Ленинградский меридиан (СИ)

Ничего нового они не изобрели, да и этого не требовалось. В штабе группы армий «Север» имелся старый план фельдмаршала Лееба, который тот не смог выполнить осенью сорок первого года.

Тогда, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением советских войск в районе Пулковских высот, немецкие войска остановились для перегруппировки сил. Многим тогда казалось, что эта заминка всего на несколько дней, а оказалось, что надолго. Гитлер забрал танковые соединения для битвы за Москву и фронт остановился. Теперь, Кюхлер намеривался довести до конца намерения фон Лееба и захватить эти проклятые высоты.

Нет, для этого Гитлер не вернул группе «Север» забранную бронетехнику. Танки были необходимы на юге, где под напором группы армий «Юг», русские были отброшены за Дон и теперь отходили к Сталинграду и Кавказу.

В помощь своим генералам фюрер был готов предоставить осадные орудия крупного калибра, хорошо себя показавшие при штурме Севастополя.

— В том, что Севастополь не пал в конце июня — это полностью вина Манштейна, несмотря на то, что он получил ранение, — выдавал Кюхлеру правду матку Гитлер. — Ещё немного и город бы пал к ногам немецких солдат и офицеров, но сейчас это уже не важно. Танки Клейста уверенно рвутся на юг и к началу августа займут Тамань. Это будет концом русских войск засевших в Керчи и Севастополя. Полное кольцо блокады замкнется вокруг них, и они будут вынуждены капитулировать!

Забыв, что он не на трибуне, а в кабинете фюрер импульсивно взмахнул рукой, придавая энергетический импульс и силу сказанным словам.

— Наши славные пушки не виноваты, что генералы их плохо использовали. С ними надо просто умело обращаться. Манштейн не смог взять целую крепость, я искренне надеюсь, что вы Кюхлер окажитесь удачливее и с их помощью сможете привести к покорности Петербург. В ваше распоряжение будут переданы лучшие крупнокалиберные мортиры и гаубицы вермахта. В том числе и главный бриллиант всей нашей артиллерии самоходное орудие знаменитый 628мм «Карл», чей один только снаряд способен до основания разрушить бетонные бункер.

Список артиллерийских орудий, представляемый фюрером в распоряжение фельдмаршала, был действительно внушителен. В него кроме «Карла» входили 305 мм и 220 мм французские и немецкие мортиры, батарея 400 мм чешских гаубиц, двадцать две 155 мм полевые гаубицы и многое другое.

Когда Кюхлер знакомился со списком, он уже видел, как собранные в одно единое соединение они своим ураганным огнем сметали русскую оборону на Пулковских высотах и открывали солдатам вермахта дорогу к Неве и финнам, топтавшимся на берегу Онежского озера. После этого город со всеми защитниками был обречен и весь вопрос состоял в том, насколько у них хватит продовольствия и боеприпасов.

Показывая Линдеману список, командующий подумал, что у того возникну схожие с ним мысли, но он оказался верен себе.

— Я рад за генерала Мортинека получившего под свое командование столь мощную свору, но присутствие в нем «Карла» меня честно говоря — не радует. Он слишком громоздкий, медленно стреляет, и было бы лучше вместо его убойных «чемоданов» иметь батарею 14 дюймовых орудий — подал голос правды, командующий 18-й армии, но она не пришлась ко двору.

— Не советую сильно распространять свое мнение относительно самоходного орудия «Карла» — менторским тоном произнес Кюхлер. — Фюрер души в нем не чает и любой недружественный выпад в адрес этого орудия воспринимает как оскорбление самого себя и только так.

— Сколько нужных для армии орудий можно было создать вместо одного монстра, в чьей эффективности крушить вражескую оборону я сильно сомневаюсь!

— Я тоже испытываю определенные сомнения, но решение об отказе он «Карла» может принять только сам фюрер. Нам остается только ждать, когда он наиграется этой игрушкой — фельдмаршал выразительно повел кофейной чашкой.

— Пушки пушками, но брать штурмом Пулково и пробиваться навстречу финнам придется нашим солдатам. Было бы неплохо, если бы эти наши бравые союзники сделали, хотя бы шаг навстречу нам и тем самым отвлекли бы на себя русских — Линдеман подошел к карте и с негодованием постучал по ней пальцем.

