Слова и жесты

XVI – это из Джойса. Шестнадцатая глава «Улисса», в которой герои добираются до портового кабака. У них четыре часа ночи, глаза слипаются, они устали, разговор не клеится. Уже очевидно, что Телемах не опознал Одиссея, да и Одиссей оказался не таким уж героическим, как мы надеялись в начале. Everyone man. Всего лишь.

И вот в этом портовом дешевом кабаке появляется моряк, который говорит, что-то говорит, рассказывает какие-то истории, кружит эту речь, сваливает ее, комкает месиво из слов. И у него есть татуировка – XVI.

В комментариях к этой главе переводчик пишет, что в XIX веке такая татуировка была знаком гомосексуалистов, и таким образом этот герой, очевидно, гей. Плеть, ром и содомия – единственные традиции Королевского флота. Но мне кажется, что переводчик не прав. Это число шестнадцать, вытатуированное у моряка, просто обозначает, что он и есть рассказчик этой главы. Он ее тело. Глава эта странная, слова путаются, никак между собой не складываются. Это глава, как пишет переводчик, с анти-речью, с анти-текстом. Чем же тогда этот косноязычный моряк плох как рассказчик? Как раз такой и нужен – говорит с трудом, формулирует без логики и правил. Почему бы всей этой главе не быть татуировкой на его теле? Синей, расползшейся, неграмотной татуировкой, набитой во время шторма в пьяном угаре.

В общем, когда я делал свою XVI, я превращал себя в хороший текст.

А когда меня спрашивают про перевернутую звезду и свастику, я чаще всего отвечаю, что это знак свободы. Вот вам два самых страшных символа западной цивилизации на моей груди. Фашистская свастика и звезда антихриста. Одна про идеологию, другая про религию. Одна про очищение крови путем уничтожениях всех, кто тебе не близок (возлюби же ближнего, как самого себя, а если не можешь, уничтожь и возлюби тех, кто остался), другая про подчинение без сомнения, про умножение вины. Обе про машину по созданию виновности. Ты виноват по рождению.

И я их смешиваю в красивом узоре. Но удивительно, они не дают плюса, хотя, казалось бы, минус на минус должны давать плюс, а эти два обращаются в пустоту. Это такая дыра у меня на груди, которую большинство не хочет замечать. Люди видят этот знак и отворачиваются. Когда я прихожу на пляж или переодеваюсь в бассейне – люди не видят меня. Эта пустота распространяется на все мое тело. Не замечая знака, им приходится не замечать и моего существования – и тогда я могу делать все, что хочу. Вообще все.

Я стою под струями теплой воды и при помощи геля смываю с себя Витькин запах. На самом деле я не пахну им, это исключительно работа мозга – слышать везде его запах. Я помню, как однажды я обедал, и там сидела пара, и он наклонился к ней так, что я вдруг увидел себя на его месте, как я наклоняюсь к Витьке, и тут же почувствовал его запах.

Вода теплая и приятная, напор такой, что я чувствую свое тело – оно ясное, как стекло. Я поднимаюсь на пальцах максимально высоко и не боюсь поскользнуться. Так крепко я чувствую кафель, так уверенно распределен вес. Есть во всем этом какое-то изначальное ощущение цельности.

Я вспоминаю свой сегодняшний сон. Мне снилось море. Я плавал в море где-то далеко от берега, берег тянулся тонкой желтой полоской по краю синевы, а над ним возвышались серо-зеленые скалы с деревьями, кажется, соснами. Похоже было на расческу с выломанными зубьями.

Было очень тепло. Яркое солнце слепило. Соленая вода пахла йодом и затекала в рот. Ощущение какой-то безграничной свободы под ногами. У меня было чувство, что я знаю, как глубоко подо мной дно и как широко вокруг меня море. Я был радаром или сонаром, который видит все вокруг. Я выныривал из-под воды на поверхность, переворачивался и снова нырял куда-то вниз глубоко-глубоко, а потом, когда воздух кончался совсем и легкие начинали гореть, стремительно мчался вверх к тонкой пленке, которая отделяла меня от воздуха. И вдруг рядом со мной из воды вынырнули дельфины. Четыре или пять. Они плавали вокруг меня, позволяли себя гладить и чесать им языки, я почему-то помнил во сне, что им это нравится, мы играли с ними, и они болтали о чем-то своем, и мне казалось, что я разбираю за этими звуками радостный смех. Я проснулся от того, что плакал.

