Ленинградский меридиан (СИ)

— Хорошо, товарищ Сталин, согласны получить помощь «Матильдами» и «Валентинами» — пошутил генерал, и вождь оценил его слова.

— То, что представитель Ставки шутит — это хороший признак. Но если серьезно, товарищ Рокоссовский, вы уверены, что сможете прорвать оборону врага сразу на двух направлениях, без поддержки средних и тяжелых танков? Как вы это намерены делать без откровенного шапкозакидательства?

— При помощи артиллерии, товарищ Сталин. Очень надеюсь, что сто двадцать стволов на километр помогут нам прорвать оборону врага — твердо заявил вождю Рокоссовский и в разговоре, вновь возникла пауза.

— Думаю, что если количество орудийных стволов будет увеличено до ста пятидесяти, ваша уверенность увеличиться ещё больше? — неожиданно для генерала спросил Верховный.

— Вы совершенно правы, товарищ Сталин, она ещё больше увеличиться, но при условии наличия двойного боезапаса.

— Да, вам палец в рот не клади, откусите — хмыкнула в ответ трубка. — Хорошо, мы поможем вам и артиллерией и боеприпасами, но при этом должны быть уверены, что оборона врага будет прорвана и Ленинград будет деблокирован.

— Можете не сомневаться, двойным ударом оборона врага будет прорвана. Блокада будет снята, однако для этого, в связи со сложившимися обстоятельствами, я прошу вас о переносе начала наступления на десять дней.

Слова Рокоссовского вызвали прилив удивления и непонимания у находившегося в комнате Мерецкова. Зачем, получив добро на проведение собственного плана, нужно было дергать начальство за усы, заговорив о переносе наступления! Правильнее и разумнее было бы говорить об этом потом, но Рокоссовский упрямо шел напролом. Комфронта с ужасом и неким подобием на злорадство ожидал гневной реакции Верховного, однако она не последовала.

— Я недавно говорил, со Ждановым, фашисты как с цепи сорвались. Обстреливают город так, как не обстреливали его при штурме в сентябре. Город несет большие потери в людях, товарищ Рокоссовский — казалось, что вождь пытается, пробудить в сердце собеседника жалось к попавшим в беду людям, но генерал твердо стоял на своем.

— Я тоже говорил с Андреем Андреевичем и твердо обещал ему сделать все для скорейшего снятия с города блокады. Снятие блокады, товарищ Сталин, а не для её очередной попытки. Причины, побудившие меня просить вас об этом не только ваше обещание помочь с артиллерией. У нас очень большие трудности с путями подвоза, как артиллерии и боеприпасов, так и людского пополнения. Инженерные службы фронта работают над её разрешением. Люди делают все возможное и невозможное, но начать наступление к назначенной дате во всеоружии мы не успеваем — честно признался Рокоссовский и собеседник его услышал.

— Хорошо, товарищ Рокоссовский, будем считать, что Ставка согласилась с вашим предложением о переносе наступления — с явной неохотой произнес вождь. Было слышно, что он, что-то пишет на бумаге, а затем задал новый вопрос.

— С вашим предложением по поводу двух ударов мы определились. Однако нам неясно как вы намерены использовать в операции «Искра» силы Ленинградского фронта. Генерал Говоров стоит за нанесение отвлекающего удара на одном из участков фронта. Каково ваше мнение по этому поводу?

— Полностью согласен с тем, что контрудар нужен, но не в качестве отвлекающего, а второстепенного удара. Поэтому наносить его надо не в начале операции, а в её средине, когда будет ясно, где и как следует сковать живую силу и технику противника. На начальном этапе операции, помощь Ленинградского фронта может проявиться в поддержке нашего наступления своей авиацией. Немцы наверняка попытаются захватить превосходство в воздухе и каждый присланный ими самолет, не останется без дела — сказал Рокоссовский, вспомнив вражескую «карусель» в небе над Севастополем.

— Ваша озабоченность прикрытием с воздуха нам ясна и понятна. Однако тот факт, что вы ещё не определились с местом и временем проведения войсками Ленфронта наземной операции вызывает откровенное непонимание. Вы, что думаете, противник позволит вам спокойно выбирать во время операции!?

— Мы с генералом Говоровым уже определились, какими силами он будет нанесен. Все зависит от того как быстро мы сможем взять Синявино и выйти на восточный берег Невы, товарищ Сталин. Тогда станет окончательно ясно, куда следует наносить удар из района Колпино, в сторону Мги или на южном направлении.

