Небесное созданье (Повесть, рассказы)

— Вкусно. Просто не хочу больше.

Поставил кружку на стол.

— Потом еще попьешь. Тут сплошные витамины. Для тебя это — самое лучшее лекарство. Тонизирует и укрепляет.

— Попью, — кивнула она.

— А теперь, однако, лучше лечь. Помочь тебе?

— Посижу. Устала лежать.

— Ну, посиди, посиди…

Показала глазами на кобеля, который, вывалив язык и часто дыша, лежал на нарах, с живейшим интересом наблюдая за хозяином и гостьей.

— Это Дымок, — сказал Алексей горделиво, — мой помощник и кормилец.

— Почему он на постели?

— А кота мне загнал. Хорошего! Показать? — Взял с полки соболя, встряхнул и держал навесу, чтобы Алена могла разглядеть его. Видишь, черненький, даже горловое пятно почти не просматривается. Второй цвет. Жалко, солнца нет, а то бы ость заиграла. За этот трофей Дымку — награда. Хоть и мается от жары, а терпит. Лежать на нарах — очень престижно.

— Выпусти его.

— Зачем?

— В туалет хочу, — прошептала, опустив ресницы.

— В туалет так в туалет, — бодро проговорил Алексей, хотя и растерялся от ее слов. — Сейчас что-нибудь придумаем. — В одну руку взял с печи кастрюлю с собачьей едой, другой — подхватил за дужку помойное ведро. Позвал: — Пошли, Дыма, есть. — И ногой отворил дверь.

На воле шел и шел снег. У природы, как видно, свои плановые проблемы. Не подсыпала снегу в положенное время и вот теперь, в конце года, торопилась наверстать упущенное. Алексей поглядел на небо, покорно вздохнул и поставил кастрюлю. Снял крышку, отодрал от полена щепку, помешал варево. Пощупал пальцем — горячо. Дымок облизываясь сидел рядом, терпеливо ждал. Алексей добавил в кастрюлю пригоршню снега, размешал и снова пощупал. Теперь, вроде, нормально, и отошел в сторону, говоря ласково:

— Ешь, Дыма, сладких белочек с вермишелью. Ты нынче отличился, заслужил. — Он любил наблюдать, как ест кобель — это целый ритуал с забавными деталями, но сейчас было не до того. Опростал помойное ведро, протер его изнутри комом снега, выколотил о чурку и вернулся в избушку.

Алена сидела в прежнем положении, в каком ее оставил. Опустил ведро подле нар, смущенно спросил:

— Тебе помочь?

— Знаешь, мне так неловко, — выдохнула, сильнее порозовев от смущения.

— При чем тут «неловко». Ты больна. Сейчас я для тебя не мужчина, а санитар. Так что не стесняйся. Все нормально. Считай, ты — в больнице. — Говоря это, откинул полы спальника, принялся высвобождать ее ноги.

— Больно, — поморщилась она.

— Где — больно?

— Нога… правая… под коленом…

— И сильно болит?

— Сильно.

— Это я пошевелил лодыжку. — Алексей убрал руки. — А до этого не было боли? Когда просто лежала?

— Кажется, не было.

— А усаживал?

— Чуть-чуть ныло, но не так.

— Сделаешь свое дело и посмотрим, а пока терпи. — Подхватив девушку одной рукой под колени, другой придерживая за спину, развернул на нарах. — На пол становись левой ногой. Да смелее, я же держу тебя. Ну как? Можешь стоять?

— Могу. Только голова немного кружится.

— На правую ногу не опирайся. Держись за стол.

— Ты выйди, я сама.

— Так говоришь же, голова кружится. Лучше, если держать тебя буду. Надежнее. А то еще упадешь.

— Не упаду. Ну, иди же.

— Сама так сама. Держись за стол, — предупредил, выходя из избушки. Сел на чурку, закурил. Глядел на заканчивающуюся трапезу Дымка. Тот всегда начинал с мяса, и уже выловил последнюю белку. Медленно попятился с нею, лег, захрустел косточками. Проглотив остатки, снова поднялся, старательно обнюхал снег, где ел, и приблизился к кастрюле. Долакал жижу и доел вермишель, облизал дно. Несколько секунд постоял над пустой кастрюлей в сытой задумчивости и начал медленно пятиться, чтобы потом, в приличествующем случаю отдалении, развернуться. Становиться задом к еде или к месту, где ел, у Дымка, да и у других промысловых лаек, которых Алексей знал, считалось верхом неприличия, и этот собачий этикет они соблюдали свято.

Дымок подошел к хозяину, благодарно ткнулся в колени. Алексей положил руку на крепкий загривок, мял в пальцах жесткую псовину, говоря тихо, доверительно, как старому товарищу:

— Как дальше-то нам быть, а? Не знаешь? Вот и я не знаю. Связали нас с тобой по рукам и ногам. И ведь никуда не денешься. Остается только терпеть. Так вот… Ладно, ступай, вытопчи себе луночку под кедрой, упрячь морду в хвост и отдыхай. Пойду и я, там у меня нынче лазарет. Буду выхаживать больную девушку. Может, потом мои грехи зачтутся на небесах.

Ведро Алена задвинула под нары и лежала на овчине, вытянув полноватые ноги в бархатистых колготках. Он непроизвольно уронил взгляд на молодое женское тело и даже сощурился, как от яркого света, опалившего его глаза. Присел к ней на нары, стараясь не глядеть на ее ноги. Заговорил с показной грубоватостью в голосе, чтобы скрыть смущение:

— Ну что, сестрица Аленушка, все нормально?

Легонько кивнула, не поднимая ресниц.