— Увы. Фельдмаршал Маннергейм только и твердит, что его войска понесли серьезные потери, пытаясь прорвать русский укрепрайон на северных подступах к Петербургу. По словам генерала Гальдера, они так велики, что финны полностью отказались от наступательных действий. Они с головой ушли в оборону и даже не хотят поддержать наше наступление на Мурманск. Боюсь, что если они и сделают шаг нам навстречу, то только после того как мы выйдем к Ладоге — скептически усмехнулся Кюхлер.

— Хорошо, раз от финнов помощи не будет, тогда пусть дадут в помощь, что-либо другое. Чем прикажите штурмовать укрепления русских? Имеющиеся у моей армии силы позволяют сидеть в обороне и удачно отбивать атаки врага, но вот идти с ними на штурм укреплений — невозможно.

— Изначально предполагалось, что нам будут переданы основные силы 11-й армии после падения Севастополя, но теперь как вы понимаете, подобный вариант невозможен. Мне удалось убедить Гальдера отправить к нам часть сил корпуса генерала Фреттера-Пико, остальное придется изыскивать на месте.

— Вы хотите забрать часть войск из «бутылочного горлышка»? Но это серьезный риск и вы знаете это не лучше меня. К тому же нельзя исключить, что русские готовят новый штурм наших позиций. Настырность и упрямство — неотъемлемая черта этих фанатиков и дикарей.

— Да, знаю, но боюсь, что обстоятельства не оставляют нам выбора дорогой Линдеман — вздохнул фельдмаршал и взял кофейник. — Вам ещё чашечку?

— Нет, благодарю, нет желания — генерал решительно отставил чашку в сторону, готовясь биться до конца за целостность 26-го армейского корпуса защищавший восточный периметр блокадного кольца.

— Зря. Натуральный бразильский кофе, подарок генерал Цейтлера — похвастался Кюхлер и, взяв чашечку, с удовольствием отпил из неё глоток.

— А что касается 26-го корпуса, то никто не собирается полностью оголять его боевые порядки. Просто на время проведения операции предполагается провести ротацию войск. Естественно частичную, — упреждая собеседника, уточнил фельдмаршал. — По решению фюрера нам передаются иностранные части ваффен-СС. Испанцы, голландцы, бельгийцы и норвежцев. Они временно заменят часть наших соединений на восточном фасе укреплений «бутылочного горла».

— О какой замене может идти речь, господин фельдмаршал! Ведь перечисленные вами подразделения — это просто вооруженная банда. Они способны хорошо воевать с мирными жителями, иногда неплохо с партизанами и откровенно плохо с регулярными войсками русских!

— Вы излишне строги к нашим союзникам. Да, они и пальца не стоят немецкого солдата, но держать оборону они могут. Их всех объединяет ненависть к русским, особенно испанцев.

— По-моему излишне превозносите боевые способности этого сброда, за плечами которого нет ни одной важной победы. Замена ими немецких частей создаст слабые стороны нашей обороны, ударив по которым русские смогут прорвать её.

— К сожалению иного нам не дано и придется исходить из того, что есть, — расставил все точки Кюхлер. — Кроме соединений ваффен-СС, ОКХ дает нам дивизию венгров, дивизию словаков и бригаду хорватов. Это конечно не германские части, но смею заверить, что дерутся они ничуть не хуже немцев. Я прекрасно понимаю, какой тяжелый выбор вам предстоит сделать и потому, оставляю вам полную свободу рук в выборе соединений попадавших под ротацию.

— Я категорически против того, чтобы трогали полицейскую дивизию СС держащий участок обороны на отрезке Арбузова — Шлиссельбург. У меня есть подозрения, что русские предпринят новую попытку высадки десанта в этом районе.

— Хорошо. Я согласен с этим решением, хотя сказать честно у меня есть свои виды на использование этой дивизии — согласился с собеседником фельдмаршал с таким видом, как будто давал согласие на отсечение пальца на руке.

— Благодарю вас, — зло откликнулся Линдеман, быстро просчитавший маневр Кюхлера, уступая в одном, он обязательно настоит на своем в чем-то другом. — Я также против ротации сил обороняющих южное побережье озера. Здесь самое тонкое место блокады и мне кажется, что у русских может возникнуть соблазн ударить в этом месте, забросав наши окопы трупами своих солдат.

— Хорошо, мы не будем трогать группу «Восток» фон Скотти, равно как и соединения 223 дивизии на участке Тортолово и Вороново — Кюхлер с трудом выговаривал варварские названия русских поселений. — Тогда остаются тыловые соединения Мги и Синявина. Они на данный момент не задействованы в борьбе с русскими и в случае необходимости мы сможем легко перебросить подкрепление по железной дороге.

