Шумный брат

Русский мальчик Гриша

Ещё в первый день моего появления на улице меня окружили мальчишки. И для первого знакомства испробовали, каков я, не побегу ли жаловаться.

Один дал мне тумака, другой — подножку.

Но я уже знал уличные правила — ябедам и маменькиным сынкам на улице жизни нет. Кровь из носа я унял, полежав на спине, и никому жаловаться не стал.

Только этого было мало. Меня ещё столкнули с обрыва в речку. А я не умел плавать, никогда ещё не купался в глубокой реке. Но, пуская пузыри, захлёбываясь, я всё равно не кричал. Заметив, что я тону, меня вытащил крепкой рукой какой-то беловолосый мальчишка с удивительно тёмным лицом.

— Чей такой? Почему тонул? — спросил он по-русски.

— Тёти Надии, — ответил я по-мордовски. — Плавать не умею, вот и тонул.

— Ладно, — сказал паренёк тоже по-нашему, — я тебя научу. — А ребятам крикнул по-русски: — Отстаньте от него, я его беру в товарищи! Как тебя звать, парень? Саша? Сашок! — Он протянул руку.

— Здравствуй! — Я стиснул его ладонь. Мне до того было радостно, что русский мальчик так же говорит по-нашему, как по-своему. И другие ребята понимали здесь по-мордовски, но почему-то отвечали мне только по-русски. Я спросил об этом Гришу, так звали моего защитника.

Он ответил:

— Важничает кулачьё! — и скривил губы в презрительную усмешку.

Я тоже усмехнулся и стал презирать кулачьё. Мы пошли вместе с Гришей поиграть, чтобы крепче подружиться. Зашли в сельскую кузницу, где работал его отец. Гриша частенько помогал ему, то раздувая горн, то поддерживая полосу раскалённого железа. Приучаясь к отцовскому делу, он рос крепышом. Был самым сильным и смелым среди ребят улицы.

Мы долго играли в кузнеца и подручного в кузнице, которая в праздник пустовала. Досыта назвонились в железяки, ударяя разными молотками. Наглотались пыли, раздувая горн без огня. Всласть вымазались сажей. Потом бегали в речку отмываться.

Это был самый счастливый день моей новой жизни. А ночью я бредил, метался, у меня был жар, и тётка дала мне выпить такой горький порошок, что я вспотел, и всё прошло.

Мордовский парень Андрон

Моей дружбе с Гришей кое-кто позавидовал. Это был плотный, коренастый паренёк, по имени Андрон, а по прозвищу «Конопач». На его скуластом лице смешно лепились красные веснушки.

— Охота тебе с чумазым в пыли возиться, пойдём со мной на луг, Учителкин! (Мою тётю Надию здесь звали «учителка», а меня стали звать «Учителкин».) За конями пойдём!

На плечах у Андрона звенели удилами две уздечки. Можно ли было отказаться? За конями!

Мы нашли их на лугу стреноженными. Встреченный приветливым ржанием, Конопач быстро снял путы. Накинул уздечки. Подсадил меня на пегую лошадь, сам ловко, как зверёк, вскочил на гнедую. И мы поскакали.

Конопач сидел на коне свободно, как на лавке. Задирал босые ноги, откидывался назад. Мог ехать задом наперёд. А я трясся, держась за гриву. Как же он хохотал, когда я свалился!

Раза три он снова подсаживал меня на пегашку, словно нарочно, чтобы посмотреть, как я буду падать.

Пегашка каждый раз останавливалась и жалостливо на меня поглядывала. А Конопач взвизгивал от радости.

И я не обижался. Покорённый ловкостью и лихостью Андрона, готов был ещё раз свалиться с коня для его удовольствия.

В синяках и ссадинах явился во двор Андрона, где поджидал его дедушка Кцрясь.

— Ай, ай, ай, — пожалел меня Кирясь, — как же это ты так отделался, Учителкин?!

Промыл мои ссадины и синяки квасом, дал напиться и уложил в телегу на мягкое, свеженакошенное сено.

Он взял нас с собой на пашню.

Пегашка везла. Гнедка бежала в пристяжке. За нами пылила соха, повёрнутая горбом вверх. И резво носилась собачонка, вспугивая жаворонков.

Я нежился на сене, полёживая в телеге, забыв про синяки и царапины.

Затем мы пахали. Пахал дед Кирясь, вцепившись в соху руками и удерживая её в борозде. Пегашка тащила соху. А гнедая следом — борону. Мы с Андроном по очереди водили её в поводу.