— Будем надеяться, что вы вовремя сможете разобраться с этим вопросом, и ваше ожидание не сыграет на руку противнику. До свиданья — протянул Сталин и повесил трубку.

— Ставка согласна с вашим предложением относительно двух ударов? — требовательно уточнил Мерецков, хотя по обрывкам разговора он все прекрасно понял. Подобная привычка уточнять, появилась у него после знакомства с сотрудниками Лубянки.

— Да, товарищ Сталин дал добро, обещал помочь с артиллерией и согласился перенести дату наступления на десять дней — Рокоссовский вынул из бокового кармана кителя платок и промокнул им вспотевший лоб.

Этот жест болезненно уколол сознание Мерецкова. Правда, не столь своей «барственностью» как он это потом назвал, сколько тем, что говоря с вождем, Рокоссовский сильно волновался, но сумел отстоять собственные взгляды. Смог ли бы он также твердо вести себя в разговоре со Сталиным, Кирилл Афанасьевич был неуверен.

Закончив переговоры со Ставкой, и отказавшись от предложенного Мерецковым обеда, Рокоссовский взял с собой генерала Орла и сразу выехал в район Гайтолово. Там ему предстояло получить ответ на один очень важный вопрос, смогут ли советские танки атаковать врага на просторах от речки Черной до Синявино или нет.

Соблюдая правила конспирации, отправляясь на передовую, генералы одевали, простую командирскую форму без знаков различия. Менялись документы, машины и даже сапоги, одним словом любая мелочь, которая могла выдать высоких гостей.

Конечно, было проще оставаться в штабе и вызвать к себе на доклад командира танковой бригады подполковника Шкрабатюка, но война давно приучила Рокоссовского доверять собственным глазам, а не бравым докладам.

По этой причине генерал сам отправился в расположение бригады, чьи танки должны были поддержать атаку цепей пехоты.

— Ну, что, Спиридон Васильевич, пришли твои командиры к общему мнению? — спросил Шкрабатюка Орлов, вместе с Рокоссовским с интересом разглядывая полигон на котором танкисты отрабатывали маневры вместе с пехотинцами.

— Пришли товарищ генерал. Пройдут наши танки до Синявино — уверенно заявил Орлу комбриг.

— Вот вы говорите, пройдут, товарищ подполковник, а у немцев, на трофейных картах эта местность обозначена как непроходимая для танков, — вступил в разговор Рокоссовский, для наглядности развернув перед танкистом карту, добытую ему разведчиками. — Карта свежая, пять дней назад была по ту сторону реки.

Предъявленный аргумент был очень весом, но он не смутил комбрига: — Дураки, немцы, товарищ командир. Пройдут мои танки, я в этом уверен.

— Не всякая лихость в дело, — покачал головой Рокоссовский. — Почему так уверены?

— Потому что сам лично объездил эти места и могу твердо сказать, что пройдет не только Т-50 с «бэтешкой», но и Т-34.

— Загибаешь насчет тридцатьчетверки, Спиридон Васильевич — не поверил комбригу Орел.

— Это легко проверить товарищ генерал. Вон мой танк стоит, поедим, посмотрим, чья правда — предложил Шкрабатюк.

— Давайте, — откликнулся Рокоссовский, — но только поедем не только по полигону, где вам каждая кочка и взгорок знаком, а так куда товарищ генерал скажет.

— Как скажите, товарищ командир — согласился комбриг, принимая Рокоссовского за въедливого штабного офицера. По приказу подполковника экипаж покинул машину и вскоре танк двинулся вперед. На месте механика сидел сам Шкрабатюк, командирское сидение занимал Орел, а Рокоссовский сидел рядом с ним, строго соблюдая субординацию.

Комбриг оказался прав. Тридцатьчетверка уверенно проходила все те места, по которым Орел заставлял её проехать. Когда танк остановился, генерал первым спрыгнул на землю и от души пожал комбригу руку.

— Спасибо за работу, Спиридон Васильевич, убедил.

— Скажите, а «Валентайн» или «Матильда» также смогут пройти? — спросил спрыгнувший с брони Рокоссовский.

— Валентин точно пройдет, а вот Матильде сюда лучше не соваться. Завязнет, как пить дать, завязнет.

— Что совсем-совсем не стоит? Ведь такая сила. Броня чуть хуже, чем у Клима — продолжал настаивать Рокоссовский.

— Завязнет, ваша Матильда по ту сторону речки, товарищ командир — бросил комбриг, недовольный навязчивостью собеседника. Сразу видно «штабная крыса», никогда в танке не ездил в отличие от Орла, а туда же. — Огнем она ещё может и поможет оборону вскрыть, а дальше от неё толку нет. Через каждые полчаса придется останавливаться и гусеницы ломом прочищать.