Фельдмаршал ловко подвел Линдемана к нужному для себя варианту, не оставляя тому возможности отказаться или предложить другой вариант. Как говориться — у него все ходы были просчитаны.

Командующий 18-й армией некоторое время ради приличия постоял над картой, а потом был вынужден согласиться. В Синявина было решено отправить испанцев, а в Мгу венгров и хорватов.

Глава IV

Дела московские, дела ростовские

Генерал Вальтер Модель летом 1942 года находился в фаворе у Гитлера. Назначенный на пост командира 9-й армией во время зимнего наступления русских под Москву, он показал себя с блестящим организатором и способным военачальником. Когда многим казалось, что все пропала и наступление противника уже не остановить, генерал сделал невозможное. Он не только смог создать заслон на пути вкусивших плоды побед русских армий, но и отразить их многочисленные попытки взять Ржев и Гжатск.

В своих обращениях к немецким солдатам 9-й армии, доктор Геббельс назвал Ржев крепостью закрывавшей дорогу большевицким ордам на Берлин и призывал их не отдавать её врагу.

Получив звание генерал-полковника и Дубовые листья к Рыцарскому Кресту, Модель был готов стоять насмерть и не позволить врагу продвинуться по направлению к немецкой столице ни на метр. Все немецкие военачальники признавали за ним звание мастера обороны, но честолюбивому Вальтеру этого было мало. Находясь ближе всех к русской столице, он не мог просто так сидеть и ждать. Удачно проявив себя в обороне, генерал хотел проявить себя и в наступлении и Гитлер не мог ему в этом отказать.

Несмотря на то, что главным направлением германского наступления был юг, фюрер посчитал возможным поощрить наступательные амбиции Моделя. Это не нашло отражения в общей директиве наступлений немецкой армии на Восточном фронте, но это по большому счету не имело значение. Фюрер произнес на совещании ОКХ нужные слова, обращаясь к генерал-полковнику Гальдеру.

— Я не имею ничего против того, если 9-я армия проведет ряд наступательных действий под Ржевом. Помогите Моделю за счет сил с неактивных участков фронта группы армий «Центра».

Начальник штаба пытался протестовать, но Гитлер ничего не хотел слышать.

— Мне не хуже вашего ясно, что Модель не сможет взять Москву, Гальдер, — наставительно произнес фюрер генералу, чья полезность подходила к своему логическому концу. — Однако я также хорошо понимаю, что своими активными действиями он напугает Сталина и заставит его перебросить под Москву дополнительные силы, а это поможет нашим армиям на юге выполнить главную задачу летней кампании.

После этих слов вопрос с Моделем был решен. Командующий 9-й армии получал полную свободу рук, к большому неудовольствию фельдмаршала Клюге. Командующий группы армий «Центр» считал, что главной задачей его войск это оборона, а не активные действия, пусть даже местного значения.

— Это мы должны изматывать врага позиционными боями, а не пытаться продвинуться к Москве на десять километров! — негодовал Клюге, узнав о решении Гитлера, но ничего поделать, не мог. Модель прочно оседлал конька удачи, и старый вояка мог только пожелать ему, поскорее упасть в неё лицом в грязь, справедливо говоря, что умение хорошо обороняясь, не означает наличие умения хорошо наступать.

«Добрые люди» заботливо пересказали Моделю слова старого вояки, но они только позабавили его.

— Нельзя приготовить яичницу не разбив яиц — уверенно заявил командир 9-й армии, составляя в штаб группы армий наступательную заявку.

Вальтер Модель хорошо умел складывать два плюс два и потому, в его наступательных планах не было ни единого слова о нанесении удара в направлении Москвы. Нормальный прагматик, он предложил иное действие, которое полностью соответствовало понятию «локальная операция» и должно было привести к общему улучшению положения германских войск под Москвой.

Модель намеривался совместно с войсками правого фланга группы армий «Север» нанести два встречных удара, в основание клина советских соединений нависших над северными порядками 9-й армии обороняющих Ржевский выступ.

Главными направлениями планируемого наступления генерал определил район Оленина, что располагался чуть севернее Ржева и район Демянского выступа. После прорыва советской обороны и выхода на оперативный простор, немецкие войска должны были встретиться в районе Торопца и Велижа и отсечь часть войск Калининского фронта. Операция получила кодовое обозначение «Смерч» и фельдмаршал Клюге не нашел серьезных причин позволяющих ему не поставить свою подпись, отправляя план операции в Берлин на рассмотрение в ОКХ.

