Слова и жесты

Не дождавшись ответа, она скрывается в толпе.

Я смотрю на танцпол, на Дэйва, как он летит сквозь вселенную, бит проходит сквозь меня волнами. Мне кажется, что еще пара мгновений и этот бит унесет все мои мысли в космос: холодный и бесчувственный космос. Во мне поднимается волна нежности и любви. Как счастлив я мог бы быть в этом холоде и бесчувственности. Потом я беру себя в руки и, повернувшись ко всему этому спиной, твердой походкой иду в чилаут.

8

Добравшись до чилаута, Маша тут же с ногами забирается в chaise longue model No. B306.

Я сижу в кресле Людвига Мис ван дер Роэ.

Оксана, Жека и Тема сидят на диване.

Перед нами низкий прямоугольный столик из тех, что нужны не для еды, напитков, а чтобы слушать того, кто говорит с тобой. Но на нем все равно стоят напитки, вазы с орехами, тарелка с запеченными на вишневых углях улитками, какие-то мелкие бутербродики. Напитки здесь наливают сами, поэтому, взяв на себя обязанности бармена, я сделал пару смесей на основе кюрасао.

Тема говорит.

– Книжка 78 года. Или около того. Называется «Антиискусство и… буржуазная действительность», что ли… наверно… или как-то так. В общем, такая классическая пропагандистская книжка. О том, что неправильное буржуазное искусство нифига не отражает действительность в отличие от правильного социалистического реализма. В конце есть репродукции неправильного буржуазного искусства. И написано художник Э точка Уорел «Мерлин Монро», Р точка Раушенберг «Буйвол». Д. Кунинг. Все это плохого качества, очень плохого качества. Даже очень-очень плохого качества. Черно-белое. Очень страшное. Разглядеть что-то практически невозможно. Глядя на это, действительно понимаешь, какое же страшное это буржуазное искусство.

Маша тонкой двузубой вилкой выковыривает из ракушки мясо. Я внимательно слежу, чтобы она не накапала на себя маслом.

– В тексте применены все классические стратегии убеждения, там противопоставления, тропы, ирония, бла-бла-бла, все жирно и зримо. Цитаты из Маркса, Энгельса, Ленина и этого… блин… ну этого – какого хрена все животное в бровях – Брежнева. О! Ну и с таким, типа, мол, марксизм уже все давно объяснил, учение Маркса верно, потому что верно, но в связи с тем, что капиталистам не выгодно, чтобы рабочий класс организовался в протест, они вот поэтому поддерживают некоммуникабельное искусство. 78 год, напомню. Там Ионеско с Беккетом обсуждаются. В общем, суперская книжка. Я ее читаю в диком восторге.

Но штука не в этом. Там, как бы этого можно было ожидать, все же описывается с таких позиций, что, мол, как все это глупо. То есть откуда, например, тот же Бретон взял свое «автоматическое письмо»? Он, оказывается, это я из книжки узнал, в молодости работал в психиатрической лечебнице или где-то там и заинтересовался фрейдизмом, а что такое фрейдизм? А я вам сейчас объясню, говорит автор; фрейдизм – это просто: человек ложится на кушетку, врач садится в изголовье, и человек быстро, именно быстро, начинает говорить первое, что придет ему на ум, а врач интерпретирует. И, соответственно, Бретон подумал – почему бы этот метод не применить к искусству? Звучит, конечно, более чем по-идиотски. Ну и дальше – вот, мол, из этого-то бреда и вышел сюрреализм. Причем о Дали такие слова, мол, типа, его вынудили стать сюрреалистом, мол, пока он писал реализм – ему приходилось голодать, а он был гениальным реалистом, но реализм не востребован, и вот, наступив на горло песне, он стал рисовать мягкие часы. И тут же стал жутко богат, вот как пальцами щелкнуть, – Тема щелкает пальцами, – но одновременно стал страшно несчастен и одинок, ибо счастье женщины – в труде.

