Голубые дьяволы

Анатолий Никитич Баранов — Голубые дьяволы

★ ★★

Над Тереком такое мирное голубое небо. И вдруг из спускающегося к реке городского переулка:

Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой!..

Вместе с песней скатывается на прибрежную гальку колонна пожилых, празднично одетых людей. Они стараются дружно чеканить шаг. При этом на груди у них звенят в лучах весеннего солнца ордена и медали военных лет.

— Батальон, стой! — подает команду шагающий сбоку колонны заметно прихрамывающий мужчина с довоенной короткой прической. — Разойдись!

Нет, это не ополченцы, а ветераны 8‑й гвардейской стрелковой бригады, съехавшиеся со всех краев нашей Родины на свою встречу в Моздок, в битве за который они стояли осенью 42‑го не на жизнь, а на смерть против бронированных полчищ Клейста. Было в то время этим поседевшим мужчинам и женщинам по двадцать и меньше лет.

— Гриша! Фельдман! Комиссар мой дорогой! — слышится из сгрудившегося у терской воды «батальона» радостный возглас. — Жив, голубчик?

— Кузнецова! Гвардии Маруся! Ты ли это, роднуля?

Гул взволнованных голосов, смех, щелканье фотоаппаратов.

А чуть в сторонке два убеленных возрастом приятеля выясняют после долголетней разлуки, кто из них старше.

— Ты с какого года?

— С двадцать второго.

— Ну, в таком случае ты салажонок против меня: я—с двадцатого.

— Зато у меня два инфаркта на счету, — подмигивает другу «салажонок».

— Да… — улыбается тот, кто постарше, — перещеголял, ничего не скажешь, у меня только камни в почке. А помнишь курган Абазу? Вот жарко было.

— И хотел бы забыть, да не забудешь. Пойдем посмотрим, где переправлялись тогда…

Ветераны войны, комсомольцы сороковых годов! Как хорошо, что вы надумали встретиться на месте своей боевой славы. Как это нужно порой — вот так походить вместе по затянувшимся шрамам ходов сообщений и блиндажей, вспомнить старых друзей, живых и мертвых.

Из Ленинграда прилетел на встречу Петр Игнатьевич Шабельников, сумевший тогда в необычайно тяжелых условиях построить переправу через Терек. Из Краснодара приехал Игорь Григорьевич Иванов, отражавший огнем своих батарей танковые атаки немцев под станицей Вознесенской. Из Москвы прибыл Зинаид Низаметдинович Аймалетдинов, поразивший из пушки вражеский наблюдательный пункт на куполе моздокского собора. Из далекой Якутии вначале на оленях, потом на вертолете и, наконец, на лайнере примчался на свидание с боевыми друзьями комсомольский вожак бригады Евгений Владимирович Шарашкин. «Нас было призвано из Ростова двадцать семь парней–комсомольцев — осталось в живых шестеро, и пятеро из них приехали на встречу», — сказал на состоявшемся у Терека митинге бывший заместитель политрука роты ПТР Антон Иванович Голоколосов.

Молодцы гвардейцы!

Много утекло воды в Тереке за три десятилетия, и стерлись на его берегах следы битв, но до сих пор стоят там и сям суровыми памятниками курганы и дзоты, сохраненные людьми как священные реликвии Великой войны. Они заросли тысячелистником и полынью. Но тянутся к ним от больших дорог по высокой траве тропинки: благодарные потомки не забывают навещать места вашей боевой славы. НИКТО НЕ ЗАБЫТ И НИЧТО НЕ ЗАБЫТО.

★ ★ ★

Глава первая

Первым, кого встретил Минька Калашников в то солнечное августовское утро, был его давнишний приятель Мишка–Австралия. Он журавлем вышагивал по улице и увлеченно «цвыкал» сквозь зубы, стараясь попасть плевком в большой палец собственной ноги, черной не от одного лишь воздействия солнечных лучей. Уже во рту у него стало сухо, как в Малом Тереке поздней осенью, а заманчивая цель все еще не была поражена, отчего рыжие Мишкины брови недовольно сошлись к переносице тонкого, усеянного конопушками носа.

— Ты что расплевался, верблюд? — крикнул Минька приятелю, испытывая страстное желание помочь ему в этом нелегком деле. Слюна так и фонтанировала у него из–под языка, просясь на Мишкин оттопыренный, как у шимпанзе, палец.

— Вырабатываю силу воли, — невозмутимо ответил Мишка, останавливаясь перед дружком и глядя на него сверху вниз по причине своего высокого роста.

— Чудно, — удивился Минька. — А как это?

— Очень просто, — снисходительно усмехнулся «волевой» подросток и вынул руки из карманов обтрепанных штанов. — Нужно любой ценой осуществить задуманное. Тренировка воли, как у йогов.

— Это кто ж такие, игогоги, лошади, что ль? — округлил глаза Минька.

— Не игогоги, а йоги. Индусы, понял? В Индии живут.