Однако не только немцы собирались провести свое наступление в районе Ржева. Сосредоточив серьезные силы на Западном фронте на случай летнего наступления противника на Москву но, так и не дождавшись его, Верховное Главнокомандование решило само перейти к активным действиям в районе Ржева.

— Гитлер наступает на юге, а мы ударим в центре. Нельзя позволить немцам чувствовать себя вольготно в своих наступательных действиях. Надо, если не остановить наступление врага полностью, то серьезно затруднить его и не позволить противнику спокойно перебрасывать резервы с неактивных участков фронта — предложил Сталин и исполняющий обязанности начальника Генерального штаба генерал Василевский согласился с ним.

— У командующего Западным фронтом товарища Жукова есть достаточно сил, чтобы осуществить наступательную операцию местного значения. Танковый парк переданные ему соединения в своем составе имеют средние и тяжелые танки Т-34 и КВ, против которых немцы по-прежнему ничего не могут противопоставить — специально подчеркнул Василевский, но вождь немедленно его поправил.

— Пока нет, товарищ Василевский, но к концу года обязательно будут.

— Я не думаю, товарищ Сталин, что генерал Жуков будет штурмовать Ржев так долго времени. Достаточно будет перерезать сообщение Ржева с Вязьмой, и враг будет вынужден отступить из города.

— Будем надеяться, что командование Западным фронтом правильно распорядится своими танковыми козырями — усмехнулся Верховный, — а что у Жукова с артиллерией?

— Плотность артиллерийского огня в районе наступления составляет 120 орудийных стволов на километр — немедленно откликнулся Василевский. — Этого вполне достаточно, чтобы прорвать оборону противника и открыть дорогу танковым корпусам на Сычевку и Зубцово.

— Значит, для проведения этой операции предполагается нанесение одного удара силами двух армий. Вы считаете, что этого хватит, чтобы освободить Ржев? — уточнил у Василевского Сталин. — Вот представитель Ставки на Волховском фронте товарищ Рокоссовский считает, что для проведения подобной операции следует наносить два удара и твердо стоит на своем.

— У нас также предполагается нанесения по Ржеву второго удара силами Калининского фронта, также силами двух армий.

— Значит вы тоже за нанесение двух главных ударов, а не одного? — вождь требовательно ткнул зажатой в руке трубкой в генерала.

— В этом случае да, товарищ Сталин. Два одномоментных удара не позволят противнику в полную силу использовать имеющиеся у него резервы для отражения нашего наступления, тогда как прорыв фронта на одном участке фронта не гарантирует полного успеха. Немцы мастера наносить контрудары в основание прорыва и Любаньская операция наглядный тому пример.

Вождь принял пояснение Василевского, но не был с ним до конца согласен. С начала войны он был третьим человеком занявшим кресло начальника Генерального Штаба и Сталин не спешил принимать его слова на полную веру и делал он это отнюдь не из-за подозрительности или недоверия к молодому генералу.

Вера генсека в постулат, что в Красной Армии все спокойно и нормально, была разрушена самими же военными, начиная с конфликта на Хасане, затем боевыми действиями на Халхин-Голе и заканчивая финской войной. Тогда вопреки бодрым заявлениям военных все начиналось крайне плохо, и только постоянный контроль и проверки их действий со стороны вождя приводили к нужному результату.

Окончательно эта вера в военных у Сталина рухнула в июне сорок первого года, когда после падения Минска его не устроили действия наркома и начальника Генштаба, и он был вынужден занять место Верховного Главнокомандующего, с радостью отданное ему маршалом Тимошенко.

— Не получиться ли так, что вместо того, чтобы нанести врагу сокрушительный удар мы с вами размажем кашу по тарелке. Не будет правильным передать командование всей операцией в одни руки командования Западным фронтом — напрямую спросил вождь собеседника, но тот с ним не согласился.

— Генерал Конев опытный командир, хорошо показавший себя в боях под Москвой, и я уверен, что он сумеет справиться с поставленной перед фронтом задачей. Что же касается передачи всей операции командованию Западного фронта, то это, на мой взгляд, только усложнит управление войсками и затруднит выполнение директивы Ставки.