– Мне же что интересно. Вот они берут и объясняют мне фрейдизм и его методы. То есть они берут чистый формализм и немного его еще и усугубляют каким-то бредовым пояснением про «быстрое говорение». Но мы-то знаем, что фрейдизм – это не это. Причем там дальше есть вполне нормальное объяснение про подавленные желания и про Эроса с Танатосом, в том контексте, что нормальный человек, человек, живущий под знаменем марксизма-ленинизма, не страдает от подавленных комплексов, желаний и не стремится к саморазрушению. Нет у него неврозов и травм. Понимаешь, да?

А я сижу и думаю. Вот они так серьезно (а книжка очень серьезная) подошли к вопросу, чтобы объяснить большую часть мировых течений в искусстве и жизни. Причем там тираж такой, нехилый – тыщ двести. То есть они предполагали, что большая часть советских людей, во-первых, неплохо разбирается в диалектике, при этом нифига не понимая даже в формальной логике, которой автор периодически противоречит. А, во-вторых, они, эти простые люди, читатели книги – как бы, в общем, единое массовое тело, которое разделяет умонастроение автора и тоже вместе с ним живет и исповедует те же ценности, как один человек. И, в-третьих и самых главных, автор исходит из того, что существует жесткая оппозиция – то есть вот автор реально пишет так, что создается ощущение, что империалисты, они тоже где-то у себя на западе печатают такие серьезные книги – «Антиискусство и социалистическая действительность», например.

То есть, это такая позиция наблюдателя, который предполагает, что в комнате есть двое и они общаются. Но проблема в том, что западное, буржуазное искусство, ему наплевать на социализм. Они с 1953 по 1968 с ним разобрались и пошли дальше. А что там за океаном происходит – да плевать. Тот же Уорел, прости господи, он, что сидит себе в своей Фабрике и думает – а что, если коммунизм победит?

Там, кстати, про Уорела так смешно написано, типа он поселился на своем «заводе», – Тема руками показывает кавычки, – The Factory, и окружил себя cover girl, нимфоманками и наркоманами-пидарасами. Там так и написано, я запомнил, и они все вместе закрашивали его Монро, или супы. То есть он тупо вообще ничего не делал, а все кругом сидели и раскрашивали бесконечные полосы ткани с одним и тем же рисунком. Причем раскрашивали в одни и те же цвета. Вьетнамцы какие-то.

В общем, это все к чему? У меня есть идея. И это, Костя, тебе вопрос. Мне кажется, что страна проиграла еще и потому, что в один прекрасный момент пропала конкуренция. То, что называется внешним локусом контроля. Мы тут внутри делали вид, что конкурируем с внешним миром. А внешний мир тем временем нас игнорировал. Ну, понятно, что они есть, и даже можно как-то что-то на этом заработать, поднять каких-то политических очков, но в целом все это мало кому интересно. А теперь давайте взглянем на цифры – вот мы, а вот они. Цифры говорят, что никакой коммунистической угрозы не может быть, потому что не может быть и все. Но мы всегда можем сказать, что страх как никогда велик. И пока это выгодно, так можно говорить до бесконечности. А мы с нашей стороны, не зная обо всем этом, правда были искренне уверены, что если о нас говорят, значит, мы что-то из себя представляем. Не могут же люди говорить не для того, чтобы сказать правду, а только потому, что сейчас эта модная тема. А завтра будет другая.

И, собственно, все сегодняшние попытки – это та же стратегия. Но такая – с приглашением поучаствовать. Мы тут экономно подбрасываем поленья в костер, потому что их немного, и все зовем. А мир, ему и в прошлый раз это было скучно, теперь смотрит на нас с веранды освещенной электричеством, пьет вино и немного недоумевает – зачем бы? Раньше это работало, некоторое время, вот и занимались. А сейчас так вообще не интересно. Есть вещи поинтереснее: Марс колонизировать. Автомобили без водителей запускать. Так?

Я, сидя, выпрямляюсь и потягиваюсь.

– А что ты хочешь услышать? – спрашиваю я. – О том, что конкуренция в мире исчезает? И вместо больших батлов все расходятся маленькими группами и живут в своем пузыре, не очень интересуясь окружающими? Ну, да.

Сама эта стратегия – создание нового и революционного, противостояние, битва тысячелетия… Это еще где-то используется. Иногда видишь и думаешь – о! Ну вот как Marvel против DC. Как будто реально кто-то их различает.

