.

И Леденцов протянул мне бумажку с фамилией и номером телефона квартиры свидетельницы.

— Вот так находка, — сказал криминалист, выползая из — под кровати.

Он передал мне три толстых блокнота в полихлорвиниловых обложках. Я открыл один и на первой странице прочел крупное заглавие: «Дневник Анищина Ивана Никандровича для текущих мыслей». Почему блокноты лежали под кроватью? Я догадался… Они не лежали под кроватью, они лежали на кровати, оставленные Анищиным для того человека, который придет к трупу. Может быть, для меня, для следователя. За кровать дневники свалились при конвульсиях. В них и ответ. Впрочем, я немало перечитал дневников самоубийц и преступников, в которых ничего, кроме пустячных описаний, не было.

2

О моем постарении мне стало известно задолго до пенсии. В бане узнал. Сижу однажды на лавке, в мыле да в пене, и думаю: чего — то никто не просит спину потереть? Вздохнул и смекнул. Стар я стал, просить меня теперь неудобно.

Я ничем в жизни не пользовался. Ни в дома отдыха не ездил, ни в пансионаты, ни на курорты… А в душе жил червячок надежды. Мол, предложат. Мол, Иван Никандрович, мы заметили вашу скромность — и вот вам путевка в санаторий с дамским названием «Жемчужина». А когда пошел на пенсию, то мне даже приснился председатель нашего профкома, говоривший: мол, Иван Никандрввич, мы оценили вашу скромность и посему вручаем путевку прямо в Карловы Вары…

Но все не предлагают и не предлагают.

Говорят, что старики впадают в детство. А во что же им еще впадать? Самое интересное, самое хорошее и самое свежее было в детстве. Все же остальное не дало душе столь сильных впечатлений. Не потому ли ум все это оставляет в небрежении и возвращается к первому, к хорошему?..

Она сказала, что я живу с каким — то удивленным лицом. А я и верно удивлен, и этого удивления во мне все прибывает. Удивлен, что так скоро прошла жизнь.

Прочел, что вечная жизнь стала бы мукой. Вот бы помучиться. Мир — то неисчерпаем, посему и жить вечно было бы интересно. И еще прочел у того же автора, что вечная жизнь преградила бы дорогу прогрессу. Это уже прямая дурь, поскольку с годами человек умнеет и делается добрее. Так неужели мудрые и добрые люди препятствовали бы прогрессу? Уж наверняка бы не стало войн и жестокостей. Отец мне рассказывал, что перед революцией многие казаки отказывались бить и разгонять народ. А причина? Казаки были в годах, поскольку молодые сидели в окопах.

Какие первые признаки старости? Нет, не морщины и не вставные зубы, не боль в пояснице и не седые волосы… А ощущение, что, скажем, эту вещь раньше ты воспринимал иначе. Другое восприятие, вот он, верный признак старости.

Бывают дни воспарения духа.

Я с полчаса массировал непослушную ногу, чтобы не приволакивалась; пусть приволакивается, но далеко не отстает. И еще с полчаса делал гимнастику, шут ее знает по какой системе. Побрился дважды, чтобы ни пучочка не осталось, чтобы впалость щек намекала на умеренность. Лицо тоже помассировал: говорят, что продольные морщины от старости, а поперечные от ума. Душ принял почти холодный для бодрости. Позавтракал одним апельсином и одним стаканом чая. Надел костюм цвета обожженной глины, коричневый галстук и кофейные туфли. Никаких лет! И вышел на улицу, в наш скверик.

Бывают все — таки дни воспарения духа. Женщина лет тридцати, миловидная и чем — то похожая на жену — покойницу. Сидела на скамейке и смотрела на меня. И улыбалась. Мое дурное сердце ёкнуло, и я подошел чтобы сесть рядом. Но места не было. Женщина улыбнулась еще нежнее, поскольку воспарение духа, поднялась и сказала:

— Садись, папаша.

Говорят, что старик не следит за собой… А для чего? Женщины на него не смотрят, мыслями его никто не интересуется, о жизни его не расспрашивают… Кто знает, о чем старики думают, куда идут и зачем живут? Так для чего старику следить за собой и для кого? Для себя? Эка роскошь.