— А если боковушки снять? — предложил Рокоссовский.

— То через каждый час, — отрезал Шкрабатюк, — не наша эта машина, товарищ командир.

— Хорошо, убедили, Спиридон Васильевич, — улыбнулся танкисту Рокоссовский и пожал ему руку. — Очень надеюсь, что ваши танки на той стороне не оплошают. Успехов.

— Я тоже на это надеюсь — сдержанно молвил Шкрабатюк, и гости удалились.

Было уже поздно, когда Рокоссовский прибыл в район рабочего поселка № 8, где планировалось нанесение второго удара. Верный своему принципу не сидеть в штабе, а потрогать все своими руками, генерал не стал останавливаться в штабе дивизии и сразу отправился на передовую, в расположении 365-го стрелкового полка.

Совершая подобные действия, Рокоссовский не только желал увидеть своего недавнего протеже — капитана Петрова, чей полк находился на самом острие планируемого удара. Согласно последним сведениям разведчики полка захватили важного языка и не успели его отправить в штаб фронта.

Им оказался майор инженерных войск Карл Магель, прибывший в Синявино по делам службы. Завершив инспекцию оборонительных рубежей Липки, рабочего поселка № 5 и Синявинских высот, он собирался вернуться в штаб генерала Линдемана, когда попал в руки советской разведгруппы.

Попал довольно банально. При возвращении из Липки его машина сломалась, не доезжая до рабочего поселка № 5, и майор был вынужден заночевать на хуторе, превращенном немцами в опорный пункт обороны. Командир обороны обер-лейтенант угостил высокого гостя, чем бог послал, от чего Магель стал часто бегать в туалет, где его и взяли разведчики майора Сидоренко.

Доставленный за линию фронта он дал довольно ценную информацию, но начальник разведки был опытным военным и сразу почувствовал, что пленный что-то не договаривает.

— Темнит он, Георгий Владимирович, чувствую не все гад говорит, что знает — уверял Сидоренко начштаба полка Петрова. — Помоги, его расколоть.

— Опять! — возмутился Петров, недовольный тем, что его привлекают к жесткому допросу пленного.

— Ну, надо, Владимирович. Вот как надо! — капитан провел ладонью по горлу. — Ну что тебе стоит Чингисхана показать, а он расколется! Точно расколется.

— Иди ты знаешь куда! — взбрыкнул Петров, но майор вцепился в него словно клещ и тот сдался.

Все дело заключалось в том, что сочетание азиатской внешности Петрова и его знание немецкого языка сильно сбивало пленных с толку, а когда тот придавал своему лицу зверский вид, они были готовы на все, только бы прекратить с ним беседу.

Магель не был исключением. Четкий прусский говор в сочетании с ликом допрашиваемого сильно сбил его с толку, а когда выяснилось, что Петров бывал в родном для майора Нюрнберге, тот почувствовал себя неуютно. Азиат так уверенно называл улицы города и их достопримечательности, что немец сразу поверил его словам, хотя Петров видел Нюрнберг исключительно мельком, когда летом тридцать восьмого возвращался из Парижа домой.

Видя, что пленный доведен до нужной кондиции, не дожидаясь знака Сидоренко, капитан решительно взял быка за рога.

— Я внимательно прочитал все ваши показания господин Магель. В описании ваших оборонительных рубежей вы довольно откровенны для германского офицера, но на этом ваша полезность для меня кончается. Все сказанное вами в большей части нам известно и оно не добавляет нам ничего нового — холодно молвил Петров, небрежно бросив на стол листы допроса Магеля.

— Но мне больше нечего сказать, господин капитан! — голос пленного был абсолютно искренен, но он не произвел на Петрова никакого впечатления.

— Мне очень жаль, он это — капитан ткнул пальцем в листы, — не дает вам право быть отправленным в лагерь для пленных. Поэтому вы будете расстреляны через двадцать минут. Если у вас есть разумное последнее желание, я готов его исполнить.

Петров говорил эти страшные слова спокойным, несколько уставшим голосом, чем ещё больше нагонял страха на немца.

— Вы шутите, господин капитан — начал Магель, но собеседник жестко его оборвал.

— Если собираетесь говорить о правах военнопленных, то со мной это не работает — специально подчеркнул Петров. — В начале июля сорок первого года, моя жена и дети были захвачены вашими солдатами в Риге и в тот же день их расстреляли как членов семьи командного состава.