Последний раз до этого я плакал за день до похорон. Мне приснилась мама. Она попросила меня не ругаться с ее бизнес-партнерами, которых я ненавидел. Мама знала о моих чувствах, и перед, и после просила не превращать ее похороны в скандал. Хотя мне очень хотелось. Ни один человек не заслуживает такого. Чтобы о нем после смерти говорили такие пустые и глупые слова. Это было так противно – вот эти пустые, ничего не значащие, шаблонные слова. Весь этот пустой ритуал. Бессмысленный, но так четко выполняемый. Как будто это что-то значит. Как будто это зачем-то нужно.

Мне очень хотелось что-то с этим сделать, но ничего, кроме насилия: пойти закрыть дверь в ресторан, забаррикадировать все выходы, а потом методично убить их всех, тем что попадет под руку – в голову как-то не приходило.

Поэтому я отсидел положенные час или полтора, а когда все выпили достаточно – ушел.

Был прохладный вечер, и я не стал брать такси, а немного прогулялся. Я шел, и вместо ярости лились слезы. Когда на улице никого, кто бы меня увидел, не было – я тихо скулил.

Потом я думал о том, как возникает ощущение унижения и почему я его терпел.

Это было унизительно. Но что в этом было унизительного, ведь, похоже, никто, кроме, меня этого не чувствовал. И почему тогда я это терпел? Чем оправдывал свое вот это терпение? Чем объяснял?

Как я сам себя оправдал в своих глазах?

Я думал о Маше. О том, как хорошо, что она не видела меня таким.

И о том, что она не оценила, если бы я рассказал ей эту историю. «Я понимаю, что я тебе дорога, – сказала бы она, – но постарайся впредь избавить меня от подобных признаний».

Я стою под душем. На лице очищающая маска, которая сужает поры, а сам я чищу зубы. Черная зубная паста и электрическая зубная щетка. Мне очень радостно, когда я чищу зубы всем этим. Мне кажется это очень забавным – черная зубная паста и жужжащая и кружащая зубная щетка. Я иногда, глядя на себя в зеркало, после того как почищу зубы, выпускаю эту черную массу, которая получается, пока чистишь зубы, изо рта. Она, смешанная со слюной, вытекает на подбородок, капает на грудь, а я в этот момент представляю себя героем из фильмов про зомби, которого вот только что укусили, и он еще минуту назад был спокойным, а теперь превратился в агрессивного мертвеца. Сначала изо рта пошла пена, потом налились глаза кровью, потом он распахивает ярко-красный рот и кидается в сторону камеры.

Я бреюсь. Под подбородком есть два труднодоступных места, приходиться выворачивать руки, оттягивать кожу, чтобы быть чисто выбритым. Протираю лицо тоником и наношу легкий увлажняющий крем с витамином Е и всякими антиоксидантами. Косметика – это то, чем занимается Маша, у нее есть супердисконтная сверхнакопительная карта самого большого косметическо-парфюмерного супермаркета мира и вселенной, и она закупает сразу на все и сразу на всех. За это ей выдают подарки, бонусы, презенты. Она тестирует на себе разные штуки, а потом объясняет Витьке, как этим пользоваться и в каких случаях. Если что, все вопросы к нему.

Выбор парфюма. Я стою голый на теплом кафеле и украдкой рассматриваю себя в зеркало. Но на самом деле я выбираю парфюм. Сейчас уже вечер. Который по нашим планам плавно перетечет в ночь и завершится, скорее всего, утром. Если и наносить парфюм, то такой, который бы выдержал всю ночь и еще немного следующего дня. Надо брать что-то убойное.

Kenzo, Miyake или даже Comme des Garçons точно не подойдут. При всей моей любви к вам, дорогие японцы, вы не справитесь. Я знаю. От вас не останется и следа на середине этого пути.

Я выбираю между Sahara Noir Тома Форда и Opium Black Ива Сен-Лорана. Они оба женские, но какая разница. Машка почти каждый день ходит в Чернилах Lalique, а более мужского парфюма в мире нет. Кто вообще, кроме Фрейда, думает, что анатомия – это судьба?

В конце концов, через пять минут колебаний, я выбираю стандартный Fahrenheit Dior. Пусть будет кожа и бензин.

Я знаю, что у мужчин обоняние хуже, чем у женщин – и нет ничего хуже, чем мужчина, который этого не знает. А «Фаренгейт» сделан так, что, даже когда его много, слух он не режет. Да и лето еще, чтобы переходить на тяжелые зимние запахи.