А когда надоело и ноги стали заплетаться, увязая в мягкой пашне, отдали повод деду. Кирясь подвязал его к сохе, и лошадь отлично обошлась без нас.

Мы стреканули в ближайшую рощу. Здесь Конопач стал лазать по берёзам, разорять грачиные гнёзда и набрал полный картуз грачиных яиц.

Развели костёр и стали их печь.

— Вот наедимся! — радовался Андрон. — Дармовые!

Но пиршество наше не удалось. Все яйца оказались насиженными. Внутри уже были крошечные синие грачата.

Подъехавший на дымок костра дед Кирясь стал ругать нас. Ухватил рыжего за ухо. Но Андрон увернулся и закричал, что пожалуется отцу.

И выполнил свою угрозу. Откуда ни возьмись, подкатил на лёгкой тележке, запряжённой озорным жеребчиком, отец Андрона, по-уличному прозвищу «Губан», по фамилии Абрамов.

— Ты моего сына не тронь! — погрозил он старику кнутом. — Он тебе не родня и не ровня, понял?

И дед Кирясь молча поклонился. Оказывается, он был у Абрамовых батраком, а не настоящим дедушкой.

Сам Губан не пахал, не сеял, разъезжал по деревням, скупал пеньку и сало. А потом подороже продавал.

Не мужик, не купец. Таких на деревне звали прасолами.

Сына своего за дружбу со мной Губан похвалил:

— Это хорошо, играй, играй с Учителкиным.

А мне сказал:

— Держись за своих, мордовских, а Гришку ты брось, он тебе не ровня.

У меня два языка

Осенью мы пошли в школу. И хотя Гриша и Андрон были постарше меня, мы очутились все вместе в первом классе. Конопач был оставлен на второй год по лености, а Гриша пропустил одну зиму по болезни.

Учить нас пришла старая учительница, которая была посажёной матерью на красной свадьбе. А с ней вместе моя названая тётя. Оказывается, Надия была помощницей у неё, помогала растолковывать мордовским ребятам русские слова.

Старая учительница была в простом платье, а Надия вошла в класс такая нарядная, что хотелось зажмуриться. Мордовский костюм сверкал на ней красными узорами и яркими блёстками. На шее бусы. Вокруг лица пушились, играли радугой селезнёвые пёрышки.

— Здравствуйте, дети, — сказала старая учительница по-мордовски, а потом стала разговаривать по-русски.

А Надия объяснила, что она рассказывает нам, как мы будем учиться по русскому букварю, подставляя под каждым русским словом свои слова, пока не получим буквари на родном языке.

Прежде у мордвы не было своей письменности, а теперь она будет. Советская власть всех сделает грамотными, всех научит новой жизни. Кто был самым последним, станет самым первым!

Ой, как хорошо! Вот Надия, она была сторожихой при школе, а вскоре поедет на курсы и станет учительницей. При Советской власти у неграмотной прежде мордвы будут свои учёные!

Это Ленин так обо всех заботится.

Мы захлопали в ладоши. Закричали «спасибо». Нам понравилось, что мы будем учёными. А когда все утихли, Андрон вдруг сказал:

— Зачем мне учиться по-мордовски? Отец мне велел хорошо узнать русский!

— А затем, чтобы хорошо знать два языка, — улыбнулась ему тётя Надия. — Все мордовские ребятишки будут учить не только мокшанский, но и русский язык. Неужели ты хочешь быть отсталым?

Конопач угрюмо молчал, опустив глаза.

— Что вы скажете, дети, лучше, когда два языка?

— А у меня уже два языка, два! — закричал я по-мокшански, потом повторил по-русски.

— И у меня тоже! — крикнул Гриша.

— Вот видишь, у всех по два языка, а если у тебя, останется один, бедней всех будешь, а ведь ты из богатой семьи, — пошутила учителка.

Андрон покраснел так, что все веснушки в один блин слились. И ничего не ответил. А на большой перемене прижал меня в угол и стал грозить:

— А ну, держи язык за зубами, не высовывай! У кого два — один отрежем!

Мне стало страшно. А две девочки, услышав такое, заплакали. И на другой день на занятия побоялись прийти. И ещё несколько ребятишек не пришли. Прослышали, что в школе их будут бить, казнить, языки резать.

Когда тётя Надия рассказала всё это дяде Мише, солдат поднял шум в сельсовете. И Губана, который научил своего сына Андрона запугивать ребятишек, желающих учиться на родном языке, призвали к ответу.