Говоря эти страшные слова, Петров был недалек от истины. Его жена действительно оказалась на временно оккупированной территории германскими войсками, но сумела избежать ужасной участи, так как по национальности была латышкой. Однако семья его хорошего друга Гоши Кравца была полностью убита, включая двухлетнего ребенка и в этом случае, капитан Петров говорил от их имени.

— Когда я узнал об этом, то поклялся отомстить за них, убить по сорок немецких солдат за каждого члена моей семьи. Вы тридцать девятый в моем списке. Первых двадцать пять я убил в бою, остальные были попавшие в мои руки пленные, — безучастным голосом судьи изрек свой вердикт капитан. — Каждому из них я предлагал выбор смерти; от пули или от клинка. Мой род ведет свое начало от сыновей Чингисхана и умереть от фамильного кинжала большая честь. Итак, каков ваш выбор господин Магель?

— Зачем вы говорите мне эти страшные вещи, которые вы не имеете права делать со мной как с военнопленным!? — взвизгнул немец.

— Для того чтобы вы как можно лучше почувствовали то, что испытала моя семья, когда их ставили под пулеметы на рижском взморье — жестко ответил Петров. — А что касается статуса военнопленного, то я уже сказал вам — забудьте об этом. Вас здесь попросту нет, и не было. Ни мой помощник, — капитан небрежно щелкнул пальцем, в сторону сидящего в углу майора Сидоренко, — ни один боец моего батальона, не посмеет перечить моей воле.

От этих слов немецкого майора пробил озноб. За считанные секунды, учтивый и сдержанный азиат, рассуждавший о Шиллере и Гете, восхищавшийся красотами Нюрнберга, превратился в средневекового деспота, чья логика поступков не подчинялась законам европейской цивилизации.

— То, что вы говорите дикость недостойная цивилизованного человека — залепетал пленный, но капитан только гневно повел бровью, и слова застряли в его горле.

— Не вам говорить о дикости, на чьих руках кровь невинных людей.

— Я никого не убивал! — воскликнул Магель и для вящей убедительности попытался встать, но предательская слабость в ногах помешала ему сделать это.

— Для закона кровной мести это не имеет никакого значения. Вам как потомку древних тевтонов должны хорошо знать такие вещи.

С каждым сказанным капитаном словом глаза у пленного стремительно вылезали из орбит, а лицо неудержимо бледнело. Приближался, как цинично называл его майор Сидоренко — момент потрошения.

— Вы не назвали свой выбор смерти, поэтому я сделаю его за вас сам. Есть ли у вас последнее желание, майор? Если хотите, напишите прощальное письмо своей супруге, — капитан учтиво положил перед пленным листок бумаги, карандаш и уставился на него пристальным немигающим взглядом. — Слово офицера, что сделаю все, чтобы оно попало в руки адресата.

Поданная Магелю бумага была условным знаком, для не проронившего во время беседы ни слова майора Сидоренко. Выждав положенное время, он заговорил с Петровым и тот, не отрывая от пленного полного превосходства взгляда, покачал головой.

— Мой помощник, почему-то считает, что вы можете знать что-то важное, но я уверен, что он ошибается. Ведь у вас простого майора инженерных войск нечего нам сообщить особо ценное, что могло бы спасти вашу жизнь — речь Петрова текла спокойно, буднично и также буднично он достал из кобуры «Вальтер» и ловко загнал патрон в ствол. Время разговоров кончилось. — Я убью вас из своего любимого трофея, взятого в честной рукопашной схватке. Если хотите, можете помолиться, я подожду.

Вид изготовленного к стрельбе пистолета переполнил чашу страдания майора Магеля.

— Нет! Нет! Мне есть, что вам сказать! Есть!! — выкрикнул немец, но его слова никак не повлияли на выражения лица Петрова.

— Если вам есть, что сказать говорите быстрее, если нет — то примите смерть с осознанием того, что вас убьет потомок великого рода — капитан встал и направил дуло пистолета на Магеля.

— В район деревни Безрукавки ожидается прибытие орудия очень большого калибра! Это очень большая пушка, очень большая! Калибр снаряда не меньше полуметра! Для неё приказано приготовить специальную площадку и склад для хранения боеприпасов к ней. Запишите, что это я вам сказал! — потребовал немец, но его слова вновь не тронули Петрова.

— Подойдите к карте и покажите, где находится то место, о котором вы говорить — потребовал он, не выпуская пистолета из рук.

Затравлено глядя на узкоглазого мучителя, Магель подошел к карте и судорожно ткнул в карту пальцем.

— Вот это место! Сюда должно прибыть это орудие для обстрела ваших позиций.