Ну то есть некоторые да, используют. Но работает это все хуже. Противостояния подверглись инфляции и коррозии.

Я оглядываюсь по сторонам. Весь мой невроз, все мои проблемы ушли. Я чувствую себя в безопасности. Вот здесь, сейчас. Меня наполняет тепло. Я чувствую жизнь. Эти кресла Миса ван дер Роэ. Улитки. Филип Гласс. Эти люди, которых я так люблю. Сквозь меня протекает полноводная река чистого света. У меня ощущение, что я вновь в теплом море, как в сегодняшнем сне. Беспокойство ушло, остался чистый свет. Мне кажется, что еще секунда и меня поднимет в воздух – от избытка – такой я легкий, спокойный и счастливый. Маша смотрит на меня и, кажется, все понимает, она протягивает руку и жмет мою ладонь. Ее рука теплая, сухая и нежная.

Дверь открывается, и входят Андрей и Юля. Он успешный архитектор, а она хозяйка магазина дорогих аксессуаров «Нет»; несмотря на свой возраст (она младшая среди нас всех) и миниатюрное сложение, Юля не по годам взрослая, умная и рассудительная. Других объяснений, как Андрей, который спал со всеми девушками, которых видел, вот уже пару лет не отходит от Юли ни на шаг, у нас нет. Конечно, это все она.

Когда Юля открывала магазин, Андрей с Машкой придумали ей рекламу, а Жека выступила как продюсер. Я играл парня, который хочет познакомиться с девушкой на улице, Жека выдала мне какой-то дурацкий casuaname = "note" джинсы, футболку, свитшот, модные белые кроссовки (их еще долго снимали, как я боюсь наступить ими в лужу – мудаковатый такой персонаж), и я должен был подойти к Маше на улице и спросить что-то вроде: «У вас такое знакомое лицо, мы не встречались в прошлом году на Ибице?». Я все спрашивал, откуда это – а Андрей объяснял, что однажды ходил на курсы пикаперов и там это было такое упражнение.

Маша презрительно смотрела на меня, надевала темные очки, говорила: «Нет» – и отворачивалась. Ну и дальше слоган – пошли их на хуй. Не такой, конечно, но по смыслу было именно так. В магазине продавались зонтики на одного, перчатки, очки, в общем, куча всяких таких вещей. Мы ходили к ним в магазин, там лежал красивый ковер, стоял диванчик, а на стене висела плазма. Мы сидели на диванчике, пили кофе с миндальным печеньем, которое пекла Юля, и смотрели черно-белый нуар с Викторией Лейк, к примеру, или Джоан Кроуфорд.

Каждый раз, когда мы видели эту рекламу в интернете или инстаграме, Маша упрекала меня, что я не придумал смешную шутку.

– «Мыслить значит говорить нет», – ругалась Маша, – это же твой любимый Деррида, это один из его курсов, где он там работал. Почему ты не придумал смешную шутку?

Андрей и Юля подходят к нам. Юля садится рядом со мной, а Андрей уходит делать напитки.

Жека достает телефон и набирает номер: «Алло? Пап? Да это я. … Что делаю? Сижу в Интернете. Ага, в контакте. … Ага, ну давай, до завтра».

– Все хорошо, – говорит Жека, гасит телефон и хитро улыбается, – мы сможем проехать. Вы, кстати, отлично выглядите. Давно хотела сказать. Я думаю, все будет супер.

– Куда-то собрались? – спрашивает Андрей, подавая Юле коктейль. – Неужели в этом городе есть более интересное место, о котором вы знаете, но никому не говорите.

– Не так чтобы и интересное. Так… дела… – Маша потягивается, выгнувшись дугой, и каким-то невероятно пустым и ничего не значащим жестом флиртует с Андреем. Она просто проводит рукой перед собой, но все, кто видит, считывают этот жест как сексуальный. Я пытаюсь понять, как из ничего может возникнуть сексуальное напряжение и как она это делает. Маша же, получив ухмылку от Андрея, по-кошачьи щурится. Она знает, что никогда не будет конкурировать с Юлей, все знают об их отношениях, но все равно не упускает случая проверить его на прочность. Юля, потому что она умная, смотрит на это все с доброй улыбкой.