— Полдень уже. Пора обедать. Да и мясо сварилось. Дикое, целебное. Чуешь, какой запах? Это не домашняя корова, а кабарга. Мясо у нее нежнейшее и экологически чистое, диетическое. Как раз для тебя. Дымок постарался.

— Не хочу.

— Но ты ведь сутки не ела. Может, хоть бульончику попьешь?

— Пока не могу. Ешь сам, не смотри на меня.

— Без тебя есть не буду. Совестно, в горло не полезет.

— Я же болею.

— Тем более, надо набираться сил. А они — в калорийной еде.

— Аппетита нет.

— Он приходит во время еды.

— Не могу же я есть через силу.

— Ты не будешь есть, и я не буду — за компанию. Так и помрем оба с голоду в избушке. И Дымка уморим голодом, а он так хотел, чтобы ты отведала его добычи. Неужто тебе не жалко старательного кобелька?

Темные, глубокие глаза девушки слегка потеплели, на лице обозначилась слабая, вымученная улыбка.

— Ты добрый, Алексей, — произнесли ее губы.

— С чего взяла? — смущенно хмыкнул он.

— Слышала, как с собакой разговаривал.

— Подслушивала?

— Просто слышала. «Ешь, Дыма, сладких белочек с вермишелькой…» Так может говорить только добрая душа.

— Не хвали, а то покраснею, — отозвался он грубоватым голосом и пряча от нее растроганные глаза. Справившись со смущением, вскинул голову, заговорил строго: — Короче, так. Не хочешь есть, будем смотреть лодыжку. Кстати, у тебя, случаем, нет темных очков?

— Нет. А зачем они тебе?

— Очень бы сгодились. Глаза могу обжечь. Как на твои ноги гляну, аж слепну. И вообще мне лихо становится. Боюсь, не сомлеть бы во время осмотра.

— Ты же санитар, не мужчина. Сам ведь говорил.

— Говорить-то говорил, но шибко уж ты женственная. Гляну на тебя и мурашки по коже бегут. Так что санитар с мужчиной пластаются во мне друг с дружкой на равных. И никак один другого одолеть не могут.

— Поддержи санитара. Чтобы он победил.

— Пытаюсь, да пока плохо получается. Ладно, снимай свои колготки докуда сможешь, а потом я подсоблю. — И он отвернулся.

Она повозилась за его спиной, шурша тканью и разрешила:

— Можно.

Повернулся к ней и увидел, что колготки сняты до колен, а обнаженное тело прикрыто овчинными полами спальника. Непослушными пальцами стянул колготки совсем и обескураженно вертел их в руках. Спросил:

— Их тоже повесить на гвоздь?

Она усмешливо молчала и, как ему показалось, отчего-то была им недовольна. А он стоял столбом, ничего не понимая, осторожно держа в руке невесомую ткань и покорно ждал указаний.

— Ты женат? — спросила она через время с досадой.

— Женат, — качнул он головой.

— И не знаешь, что с ними делать?

— Я с жены сроду колготки не снимал. Да она бы и не доверила их мне. Пальцы у меня все в заусеницах. Могу ненароком порвать.

— Дай сюда. — Аккуратно свернула колготки тонкими белыми пальчиками и сунула себе под изголовье.

Оглядел лодыжку. Она оказалась несколько припухшей, но не настолько, чтобы подозревать перелом. Начал с осторож-ностью прощупывать.

— Как ты грубо… У тебя пальцы будто железные, — простонала она.

— Других у меня нету, терпи, — сварливо отозвался он, заметив на колене лиловый синяк. Закончив прощупывать, сказал: — Тут рентген нужен. Может в кости лодыжки трещина, а может и просто ушиб. Точно сказать не могу. Да и с коленом неясно. Больно сгибать ногу?

— Немножко.

— Значит, ушиб. Короче, ногу надо зафиксировать и недельку не сгибать. И вообще ее не тревожить. Лежи, пойду сделаю шины.

Сходил под навес, натесал из прямослойного кедрового полена тонких и широких лучин. Достал из походной аптечки бинт и крошечный полиэтиленовый пакетик с черными катышками внутри. Извлек один катышек, разрезал ножом надвое. Половинку растворил теплой водой в алюминиевой ложке. Получилась густая черная смолка. Макая пальцы в эту смолку, начал смазывать ею воспаленные места, втирая в кожу. Когда же смолка подсохла и заблестела, обложил лодыжку и колено лучинами и плотно примотал их бинтом. Оглядел дело своих рук и остался доволен, хотя Алена с ужасом взирала на довольно громоздкое сооружение вокруг ноги, но молчала. Оставшуюся половинку катышка растворил в кружке.

— Пей, — жестко сказал он, приподняв голову девушки вместе со спальником.

Алена припала губами к краю кружки, глотнула и брезгливо передернулась.

— Какая гадость. И пахнет так противно, — выдавила сморщившись.

— Зато быстро сращивает кости и снимает воспалительные процессы. Это горное мумие. Зажми нос и выпей махом до дна. — И прикрикнул: — Ну!

Она выпила содержимое кружки судорожными глотками и торопливо прикрыла рот ладошкой.

— Дай воды, а то стошнит, — попросила чуть не плача, даже слезы выступили.

— Нельзя. Перетерпи, — отказал он.

— Вырвет же сейчас.

— Задержи дыхание и крепче зажми рукой рот. Не дай выйти из себя мумию.

— Ты чудовище… — прогудела через ладонь.

— Ну-ну, — удовлетворенно усмехнулся он. — Крой меня дальше. Полегчает.

— Монстр…

— А еще?

— Маньяк.

— И все?

— Вампир.

— Ого! Почти весь букет из американских жутиков. Наверно, любишь видик смотреть, а? Про разную чертовщину. У тебя такие широкие познания.

— Не твое дело.