— А я думал, в Австралии, — осклабился Минька, намекая на прозвище товарища, полученное им за свою давнюю мечту совершить путешествие на пятый континент и в названии которого он не выговаривал букву «р». — Неужели у них только и делов, что целыми днями плеваться?

— А я разве говорил, что они плюются? — удивился Австралия. — Они больше на голове стоят.

— Ну, на голове и я могу, — поджал губы Минька. — На голове и дурак стоять сумеет.

Неизвестно, в какие бы философские дебри завел этот разговор наших юных друзей, если бы в ту минуту не прошла мимо Танька Лукьянцева, маленькая, курносая и крайне острая на язык особа. Мишка не удержался, дернул вредную девчонку за жиденькую косичку и тотчас получил в ответ «дурака» и страшно обидную скороговорку:

Михаил коров доил, сиська оборвалася…

Он метнулся за девчонкой, но та, словно мышь, шмыгнула в ближайшую калитку, и тотчас ее рожица показалась между кольями плетня.

Мужик–ежик украл ножик! —

пропела она и высунула на всю длину розовый язык.

— Поймаю, все волосья повыдергиваю, — погрозил Минька кулаком обидчице, возвращаясь к приятелю. — И почему они такие зловредные? Только и умеют дразниться да в куклы играть. Хорошо, если бы их совсем не было, барахла такого, правда, Миш?

— Ага… — кивнул рыжими лохмами Австралия и почему–то покраснел. Он был на три года старше своего дружка, и ему очень нравилась одна девчонка с Гоголевской улицы. — Да ты плюнь на нее. Пойдем лучше скупаемся в Тереке.

Но едва мальчишки тронулись в путь, как сзади снова раздалось Танькино:

— Казаки–дураки! А я что–то знаю…

Мальчишки переглянулись: врет, должно быть. Ну, что может знать эта белобрысая коза?

— А я что–то знаю! — продолжала Танька. — Уйдете на Терек и не увидите чегойточка…

Мальчишки остановились,

— Что ты знаешь? — как можно равнодушнее бросил через плечо Минька.

— А драться не будешь?

— Ну, не буду.

— Побожись.

Минька чиркнул большим пальцем у себя под подбородком, затем вилкой из указательного и среднего пальцев сделал вращательное движение вокруг носа и ткнул этой вилкой в свои синие, как весеннее небо, глаза.

— Не увидеть мне мать родную, — подкрепил он жуткую пантомиму не менее жуткими словами, что, однако, не рассеяло Танькиных сомнений, ибо она продолжала оставаться за спасительной оградой.

— В ГУТАПе красноармейцы пушку поставили. А на Гоголевской улице белолистки спилили, завал сделали! — захлебываясь от счастья, что сообщает такие важные новости первая, прокричала Танька в плетневую дыру.

— Какие красноармейцы? Какую пушку? — вылупили глаза мальчишки. Они слышали от взрослых и по радио, что немцы прорвали фронт под Ростовом и теперь стремятся во что бы то ни стало захватить Сталинград и Грозный, но не очень верили в такую возможность. А тут на тебе: оказывается, в Моздоке наши уже пушки устанавливают, а они про то и слыхом не слыхали — на Терек собрались.

— А вот такие! — в голосе девчонки звучит явное превосходство над задаваками–мальчишками. — В синих пилотках и на воротниках голубые петлицы — десантники называются. А еще у них ружья длинные, как чабанская ярлыга, даже длиньше. А еще…

Но ребята уже не слышали Танькиного «а еще». Словно налетевший внезапно вихрь подхватил их и понес к Близнюковской улице — только рубашки пузырились за спинами.

Вот и ГУТАП — длинное кирпичное здание, скорчившееся буквой «г» на углу Близнюковской и Горьковской улиц. Никто не знает, как расшифровывается название обитающей в этом доме организации. Известно только, что она ведает распределением в районе автомобильных запчастей. Правду сказала Танька: в стене ГУТАПа пробита большущая дыра, и из нее торчит в сторону пустыря, что лежит между городом и станицей Луковской, серо–зеленый ствол пушки. И ружья действительно длинные. Таких ребята даже на картинках не видели.

— Ну, чего уставились, как гуси на грозу? Ай сроду пэтээра не видели? — выглянул из той же дыры молодой смуглолицый красноармеец. — Ну–ка, малец, сбегай к колодцу, принеси водички. У вас тут на Кавказе жарища, что не дай тебе бог.

— Давайте, дядя, — Минька схватил протянутый котелок и припустил к ближайшему колодцу. Внутри помещения раздался смех:

— Гляди, братцы, у командира нашего племянник сыскался в Моздоке!

— Он — такой. Нисколько не удивлюсь, если к вечеру у него здесь и сынишка объявится. Слышь, Коля: та, что к тебе в Андреевской долине приходила, случайно не из Моздока была?