– Кстати, да, – говорит Оксана, – вы все-таки хотите это сделать? По-моему, вы сраные больные ублюдки, мать вашу. Не в обиду будет сказано.

– Я знаю, – говорит Маша, резко сев и уставившись в одну точку, сейчас она изображает аутистку, ее пальцы перебирают складку платья, – этому есть очень простое объяснение. Их просто в восьмидесятые искусственно прервали. То есть пусть уродливо, но эволюция двигалась своим путем. А потом настала революция, в девяностые всех немного потрясло, а теперь, когда старое поколение, которое было недовольно, отошло от дел, пришло поколение, которое тогда начинало, но они постарели и хотят вернуть молодость, что совсем логично, я ж вонт ту би форева янг. Вот они и восстанавливают эпоху, когда им было хорошо.

– Помнишь эту картинку? – спрашивает она, обращаясь ко мне. – Мужик лежит на кушетке у психиатра и говорит: «Но доктор, мне нравится жить в прошлом. Я в нем вырос». Такая своеобразная форма шизофрении.

– Оксана, у тебя прекрасный повар, передай нашу благодарность, – говорю я, жуя улитку.

– Это не шизофрения, – говорит Юля, которая на самом деле редко говорит, и потому что она застенчивая, хотя и поэтому тоже, и потому что она не любит болтать впустую; это тип замедления общения – не говорить на важные темы.

Все смотрят на нее, она улыбается. Маша в восхищении поднимает свой стакан в воздух. Все понимают, что Юля только что в двух словах объяснила всю нашу игру. За это Андрей ее и любит. А мы все без вопросов принимаем в нашу компанию. Потому что ей даже не надо объяснять правила.

– Меня знаешь, что удивляет, – говорю я Оксане, – вот ты вроде милая девушка, управляешь ночным клубом, спишь периодически с другими милыми девушками, потребляешь легкие наркотики, занимаешься спортом, много читаешь, путешествуешь четыре раза в год в разные интересные места. Действительно интересные. Не идиотка. У тебя высшее образование. Ты умна, начитана, интересна во многих смыслах и подсмыслах этого слова. Мужчины свистят тебе вслед, женщины хотят быть такой как ты. И прочее, прочее. И вот ты – сидишь и выдаешь нам оценку, даешь нам определение. А как это у тебя получилось? С чего это ты решила, что тебе дано судить и оценивать, – финал этой фразы звучит даже слишком серьезно, со стороны может показаться, что назревает ссора.

– Все, все, перестань. Я пошутила, – Оксана, смеется, поднимая руки над головой.

Я смотрю на часы.

– Пора? – спрашиваю я у Жекуни. – Если я правильно представляю себе логику их мысли, то напряжение такое, что скоро начнется штурм. Нам надо успеть до. Пока доберемся. Пока то, се, они уже начнут.

– Да, наверно, – отвечает она.

Маша рывком садится, отыскивает клатч, берет телефон. Каким-то присущим только ей жестом собирает сразу все вещи в сумку, и пространство вокруг становится как будто немного пустым. Озонированным. Общественным. Пропадает что-то личное. То золотистое покрывало, что окружало нас, как будто растворяется, и мы снова оказываемся в большой комнате. Оксана и Жекуня встают. Тема допивает свой стакан и съедает кусочек льда. Я раскладываю по карманам мелочи.

Я пожимаю руки Андрею и Теме, Маша целует Юлю в щеку.

На выходе из клуба я забираю бутылку у охранника.

Мы прощаемся с Оксаной, которая выходит нас проводить.

– У вас бокалы есть? – спрашивает Оксана. – Вы из чего пить собираетесь? Вам надо? Я организую.

– Жек? – говорю я.

– Я обо всем позаботилась, – говорит она.

– Люблю вас, – говорит Оксана, обнимая нас обоих.

Мы курим и поэтому, пока она нас обнимает, стоим в дурацких позах, отодвинув руки с сигаретами далеко назад, чтобы ничего нигде не прожечь.