А всё-таки Андрон мне грозил иной раз тихо, когда нас не слышали:

— Смотри у меня, двуязычный… Когда-нибудь один да отрежу! — и показывал исподтишка острый ножичек из косы, которым резал себе сало.

Зачем Андрону знать русский

И вот как чудно́ получилось: любил я Гришу, а водился всё больше с Андроном. Боялся его и не мог отстать. Куда он звал, туда шёл. Чего велел, то делал.

Придумал он учителку дразнить. Как только станет она писать на доске слова, повернётся к нам спиной, сейчас он прицелится и шлёп на доску бумажную жвачку.

Она оглянется, а он сидит как ни в чём не бывало. И велит мне нажевать и плюнуть. И вот жую и плюю. Никто меня не выдаёт. Всем смешно, что я сержу свою тётю, а она не догадывается.

Подойдёт к Грише, к Андрону, велит открыть рты. Ничего нет. А у меня полон рот жвачки, но ко мне не подходит. Не может и подумать, что проказит её собственный племянник. И всё это очень смешно.

А то начнём «лётчиков» пускать. Свернём бумажную трубочку, нажуём кончик, прицелимся и — раз! — приклеим к потолку.

Тётя Надия и сердилась и даже просила весь класс не озорничать. И однажды чуть не заплакала:

— Как вам не стыдно?

И нам стало стыдно. Но шалить мы, наверно бы, не перестали, если бы не Гриша. На перемене он заманил нас с Андроном за школьный сарай. Дал Андрону подзатыльник. Дал и мне так, что я закачался.

— И ещё дам, если плеваться не перестанете!

Я стерпел, а Конопач разревелся:

— Батьке скажу! Он тебя велит выгнать. Школа мордовская, а ты русский! Зачем тебе знать по-мордовски?

— А тебе зачем знать по-русски? — подступил к нему Гриша. — Мне для дела, чтобы лучше вместе с мордвой работать. А тебе-то на что?

— Как — на что? Батька говорит, плохо будешь русский язык знать, не сумеешь с русскими купцами торговать — обманут!

— Ишь ты, всё у вас для выгоды, кулачьё! — И Гриша презрительно усмехнулся.

Ангельский голосок

Однажды пришёл в школу регент[1] церковного хора. Высоченный дяденька, по прозвищу «Алилуй». Он был так высок, что даже, разговаривая с тётей Надиёй, сгибался.

— Разрешите опробовать голоса ваших мальчиков?

— Давно пора, начальство рекомендовало ввести уроки пения.

— Также и граждане требуют, — сказал Алилуй.

И стал пробовать голоса при помощи гнутой железки. Стукнет ею об угол стола, поднесёт к уху и слушает. А нам велит разинуть рот и тянуть: «А-а-а!»

Гришин голос ему понравился. Сильный, чистый. А у Конопача оказался глухой, хриплый. Забраковал. А мой голос так понравился, что все уже ушли, а он меня всё петь заставлял. Уж я тянул, тянул, вытягивал «а», голова заболела. Алилуй увидел, что я бледен, положил ладонь на голову и погладил:

— Ангельский у тебя голосок, мальчик. Радуйся!

И с тех пор от меня не отставал. Мало что в школе больше других петь заставлял, стал водить за собой в церковь, на спевки. И Гришу тоже.

В церкви было холодно, сыро. Со стен глядели страшными глазами сердитые дядьки. Так бы и убежал. Мы с Гришей ходили неохотно, а Конопач сам навязывался. Хотя его и не просили, на все спевки приходил. И чтобы хора не портить своим хрипачом, только рот разевал, а звук проглатывал.

И Алилуй не прогонял его почему-то.

Регенту помогал с нами управляться попов сын, Толька. Толстый, белый, с тяжёлыми руками. Если шлёпнет, на ногах едва устоишь. Всех бил, меня тоже. Гришу не трогал, побаивался. И Андрона не бил.

И вот чудно́: над всеми мордовскими ребятишками посмеивался, но с Гришей, хоть и русский, не водился, а с Андроном дружил.

— Почему? — спросил я как-то Гришу.

— Да потому, что богач богача видит издалеча, — пошутил Гриша. А потом пояснил: — Андрона сюда не по голосу взяли, а по отцовской глотке. Губан на Алилуя накричал. Моего, дескать, сына от пирогов не имеете права отталкивать. Теперь все равны!

— От каких пирогов? — удивился я.

— А вот кончится пост, подойдёт пасха, будем все хором за попами из дома в дом ходить, божественное петь. Люди нам пирогов накидают целые возы. Потом делить будем. Как же им, кулакам, в такой делёжке не участвовать?