Я возвращаюсь в комнату, в коридоре горит свет, и этого света достаточно, чтобы найти одежду. Черные боксеры. Тонкие серые носки. Я нахожу белую рубаху, сшитую на заказ. Достаю темно-серый, почти черный, костюм: приталенный пиджак с лацканами, как у смокинга, и одной пуговицей, несколько галстуков, тонкие и средней толщины, различные оттенки серого. Есть блестящие, как змеиная кожа, есть матовые. Простой черный ремень. Долго выбираю запонки. У меня есть серебряные запонки с красивым геометрическим узором, есть винтажные, тусклые, оставшиеся от отца. Массивные, круглые, похожие на греческую камею с фигурой белки посередине. Подумав, беру одну с белкой, вторую с узором.

Я вспоминаю, как ходил по городу в поисках ткани для этого костюма. Я точно знал, что я хочу, но нигде не мог найти нужного качества и цвета. Она должна быть темно-серой, но не черной. Она должна быть тонкая и достаточно легкая, но не из тех, про которые продавцы с придыханием рассказывают, что-то вроде: «Что вы, что вы – это же Super 100, – или как правильно это называется? – эта ткань производится только в одном месте в Италии из супершерсти суперспециальных суперовец, которые пьют росу и питаются тысячелетним папоротником в цвету». Вот эта тупая легендарная маркетинговая херня. Нет.

И она должна быть матовая – потому что ничто так не дешевит, как искра в мужском костюме.

Я ходил несколько месяцев и обошел все, что только можно, когда я отчаялся найти, Витька привез мне из Италии. Причем именно то, что было нужно, благо я рассказал ему про эту ткань все.

С красным подкладом было легче. Хотя и здесь пришлось потратить время. Хороший «викторианский красный» или как у японских кимоно середины XIX века.

Совсем легко было сделать пуговицы. Мастерская сделала мне комплект пуговиц из кости, покрытых красным (с легкой рыжинкой) лаком, за три дня. Ну а дальше дело техники. Через две недели, три примерки и бутылки «Вдовы Клико» Саша сшила мне отличный костюм.

Она великая портниха (и не очень удачливый дизайнер, будем честными), и если ее заинтересовать, то можно получить прекрасную вещь. Но как только ей надоедает – можно опускать руки, она больше не возьмется.

Галстук. Я выбираю черный шелковый в широкую темно-серую полоску наискось. Серый на тон темнее костюма. Настолько темный, что галстук почти муаровый.

Туфли с круглым носком. Черные. Кожаные. Со шнурками. Протираю их мягкой тряпочкой. Смотрю на себя в зеркало.

Я осторожно, чтобы ничего не задеть, пробираюсь в спальню. Оперевшись коленом на кровать, наклоняюсь над Витькой и целую его в то нежное место, где шея уже кончилась, а ключица только-только началась. Он шевелится и произносит что-то невнятное. От него пахнет немного потом: кожей, солью, морем, ванилью. Я нюхаю его за ухом. Там тепло и запах чуть ярче. Я запоминаю.

В прихожей я смотрю на себя в зеркало, беру ключи, телефон, вытаскиваю из портмоне небольшую сумму наличкой и несколько карт, перекладываю все в картхолдер, протираю темные очки и осторожно выхожу за дверь.

Меня зовут Константин. Мне двадцать пять лет.

2

Звонит Тема.

– Ты где? Не занят? Приезжай, мне, кажется, нужна помощь.

Тема сидит в «Макдоналдсе» напротив вокзала. Это отдельно стоящее двухэтажное здание. Построенное где-то после нулевых в турецко-римском стиле: вроде с колоннами и портиками, но какое-то все поддельное и дешевое. На втором этаже панорамные окна. Мокрый темный асфальт отражает свет этих окон, желтое пятно вывески и красных автомобильных фонарей. Группами расположены подростки в модных полуспортивных костюмах. Пара бомжей полулежит на ступеньках.

В некотором смысле это напоминает картину из жизни древнего Рима, как его представляли себе французы до импрессионизма. «Клятва Горациев» Давида, может быть.

Я вижу Тему. Он сидит у окна за столиком. Один. Я поднимаюсь к нему по изогнутой лестнице. На стенах какие-то нелепые картинки с арлекинами, гимнастами, девочками на шарах и лошадками с такими штуками из перьев на голове. Выполненные эти рисунки уже как раз в духе Тулуз-Лотрека. Но не такие интересные. Как будто это такой кастрированный Тулуз-Лотрек, смирившийся с судьбой. Лавирую между некрасивых людей, ловлю на себе взгляды. Заинтересованные у девочек-подростков и злые у их мальчиков.