– Я хочу сказать, – говорит Оксана, – я выберу что-нибудь для клуба. На стену повесить.

У входа в «Фэрбенкс» все еще толпятся люди. Красивые и молодые переминаются с ноги на ногу. Смотрят на нас со смесью презрения и зависти. Много скрытой зависти и показного презрения.

Город не спит.

9

Дорога в аэропорт.

Полчаса назад начался первый осенний дождь. Жека подняла крышу, и я слышу, как дождь тихо стучит по ткани. Нам навстречу все время едут машины, поэтому Жека не включает дальний свет – видно только на несколько метров вперед. Дорога мокрая и черная.

В машине тихо играет какая-то плавная музыка. Нежная Анни Ленокс, кажется, самая грустная песня. Мы сосредоточенно молчим.

Маша курит на заднем сиденье. Она проверяла телефон, читала новости, но потом отвлеклась и теперь загипнотизирована пролетающим за окном пейзажем. За горизонтом виден свет – но я никак не могу понять, то ли это не ушедший еще закат, то ли уже приближающийся рассвет. Наверно, рассвет. Должен быть рассвет.

Я смотрю вперед, на дорогу, исчезающую под капотом автомобиля.

В голове звучит бит из «Фэрбенкса».

Непонятно почему, я начинаю вспоминать лето. Я на пляже, лежу на каком-то покрывале. Рассматриваю сосновые иголки в желтом песке. Мне жарко, я думаю о том, чтобы пойти в воду, но мне лень шевелится. Передо мной «Бессмертие» Кундеры, открытое на первой странице. За те несколько часов, что я пытаюсь читать, эти страницы уже пожелтели, между ними нападал песок и иголки.

Я все думаю про эту историю с жестом. История про немолодую женщину, которая вдруг оборачивается и каким-то очень юным жестом машет кому-то. И как автор долго и подробно описывает каждого участника этого жеста: как сама женщина видит себя, как ее видит тот, кому она машет, как ее видит тот, кто наблюдает за ними обоими.

Я думаю о том, что для автора эта деталь так заметна именно в силу огромной разницы между той юной девушкой, которой принадлежит этот жест, и той женщиной, которая сейчас его вдруг воспроизвела. Именно эта разница дала автору возможность увидеть и написать.

Написать так, как будто это что-то невероятное, вот эта память себя. Вот это несоответствие себе настоящему.

Но ведь мы всегда такие. Сквозь нас всегда проступает другой. Другой ты, моложе и глупее. Другой Другой.

Иногда я замечаю, как сквозь меня проступает мама. Ее жесты. Ее смех. Иногда я вижу Витьку. Иногда это Маша или Тема. Как будто я – это странное зеркало, которое показывает всех, кто перед ним когда-то стоял, но не сразу, а по своему усмотрению.

Я думаю о том, что я и кто я. Можно ли тогда вообще говорить обо мне? О каком-то настоящем мне?

Несколько лет назад я прочел у Фуко в «Истории сексуальности» о том, что в Риме был период, когда вся жизнь человека была подчинена формуле «Заботиться о себе». И пусть это звучит как рекламный слоган, но это было время, когда человек уделял очень много времени самому себе: он основательно ел, правильно спал, занимался спортом, отводил несколько часов дня, чтобы размышлять, читать, слушать музыку в одиночестве. Отвечал на письма. Занимался хозяйственными делами, потом перед сном обдумывал свой день – все ли он сделал правильно, не сказал ли он чего-то, что могло навредить или задеть. Это было время расцвета Рима. Это был такой своеобразный «национальный проект», если говорить в терминах современности.

Каждый занимался только своим делом, каждый думал только о своих делах.

Я думаю о том, что мы сейчас, те, кто едет в этой машине, те, кто остался в «Фэрбенксе», те, кого я считаю своими друзьями – мы все живем в рамках какого-то очень похожего проекта.

Если верно то, что «Другой» – близкий Другой или «Большой другой» – организовывает мой мир, то кто мой «Другой»?