Смелость и убежденность в словах генерала импонировали Сталину, но за время постижения военных премудростей, он успел убедиться, что данные качества не всегда гарантировали успех дела. В июле сорок первого года генералы Качалов и Еременко также были уверены в своих словах и заверяли вождя, что разгромят рвущегося на восток Гудериана, но не смогли выполнить обещание. Танковые соединения Гудериана заняли Смоленск и Киев, а из обещавших Сталину генералов один пропал без вести или попал в плен, а второй получил тяжелое ранение и был вывезен из окружения на самолете.

Тяжелые испытания сорок первого года научили вождя не торопиться с оценкой окружавших его военных, и он ограничился тем, что скептически хмыкнул, и многозначительно посмотрев на Василевского, произнес.

— Будем надеяться, что этим летом товарищу Коневу и Жукову удастся сделать то, что они не смогли сделать в марте и апреле этого года.

Среди тех военных соединений Западного фронта, что должны были осуществить наступление на Ржев и окончательно очистить северный берег Волги был полк, в котором воевал майор Любавин. Вернувшись в строй после ранения осенью сорок первого, Василий Алексеевич, в марте влился в качестве пополнения в ряды 20-й армии, получив должность начальника штаба полка.

От прежнего лейтенанта, каким он вступил в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии в далеком 39 году мало что осталось. Пройдя горький путь отступления от западной границы до Москвы, дважды попав в окружение и с честью выйдя из них с оружием в руках, в военной форме и партбилетом в кармане, он стал смотреть на людей совсем по-другому своими прищуренными глазами.

Известие о том, что полку предстоит наступать, Любавин встретил откровенно скептически.

— Как наступать, если у нас в батальонах нет никакого опыта совместного взаимодействия пехоты с танками? Опять каждый будет наступать сам по себе, как наступали весной? — спрашивал Любавин у комполка полковника Музыченко.

— А это не ваше дело, товарищ майор. Прикажет командование идти в атаку, пойдете как миленький, с танками или без танков! — гневно восклицал полковой комиссар Правдюк. Он чувствовал себя неуютно рядом с комполка и его заместителем. У Музыченко на гимнастерке красовалось Красное Знамя и орден Ленина, у Любавина над сердцем висели Звезда и Знамя, а у комиссара сиротливо висела медаль «20 лет РККА». Поэтому, он стремился всячески подчеркивать значимость своей политической работы.

— Что вы конкретно предлагаете? У нас нет возможности отрабатывать взаимодействие пехоты с танками побатальонно, да и время наверняка осталось мало — спросил Музыченко, у которого об упоминаниях потерь полка в мартовских боях вызывало внутреннюю дрожь. Тогда, после «разборки полетов» полковник чуть было не лишился своего поста и только благодаря заступничеству друзей по Гражданской войне, ему удалось удержаться.

— Можно ограничиться проведением такой обкатки повзводно. Для полка это вполне возможно, ну а лучше всего создавать отдельные штурмовые группы, которые будут выполнять конкретно поставленные цели.

— Штурмовые группы, что за ерунда!? — вновь встрял в разговор Правдюк.

— Это не ерунда, а боевой опыт. Танк огнем своих орудий подавит огневые точки противника, а движущиеся за ним солдаты, прикроют его от гранатометчиков и прочего огня вражеской пехоты и противотанковых орудий.

— Штаб армии не присылал никаких приказов и рекомендаций по созданию штурмовых групп и значит все сказанное вами самодеятельность! — важно изрек комиссар, потрясая желтым от табака ногтем, — и хочу заметить вредная.

— И чем же она вредна, позвольте спросить? — задал вопрос Любавин, чем вызвал откровенное раздражение у Правдюка своей вежливой манерой, которую комиссар откровенно называл «буржуазной».

— Тем, что оторвет солдат от политзанятий и приведет к неоправданному расходу горючего, с которым в дивизии напряженка.

— Следуя вашей логике и учения проводить, не стоит, сплошные расходы.

— Учения проводить надо, товарищ Любавин, но только по приказу вышестоящего штаба. А если его нет, то и не надо заниматься самодеятельностью — отчеканил комиссар и выжидающе посмотрел на комполка, ожидая поддержки с его стороны.

В целом Музыченко был согласен со словами Правдюка, но было одно «но». Полку предстояло наступать, и полковник очень боялся, что на этот раз, чтобы «удержаться в седле» старых связей может не хватить. Цену Правдюку он хорошо знал, а у Любавина был боевой опыт и хватка. Именно благодаря этим качествам летом сорок первого года он получил в петлицу вторую шпалу от маршала Тимошенко и орден Красной Звезды.