На столе перед Темой стоит поднос, на подносе картошка, гамбургер, какие-то кусочки чего-то жареного и большой стакан с кока-колой.

От кока-колы пахнет алкоголем.

Гамбургер, картошка и кусочки не тронуты. Соусы в индивидуальной упаковке все раскрыты, но тоже целые.

– Что ты здесь делаешь? Что случилось? – я очень удивлен. «Макдоналдс» – это последнее место, где можно встретить Тему. Это последнее место, куда он может зайти по собственной воле. Его отвращение к «Макдоналдсу» настолько сильное, что он даже в туалет сюда не заходит.

Тема журналист. Причем очень хороший. Во всяком случае, он единственный, кого я знаю, кто зарабатывает только письмом. У него острый ум и хороший вкус в одежде, еде и девушках; встреча в «Макдоналдсе» – это сигнал о том, что что-то случилось.

– Что случилось? Что ты здесь делаешь?

– Хочешь? – он двигает бумажный пакет с картошкой мне навстречу. Картошка уже увяла и начинает как будто растекаться внутри себя. – Или гамбургер, – он двигает весь поднос. Я сажусь и, взяв его колу, принюхиваюсь, делаю глоток. Если там и была кола, то теперь там явно только виски из фляжки.

Он не алкоголик, это жест, поза. Он как-то сказал, что чувствует себя уродом. Все, у кого он учился, были из того поколения журналистов, которые очень много пьют. Это традиция. А если к тридцати не добиваются успеха – спиваются. Поэтому он всегда носит с собой фляжку с вискарем. Но при этом употребляет его только в исключительных случаях.

– Но мне же совсем не хочется спиваться. Я пытался, но это не весело, – говорил он, – все это выглядит весело только в кино с Бегбедером или в книжках Минаева. Ну и то… знаешь… все зависит от того, что именно ты называешь «весело».

И при условии, конечно, что ты смог прочесть книжку Бегбедера или посмотреть фильм Минаева.

Я не смог.

Я хочу сказать: я хочу быть молодым и здоровым как можно дольше, – говорил он, – девушкам нравятся молодые, худые, злые журналисты, которые еще и хорошо зарабатывают.

То есть что может быть лучше секса?

Только писать.

– Ну, это, скорее всего, должны быть очень особенные девушки. Ты не думал? – я достаю сигарету и закуриваю. Но потом по взглядам окружающих понимаю, что делаю что-то не то, и тушу ее в кисло-сладком соусе.

– У меня сегодня было интервью с N, – он называет имя музыканта, которого мы считали главным, когда нам было по шестнадцать. Певца отчаяния и хрустальной нежности, как рекомендовала его «Афиша», когда нам было шестнадцать.

– Он сказал, что всю жизнь хотел быть модным музыкантом.

Тема отпивает из стакана. Я молчу. Я хочу курить.

– То есть, понимаешь, я всю дорогу думал, что он такой альтернативный, что это его неудобность, какая-то неправильность, неспособность сделать «два притопа, три прихлопа» – это сознательный жест. Как если бы он сочинил песню, послушал и вдруг услышал, что она может легко быть спета в караоке, но песня хорошая, и тогда он делает ее сложнее, рифму коверкает или какой-то такой ритм добавляет. Делает так, чтобы это не стало поп-хитом, потому что он серьезный и ему важно говорить и писать, проговаривать, то что его волнует.

А сегодня из интервью выяснилось, что он просто бездарность, которая просто не умеет делать модную музыку – но всегда этого хотела.

Пауза. Длинная пауза, я осматриваюсь – я никогда не был в «Макдоналдсе». Это полукруглый или круглый, мне полностью не видно, а вначале не рассмотрел, зал. Вдоль стен расставлены столы. В центре зала стоит что-то вроде ярмарочной карусели с лошадками, в ней тоже стоят столики и сидят люди. Вот откуда на стенах арлекины, и клоуны, и вся эта шапитошная атрибутика.