И если я – это зеркало. То, возможно, мой Другой, тот, кто делает мир вокруг меня терпимым – это все мои друзья. Мы отражаемся друг в друге и тем самым и поддерживаем друг друга.

То, как мы покупаем, то, как мы едим и пьем, своими правилами и своими ритуалами, всей своей жизнью мы сделали так, чтобы никакой другой «Другой» не касался нас. Мы очень медленно, но неостановимо, последовательно удаляем любой вариант организации нашей жизни извне. Мы смогли огородить свой сад неприступной и каменной стеной и теперь возделываем его в меру своих сил.

Я думаю о том – кто я сейчас. Кто тот человек, что едет в машине в аэропорт.

Колеса как старый катушечный магнитофон перематывают меня назад.

В то время, когда трагедии еще не было.

Маша однажды сказала, и это стало одним из главных правил: «Мне не интересны люди без трагедии». Это всегда звучало излишне пафосно для третьего уха. Уха, привыкшего к иронии с нашей стороны. Ничего серьезного, ничего взаправду, игра в цитаты, смена интонации. Но когда этого третьего уха, настроенного так, рядом нет, что остается от слова «пафос», чем оно оборачивается? Мне кажется, мы оба это понимаем, что это такая предельная степень серьезности. А серьезность – предельная степень доверия.

Это то, что делает нас людьми. Осознание боли, ее масштабности, ее бесконечности, ее абсолютности, ее серьезности.

И осознание, что эту боль можно если не разделить, то хотя бы понять.

Вся история про принципиальную непрозрачность чужих чувств может быть разрушена вот этой серьезностью.

Именно эту боль Маша и называет «трагедией». Возможно, это не самое верное слово. Кто говорит «трагедия», подразумевая греческий смысл? Но именно это принятие бессмысленности и неостановимости, это принятие и понимание она считает проявлением настоящего человеческого. Именно это она ищет в людях.

Но кто же тогда я?

И нет, это не глубокий философский или психоаналитический вопрос. Кто тот, кто спрашивает «Кто я»? Или что-то такое. Что за место, в котором звучит этот вопрос? Бога ради.

Я – это мое сознание. Со всеми его ошибками, логическими нестыковками и иррациональными поступками. А мое сознание неотделимо от моего тела. Я – это тело, которое умеет видеть, слышать, чувствовать и думать.

Думать.

Вот что такое я.

Я – это процесс размышления. Процесс неровный, процесс, который невозможно вытянуть в линию, процесс, который не всегда поддается дешифровке. Процесс, который не всегда описывается словами, не разделяется на внятные утверждения: я – это сын, я – это любовник, я – это друг. Но это важный процесс. Возможно даже, единственный из всех.

Я не отрицаю всех этих определений. И это тоже я. Но все эти вещи: сын, любовник и друг – не существуют сами по себе. Я чей-то сын, а сын – это часть семьи и весь тот круг понятий и определений, который следует за этим. Я чей-то любовник, а любовник – это часть отношений и все, что это может значить, и даже больше, потому что кто вообще знает, что это значит быть в отношениях с другим на самом деле. Я кому-то друг. Но все эти определения как бы встраивают меня в круг взаимоотношений. Они работают только в паре. Нельзя быть сыном самому себе.

И это те самые взаимные отражения друг в друге. Но отражения плоские. Из множества отражений можно попробовать составить полноценную картинку, почти трехмерную, но это тоже не я. Их можно вытянуть в линию – собрать фильм. Но почти. Все равно каждое из этих отражений – плоское.

И все равно – каждое из этих отражений не я.

Для меня быть собой – сознавать себя, думать, принимать решение, основанное на том анализе, который мне доступен. Вот что значит быть мной.

Отбери у меня способность мыслить, и меня не станет.

И тогда не станет ни сына, ни любовника.

Эта способность и делает меня человеком, способным действовать. Способным принимать решения. Эти решения складываются в цепочку событий. Каждое из этих событий имеет свои последствия и каждое из этих последствий – только моя вина и только моя заслуга.

Способность мыслить, принимать решения и принимать последствия своих решений – вот что такое человек, про которого уже и можно говорить: друг, любовник и сын.

Но это еще и память.

Я – это память.