— Я доложу комдиву о вашей инициативе. Посмотрим, что скажет начальство — подвел итог разговора Музыченко, примерно догадываясь, что скажет комдив и в принципе оказался прав.

Генерал-майор Кузьмичев с определенной опаской воспринял инициативу идущую снизу. Будь это до войны, он бы непременно вызвал к себе излишне энергичного начштаба и разделал бы его, что называется «под орех», за излишнее рвение. Однако когда то о чем говорил майор, полностью совпадало с директивами, идущими с самого верха, зажимать инициативу «низов» было опасно. Поэтому, комдив принял соломоново решение.

— Комдив внимательно изучил присланный вами рапорт, товарищ Любавин — важно сообщил майору комполка на другой день. — Поднятый вами вопрос правилен, важен и очень своевременен. Генерал Кузьмин согласен с вами и приказал немедленно приступить к подготовке взаимодействия танков и пехоты в соединениях полка, под вашу личную ответственность.

Последнее, Музыченко произнес с видом начальника Тайной канцелярии, девизом которого было «Доносчику, первый кнут».

Доведя до начальника штаба волю «верхов», комполка надеялся увидеть на лице майора испуг или разочарование, но тот не доставил ему подобной радости. Для человека прошедшего страшное горнило сорок первого года слова Музыченко ассоциировались исключительно с тяжелой работой, которую великий классик сравнил с вытаскиванием из болота огромного бегемота.

Однако не только готовности к работе приучил Василия Любавина прошедший год, но и одарил его знакомством с бюрократическим крючкотворством. На практике подтвердивший правильность житейского изречения, что без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек. Не отходя от кузни, он потребовал письменного подтверждения своих новых обязанностей, и только получив нужную бумагу, стал действовать.

Пользуясь затишьем на передовой, Любавин снимал с каждого батальона по взводу и, невзирая, на яростные крики помпотехов танковых взводов о нехватке горючего, приступил к учениям.

Больше всего трудностей и нервов в них было не умение добиться слаженности в действиях танка и бегущих за ним пехотинцев, а также преодоления страха вчерашнего крестьянина перед грозной ревущей машиной. После двадцать пятого раза все становилось на свои места. Пехотинцы дружно бежали вслед за танком, водитель которого выдерживал нужную скорость и не летел вперед на врага как прежде.

Также худо-бедно, у солдат ушла боязнь перед бронированным монстром. Они не только научились пережидать проход над своей головой грохочущее чудовище, сидя в окопе, но и стойко подавляли свой страх, распластавшись на земле, зажав в руке гранату.

Когда танк проползал над ними, оглохшие и наполовину ослепшие от поднятой пыли, они находили в себе силы подняться на колено и швырнуть деревянный муляж гранаты в бензобак или в решетку мотора.

Самое трудное для Любавина заключалось в том, как вели огонь танкисты. Для уничтожения врага, они останавливали свою грозную машину, наводили пушку, стреляли и вновь двигались дальше. Все это в корне не устраивало майора.

— Поймите, — доказывал он командиру танкового взвода капитану Мартынову, — во время атаки танк не должен останавливаться. Танк встанет, пехота ляжет и потом поднять её крайне трудно.

— Так что же нам не стрелять из пушки!? — резонно возмущался Мартынов, — так и катить на немецкие окопы, ведя огонь из одного пулемета!?

— Почему не стрелять? Стреляйте, но на ходу, не останавливаясь.

— И много я попаду таким образом? Одним снарядом из десяти? Это не серьезно! — стоял на своем танкист, не желая ни на дюйм отходить от принятых канонов.

— Очень даже серьезно. Не обязательно попадать точно в пушку врага, капитан. Часто даже один разрыв снаряда рядом с орудием противника может нанести его расчету серьезный урон.

— А если не нанесет!? Что тогда?

— Даже если не нанесет урон расчету, то нагонит на него страху, они же живые люди. Снаряд не так быстро подаст, на землю упадут, наводчик собьет деление при наводке — Любавин пытался втолковать танкисту взгляд с противоположной стороны брони, но все было бесполезно. Мартынов упрямо не хотел слышать его доводы и тогда майор пошел иным путем. После очередного учения, он собрал экипажи танков и задал им вопрос напрямую.