Мне кто-то говорил, что «Макдоналдс», в определенном смысле, статусная вещь, что какие-то подростки приезжают на машинах и проводят время – что это модное место. Не этот конкретный, а вообще. Они были правы, вокруг меня очень много модно одетых подростков, в модных вещах: спортивные ветровки «color blocking», бомберы с вышивкой, золотые кроссовки, ремни с большими бляхами, рваные джинсы. Под окнами много машин, какие-то очереди к кассам. Они едят, улыбаются. Очевидно, что их жизнь полна интересными событиями и забавными случаями, которыми они охотно делятся с друзьями при помощи социальных сетей.

У меня, кажется, начинается приступ паники и паранойи.

Дышу медленно, кручу в пальцах зажигалку.

– Я всегда знал, что общаться с автором нельзя. Нельзя у него спрашивать, что он имел в виду. Потому что там, где ты видишь лес, и горы, и море, замок на скале и даль в розовой дымке, автор, оказывается, выпиливал фанеру, а все, что ты видишь – это просто сверху накапало, когда фанера лежала на чердаке. А он просто выпиливал углы в девяносто градусов, он к этому лесу и дымке никакого отношения не имеет.

На меня тихо накатывает тошнота и страх. Я вдруг перестаю себя контролировать, и все тело покрывается холодным потом. Мне кажется, что все вокруг смотрят на меня внимательно и осуждающе, агрессивно. Я знаю, что мне все это кажется, но паника сильнее. Я пытаюсь замаскироваться под своего. Для этого я замираю, уставившись пустым взглядом в стол и много раз повторяю про себя «ясвойясвойясвой». Но уже через секунду следующая волна паники и паранойи приносит мысль, что так я выгляжу еще подозрительнее и надо вести себя непринужденно.

Чтобы вернуть происходящему непринужденность я говорю:

– Мы с Машкой собираемся в «Фэрбенкс». Ты там сегодня будешь?

В этот момент в голове мелькает не мысль, а ощущение, что холодный едкий пот, которым я весь покрылся, испортит мой так тщательно собранный костюм, что мне сейчас нужно будет ехать и менять рубашку, а лучше вообще принять душ. Из-за всего сразу я перестаю себя контролировать и говорю вот эту чушь про «Фэрбенкс». Зачем я это говорю? Это пустая, бессмысленная фраза, которой могли бы обменяться все здесь присутствующие, но только не мы с Темой. Потому что нет ничего хуже бессмысленных и пустых фраз. Это правило, которое нельзя нарушать. Нельзя говорить бессмысленных ритуальных фраз о погоде, тем более, когда ему, я вижу, плохо.

Тема внимательно смотрит на меня. Где-то в глубине глаз мелькает понимание. На секунду. Потом эта искра тухнет. Он немного пьян и тоже не контролирует себя.

Не хочет контролировать. Иногда друзья нужны именно для того, чтобы ты мог побыть хотя бы пару секунд в отключке.

– Нет. Сегодня нет. Я завтра иду в посольство Австралии, я хочу визу, чтобы уехать отсюда. Навсегда. Я не хочу тут жить. Мне надоело. Я хочу океан, солнце, девчонок в купальниках. Мне надо выспаться. Хочешь? – он протягивает мне фляжку.

– Тем, пойдем покурим. То есть нет. Тем, пойдем отсюда.

Тема оглядывается кругом. В его глазах последовательно мелькает ужас маленького мальчика и отчаяние осознавшего свое бессилие старика. Потом лицо собирается, взгляд становится холодным и презрительным. Он выпрямляет спину, берет салфетку и вытирает руки.

– Да. Ты прав. Пойдем.

Мы идем. Хорошие кожаные сандалии. Мешковатые штаны цвета хаки из хлопка, темная гавайская рубаха с коротким рукавом. Рубаха винтажная, сделанная в пятидесятые на Гавайях по оригинальным технологиям. Кожаная сумка на заказ. На сумке значок «I love shopping».

Все очень аккуратно. Все цвета правильные. Хороший силуэт. Он выглядит так, как будто специально ничего не делал, надел первое, что было, но если начать вглядываться, то нет ни одной ошибки.

Аккуратная короткая прическа, сделанная в модном месте.

Удивительно, как в его возрасте может быть такой хороший вкус. То, чему другие учатся годами, ходят по музеям, слушают лекции, советуются со специалистами и читают в книгах, Тема просто знает.

И очень хорошее чувство юмора.

Хотя, возможно, об этом я думаю прямо сейчас, эти вещи должны быть связаны. Ирония по отношению к самому себе, абсолютное знание, что ты при любом раскладе, с точки зрения вселенной, смешное насекомое, которое становится еще смешнее с каждой оторванной лапкой, и есть, видимо, залог хорошего вкуса. На похороны надо надевать самое лучшее.