— Ну, зацепились языком за угол, — рассмеялся в ответ тот, которого называли командиром и Колей. — Пацану, небось, лет тринадцать от роду. Конечно, я для него дядя. Мне–то в августе девятнадцать стукнет. А ты чего стоишь там, как столб? Залезай сюда! — крикнул он Мишке–Австралии.

Мишка протиснулся между броневым щитом пушки и разломанной стеной и едва не свалился в свежевырытую яму.

— Здгавствуйте, — сказал он сидящим вдоль ямы бойцам, от волнения грассируя сильнее обычного. Только теперь он разглядел, что яма эта не просто яма, а окопная щель, протянувшаяся вдоль стены под деревянными балками, с которых сорваны половые доски.

— Здравствуй, племя молодое, лопоухое, — ответил ему один из бойцов слегка измененными пушкинскими стихами. — А лопатой ты пользоваться умеешь?

Мишка смущенно улыбнулся.

— Давай побросаю, — потянулся за лопатой к ближайшему бойцу.

— Побросай, парень, побросай, — охотно согласился тот, затягиваясь махорочным дымом. — Глядишь, понравится — останешься с нами.

— А возьмете? — встрепенулся подросток.

— Если согласишься носить вон то ружьишко, — красноармеец тронул ладонью приклад противотанкового ружья.

Мишка поежился: тяжеловато одному, в нем, наверно, около пуда. Тем не менее упрямо тряхнул огненным чубом:

— Согласен.

Прибежал с котелком Минька. Протянул белозубому командиру, сам приник к прицелу пушки.

— Эх, как видать здорово! Хата бабки Чепиги как на ладони. Вот бы шваркнуть. Дядь, а за что дернуть надо? — обратился он к своему новому знакомому.

— Вот я тебя дерну за ухо, — нахмурился тот. — Бери–ка лучше лопату, если хочешь помочь Красной Армии.

Лопата, конечно, не пушка и даже не винтовка: из нее не выстрелишь по фашисту. Да и стрелять пока не в кого. Фронт, говорят, еще не близко. Слышно — погромыхивает где–то на северо–западе, по ночам в той стороне «фонари» горят, и снаряды летят в черное небо красными черточками — красиво! Минька поплевал на ладони и спрыгнул в щель к приятелю.

Лучше всего завязывается дружба во время работы. Не прошло и часа, как мальчишки пришли на «позицию», а уже стали незаменимыми номерами орудийной прислуги. Нужно ли за водой сбегать — пожалуйста. Письмо отправить на почту — мигом. Захотелось арбузом полакомиться — принесут и арбуз. К концу дня ребята знали всех артиллеристов по имени и фамилии, калибр их пушки и боевые возможности противотанкового ружья.

— Пилотки у вас, как у летчиков, а не летаете, — заметил Минька хозяевам пушки, слизывая с ложки кашу, которой их угостили во время обеда.

Командир орудия алмаатинец Николай прищурился.

— Подумаешь — летчики! — сказал он, скривив губы. — Воздушный шофер — вот что такое твой летчик. А мы — десантники, крылатая пехота. Ты знаешь, что такое десантник?

— Знаю, — сказал Минька, отрываясь от солдатского котелка. — Это которые прыгают…

Николай снисходительно ухмыльнулся.

— Блоха тоже прыгает, — сказал он с досадой в голосе. — Десантник — это смелость, ловкость, инициатива, концентрированная воля и разумная дерзость, понял?

Минька хоть и не совсем понял, но кивнул головой.

— А с парашютом прыгать страшно? — спросил он.

— Как тебе сказать… — наморщил лоб артиллерист. — Я, бывало, в детдоме по водосточной трубе с четвертого этажа спускался и хоть бы что, а тут на крыло вылезешь, посмотришь вниз…

— Страшно — не то слово, — вмешался в разговор наводчик орудия азербайджанец Ахмет Бейсултанов, — лучше сказать: жутко. Все равно что в пропасть сорваться. Ты тигра видел когда–нибудь?

— Видел… Когда до войны к нам зверинец приезжал.

— Ты бы зашел к тигру в клетку, чтобы ему за ухом почесать?

— Не…

— Вот так и с парашютом прыгать: страху много, удовольствия совсем нету — лучше шепталу кушать.

Все рассмеялись, и только командир недовольно поморщился не то от объяснений наводчика, не то от вкуса недоспелого яблока.

— Наговорил ты, Ахмет… Сам–то сколько прыжков имеешь? Небось штук десять?

— Ну и что? Я и наряд вне очереди имею. Думаешь, сам себе объявил, да? Куличенко приказал прыгать — я и прыгнул. Куличенко сказал: «Наряд вне очередь» — я ответил: «Есть!»

— Эк у тебя все просто: «Куличенко сказал, Куличенко приказал». А почему же ты не вышел тогда вперед, когда командир бригады предложил: «Кто желает прыгнуть первым, выйти из строя»?

— Первым лучше всего идти в столовую… А потом… я же не виноват, что раньше меня успел выскочить из строя Левицкий.