Сегодня прямо зуд какой — то: хочется написать кому — нибудь письмо. Ей не буду, а редкие друзья мои приятели давно в другом мире. Хоть английской королеве пиши. Конечно, теперь за это не посадят, но и королева не ответит.

3

За мной числилось шесть следственных дел различной срочности и трудности; самоубийство же Анищина, седьмое, было самым простеньким. Однако я взялся за него сразу, точно истекал положенный двухмесячный срок. Возможно, меня поторопил судмедэксперт, позвонивший в день вскрытия трупа. Серьезных болезней и телесных повреждений у Анищина не было, что подтверждало версию самоубийства, но Марк Григорьевич задал беспокойный вопрос: кто будет хоронить?

Однажды убитая девушка месяц пролежала в холодильнике морга. Мне звонили и названивали, ибо труп я не отдавал студентам — медикам, а хоронить было некому. Я искал родственников. Странное это состояние, когда чувствуешь себя родителем, братом, кумом — сватом убитого брошенного человека, которого ты не знал и живым никогда не видел. Мое неуправляемое воображение, гулявшее само по себе вроде той самой кошки, представляло высохшего Анищина, брошенного родственниками, знакомыми и государством. Допустим, родственников и знакомых у него нет, но оставалось государство. В моем лице. Поэтому я, где раздвинув, где ужав свои планы, тотчас начал следствие. И сегодня ждал свидетельницу, которая сказала Леденцову про женщину. Да вот что — то в назначенное время она не пришла.

Сколько я расследовал самоубийств? Пожалуй, одно дело в производстве всегда имелось. Стыдливая статистика не любит подсчитывать уголовные преступления, а самоубийства тем паче, полагая, что они бросают уж слишком черную тень на наш образ жизни. Но статистика зря опасается. Мне трудно вспомнить дело, когда человек покончил бы с собой по гражданским или политическим мотивам. Девяносто процентов самоубийств, уж поверьте мне, происходит по трем причинам: семейные неурядицы, пьянство или неудачная любовь. Эти мотивы я примеривал к Анищину. Семейные неурядицы, но у него не было семьи. Любовь, но он староват для таких диких страстей. Пьянство. Но он не пил, что было видно по трупу, да и вскрытие алкогольных изменений на нашло.

Я поправил очки, отгоняя этим движением навязчивость мыслей. Зачем искать, когда папка уголовного дела о самоубийстве гражданина Анищина вздулась от его дневников. Там все, в них все.

К концу рабочего дня в кабинет вошла старушка с невероятной тяжестью в руках и упрекнула: — Мог бы и навестить. Как — никак мне под семьдесят.

— Почему опоздали? — отразил я атаку.

— За свежей треской простояла.

— Тут и семьдесят лет не помеха?

— Треску разберут, а этому Анищину теперь никакое следствие не поможет.

И то верно. Не снимая платка, она выпростала из — под него уши и в оправдание добавила вторую причину, почти магическую:

— Дефицит.

— Теперь все на дефицит валят, — буркнул я, разумеется, ни к чему.

— Из — за этого дефицита и жизнь безобразная.

— Дарья Никифоровна, — я изучал ее паспорт, — а были у нас времена без дефицита?

— Как же! При Сталине полки не пустовали.

— Ну, а жизнь?

— И жизнь была соответственная.

— Неправда, Дарья Никифоровна. Я ту жизнь захватил. Полки, как вы говорите, не пустовали, а жизнь была безобразной.

Свободных разговоров на допросах я не отрицаю, даже наоборот, коли они помогают раскрыть человека либо интересны сами по себе. Но спорить с бабушкой о хорошем ее царе то же самое, что переубеждать верующего. Кажется, давно вывел один крепкий закон: с думающим спорь до хрипоты, с верующим молчи до немоты. Мне бы установить в кабинете какой — нибудь хитрый японский компьютер, соединенный со стулом, который, как заговорю не по делу, шарахнул бы меня электричеством.

— Дарья Никифоровна, я хочу расспросить вас про Анищина…

— Про него весь наш дом друг друга расспрашивает.

— Что же, поступок его удивил?

— Еще бы не удивил, коли смерть наглая.

— Как понимать «наглая»?

— Поскольку удушенник и дело это темное.

— В каком смысле?