Хотя и слово «вкус» тут явно не то. Но я немного хлебнул из фляжки, и наступил тот момент, когда слова вдруг пропали. Слово «вкус» не то, которое мне нужно. Но другого сейчас у меня нет.

И Тема это знает. А я знаю, что он знает. А он знает, что я знаю, что он знает. И мы можем молчать и молча все знать. Поэтому я с ним и общаюсь.

По улице, освещенной только светом окон жилых домов, мы дошли до набережной. Всегда удивляла эта манера: яркие и переливающиеся всеми огнями центральные улицы, с которых лучше не сворачивать, потому что тут же в темноте сломаешь голову.

Сзади нас прозвенел трамвай, и мне кажется, я слышал голос, который объявил следующую остановку, или мне показалось. Как будто эхо пронеслось над водой. Из трамвая высыпали люди. В такой обстановке, как сейчас – теплый летне-осенний вечер, набережная, дым сигарет – голос из трамвая звучит, как голос из вчерашнего дня.

Мы закурили. В воде отражаются огни заведений через реку. Первая линия – стриптиз-бар, выше храм, выше реклама сотового оператора.

– Почему в Австралию?

– Там спокойно.

Я чувствую, что ему легче. Мимо проносится машина, из нее раздается ровный бит какого-то дешевого русского рэпа. Это такая музыка, где мужик со словечками из тюремного сленга рассказывает, как он хочет, чтобы телочка вышла за него замуж, родила ему детей. И там обязательно есть какая-нибудь игра слов, что, мол, он будет ее ебать до старости, но слово «ебать» не произносится, а как-то закручивается, но все понимают, что имелось в виду. А девушка в припеве поет какой-то набор слов без рифмы, который должен производить впечатление глубокого, сильного и необычного поэтического образа. Правда в клипе эта девушка всегда выглядит, как стиптизерша из заведения через реку, которой выпал джек-пот, и в ее смену в клуб пришел дикий инвестор.

Меня передергивает. Машина уезжает дальше по улице, бит постепенно затихает, как будто его оборачивают войлоком. Над водой вообще все звуки звучат так, как будто их оборачивают войлоком.

– Я где-то читал, – говорит Тема, – что жители Мельбурна, или как там называется их второй город, не любят жителей Сиднея. Или наоборот. В общем, кто-то из них утром до работы едет к океану и катается час на доске, а потом едут на работу. Камбера? Нет? То есть мне совершенно не важно, кто к кому как относится, я просто тоже хочу утром с восьми до девяти кататься на доске, а потом ехать на работу. Мне почему-то кажется, что если я буду так делать – это будет правильно, если буду так жить, я буду гораздо счастливее – есть в этом какая-то справедливость. Такая – вселенская. Да и не происходит там ничего, недавно только впервые за сто или сколько лет какие-то волнения, и снова никаких новостей. Австралия – самая спокойная страна. И я все узнал, там квартиру стоит снимать шестьсот долларов, а разнорабочий в кафе без знания языка зарабатывает тысячу двести долларов. Что, я не смогу быть разнорабочим? Ты же помнишь, я же даже плитку класть могу.

Мы все помнили эту историю, когда Тема решил порвать с журналистикой и устроился управляющим в ресторан. Мы все, конечно, ему помогали с рекламой и связями, и через полгода под его руководством заведение стало приносить прибыль на семьдесят процентов больше. Однажды у Темы случился какой-то форс-мажор, то ли рабочие не приехали, то ли еще что-то, и нужно было срочно приводить пол в туалете в порядок (он почему-то был сломан), и Тема сам клал плитку, разводил плиточный клей, или цемент, или что там разводят, резал плитку плиткорезом. Предварительно, надо заметить, посмотрев видео на «Youtube».

Пусть он положил меньше квадратного метра, но это был лучший квадратный метр этого заведения, как мы все шутили. А Тема гордился тем, что он тоже умеет работать руками. Он, человек, который даже гвоздя правильно вбить не мог.

– А чтобы уехать, надо примерно три с половиной тысячи, ну там всякие экзамены, документы. В общем, деньги, ты сам знаешь, это не проблема, но они еще и не всех пускают, там жесткий фэйс-контроль.

– А еще, мне кажется, там нет восьмидесятых, – очень тихо, после паузы, говорит он.

– Что? Чего нет? – я сомневаюсь, что правильно расслышал.