— Позиций или города? — немедленно уточнил Петров.

— Позиций. Точнее Пулковскую высоту! Запишите, что это я вам сказал — настаивал Магель, тыча пальцем в листок бумаге.

— Запишем, запишем — пообещал немцу Сидоренко, хорошо понимавший немецкий язык. Кивнув в знак благодарности Петрову, он приступил к основательному потрошению пленного. Интуиция разведчика его не обманула.

Когда Рокоссовский приехал, протокол допроса уже был составлен по всей форме и капитан с гордостью положил листы с важными сведениями перед генералом.

— Если это правда, то немцы готовят штурм Ленинграда. Знакомый шаблон. В Крыму они тоже хотели взять Севастополь при помощи таких больших калибров, но не получилось — сказал Рокоссовский, ознакомившись с протоколом допроса. — Спасибо за сведения майор, я думаю, в штабе фронта разберутся с ними, а пока давайте вернемся на нашу грешную землю. Что дало наблюдение за передовой противника? Есть признаки того, что немцы ждут нашего наступления, капитан?

Комполка майор Ерофеев временно отсутствовал в штабе, и ответ приходилось держать капитану Петрову.

— В том, что они опасаются возможности нашего наступления, я не сомневаюсь. Лето — самое удобное время для любого наступления и визит этого Магеля наглядное подтверждение этому. То, что ждут нашего наступления в полосе нашего полка и дивизии, далеко не факт. Нет ни одного весомого признака указывающего на появление свежих подразделений на передовой врага.

— Так уж и ни одного? — усомнился Рокоссовский.

— Здешняя оборона врага состоит из опорных пунктов, товарищ командир. Много людей без увеличения их размеров в них не разместишь, да и болотистая почва к этому не располагает. Главные силы немцев в районе Синявино, которые они перебросят с началом нашего наступления.

— С немецкой обороной ясно. Будем считать, что вы правы и немцы нас не ждут. Огоньком для прорыва переднего рубежа обороны мы вас поддержим. В том, что оборону прорвете, не сомневаюсь, а вот как быстро до Синявино дойдете и долго будете его брать? Много времени Линдеман вам не даст — предупредил Петрова генерал.

— До Синявино дойдем, а вот чтобы быстро взять его с высотами ещё огоньку потребуется. Не говоря о том, чтобы пробиться к Неве и не дать врагу вырваться из Шлиссельбурга.

— И много вам огонька нужно будет для этого, и какого? — быстро уточнил Рокоссовский. Согласно плану предложенному Мерецковым, поддержка артиллерии наступающих порядков пехоты предполагалась в первые дни наступления и только. Рокоссовский категорически не был с этим согласен, и ему важно было услышать аргументы нижестоящего звена.

— Согласно показаниям пленного, высоты хорошо укреплены противником и без поддержки артиллерии, взять их сходу никак не получится. Даже, если мы прорвем оборону немцев к концу первого дня и выйдем к дороге соединяющую пятый поселок с Синявино, рассчитывать на удачный фланговый удар не приходится. Немцы просто так высоты не отдадут. Обязательно понадобятся минометы и «полковушки».

— Хорошо, что-нибудь ещё? — Рокоссовский заметил искру смущения в глазах новоявленного «Чингисхана», — говорите, не стесняйтесь.

— Для прорыва обороны противника можно попробовать поставить дымовую завесу при помощи спецсредств. Немцы против нас такие снаряды применяли и вполне удачно. Главное, чтобы знать направление ветра и правильно её поставив можно без особых потерь дойти до передних окопов. Кроме того, учитывая, что некоторые оборонительные сооружения противника сделаны из торфа, можно попытаться поджечь их при помощи ранцевого огнемета. В сорок первом, немцы в Псковском Уре так наши доты брали.

— Хорошо мыслите, капитан. Обязательно постараюсь претворить ваши предложения в жизнь — Рокоссовский быстро стал строчить в походном блокноте.

— Да, я ознакомился с выдвинутыми против вас обвинениями в августе сорок первого года, товарищ Петров и нашел их полностью лживыми и необоснованными. Мною отдан приказ о пересмотре дела и восстановлении вас в прежнем звании. Поздравляю вас — Рокоссовский протянул собеседнику руку.

— Спасибо, товарищ командир — ответил Петров, из всех сил стараясь сохранить на своем лице видимость спокойствия.

Генерал-лейтенант был способным учеником у товарища Сталина, считавшим, что получивший перед боем заслуженное поощрение человек будет сражаться с удвоенным упорством, чувствуя себя обязанным начальству.