Помоги проекту - поделись книгой:
Н. М. Богданович
Герш-Исаак Гершуни
Спиридович вспоминал, что «около шести часов вечера дежурившие на станции Киев-второй филеры встретили шедший в Киев пассажирский поезд. Когда поезд остановился, из вагона вышел хорошо одетый мужчина в фуражке инженера с портфелем в руках. Оглянувшись рассеянно, инженер пошел медленно вдоль поезда, посматривая на колеса и буфера вагонов. Вглядевшись в него, наши люди стояли не двигаясь. Поезд свистнул и ушел. Инженер остался. Как будто бы — „он“, думали филеры, но сходства с карточкой нет! Вдруг инженер остановился, нагнулся, стал поправлять шнурки на ботинках и вскинул глазами вкось на стоящих поодаль филеров. Этот маневр погубил его…» «Шляпа» был взят под наблюдение и на безлюдном участке арестован. За это задержание Спиридович был произведен в подполковники.
Сообщая Спиридовичу о ходе розысков в империи, Медников рекомендует ему: «дорогой, займись хорошенько „Искрой“, она даст пламя»[172].
При всех успехах филеров, они допускали оплошности, вызванные поспешностью в работе, перегруженностью, усталостью или небрежностью.
Это вызвало необходимость у ДП дать разъяснения по поводу соблюдения осмотрительности. Департамент рекомендовал начальникам розыскных учреждений заблаговременно давать указания о сопровождении наблюдаемых. К ним относились заведомо нелегальные, специально указанные ДП, подозреваемые в террористических актах и лица, установленные как революционеры.
При сопровождении наблюдаемого в другой город филеры сообщали шифрованной телеграммой начальнику местного охранного отделения число, номер поезда, вагон, класс, пункт следования их подопечного, установку личности, если такая имелась, кличку наблюдения и сопровождающих. Сказывались меры, которые следовало к нему применить: неотступное наблюдение, установка личности, задержание.
Агент иносказательным языком извещал свое начальство о продвижении наблюдаемого и обо всех изменениях его маршрута. О прибытии наблюдаемого лица в течение суток извещался соответствующий начальник охранного отделения и ДП. В целях обеспечения успеха не рекомендовалось вести наблюдение группой менее двух человек.
В период первой российской революции возрастает роль наблюдения на местах, и центральный филерский отряд становится громоздким и дорогим средством, чисто физически не успевающим вести наблюдение. Оперативные возможности отряда понижаются. Более целесообразным становится четкое взаимодействие территориальных органов, что ведет к закреплению такого принципа, как взаимодействие всех звеньев полиции и жандармерии.
Трудно согласиться с предположением З. И. Перегудовой о том, что «у директора Департамента не было желания руководить деятельностью Летучего отряда, обрабатывать его информацию»[173].
Отрядом управлял заведующий наружным наблюдением под руководством заведующего Особого отдела. Директор осуществлял общее руководство, а информацию обрабатывали его подчиненные. В записке от 28 марта 1906 г. говорилось, что содержание отряда стоит дорого, и он был прикомандирован к Петербургскому охранному отделению. Численность его сократилась с 60 до 15 человек, а содержание уменьшилось с 52 тыс. до 13,5 тыс. руб.[174]
Но уже в мае 1906 г. Э. И. Вуич предлагал восстановить Летучий отряд. С назначением директором ДП М. Трусевича на филеров петербургской охранки стали возлагать «наиболее ответственные поручения» вне Петербурга.
Сказывалась кадровая политика в подборе наблюдательного состава: низкий образовательный уровень, недостаточная профессиональная подготовка, часто отсутствие опытного руководители.
Трусевич поднимает вопрос о создании центральной школы для подготовки филеров. Помимо крепкого здоровья и выносливости филеры должны были знать организацию революционных партий, приемы конспирации революционеров, технику наблюдения и способы задержания[175].
Первоначально филерский состав состоял исключительно из мужчин. Лишь с большим трудом в филеры была принята женщина. Практика показала целесообразность приема на службу женщин. Они менее заметны в толпе, кроме того, на женщин не так настороженно реагировали мужчины-революционеры.
В феврале 1907 г. П. А. Столыпин утвердил Инструкцию по организации наружного наблюдения, состоящую из 75 параграфов. Несколько позже разрабатывается Инструкция начальникам охранных отделений, касающаяся их деятельности по организации наружного наблюдения. Инструкции развивали и уточняли Инструкцию 1902 г. Высокими оставались требовании к физическим и нравственным качествам агентов. Вводился возрастной ценз в 30 лет и запрещался прием на службу поляков и евреев. Предпочтение по-прежнему отдавалось унтер-офицерам, ушедшим в запас.
Сложным было служебное положение филеров. Для придания их службе статуса государственной начальники ряда охранок зачисляли их околоточными надзирателями. Учитывая то, что московская городская полиция могла иметь неограниченным штат околоточных надзирателей, на эти должности были назначены старшие филеры других охранок с откомандированием их в распоряжение начальников местных органов. Младшие филеры оплачивались из средств ДП.
Такое положение филеров нередко вело к трениям с местными властями, расшифровке агентов и общественной огласке. С возникновением районных охранных отделений на начальника возлагалась организация наблюдения в пределах района. Входящие в состав районного отделения местные органы имели свой наблюдательный состав, но в особо важных случаях вызывались филеры районного отделения.
Новым источником филерских кадров стали унтер-офицеры жандармских пунктов, упраздненных в конце 1907 г. Это привело к усилению наблюдательного состава на местах и упразднению Центрального филерского отряда. В пределах 60–80 филеров было в столичных охранках, по 30 было в Иркутской и Тифлисской, 25 — в Киевской, 24 — в Лифляндской, по 20 — в Томской и Финляндской, 16 — в Эстляндской, по 15 — в Виленской, Екатеринославской, Одесской, Саратовской, Харьковской, по 12 — в Бакинской, Енисейской, Минской, Нижегородской и Пермской охранках[176].
Расширяются приемы наблюдения. В трамваях, появившихся в 1903 г., филерам рекомендовалось «запирать входы и выходы, для того чтобы соскочить с трамвая вслед за наблюдаемым». Применялось «параллельное» наблюдение, когда филеры шли не за наблюдаемым, а по параллельной улице, проверяясь на перекрестках.
В октябре 1909 г. вице-директор ДП Курлов поднял вопрос о реорганизации наружного наблюдения. Он предложил восстановить центральный филерский отряд, разработать новую инструкцию по наружному наблюдению и усовершенствовать школу филеров. Под председательством начальника Петербургского охранного отделения генерала А. В. Герасимова в ноябре 1909 г. была создана особая комиссия по реорганизации наружного наблюдения. Она отклонила вопрос о школе филеров, но разработала ряд инструкций[177].
В декабре 1910 г. при Петербургском охранном отделении Центральный филерский отряд был восстановлен. На него возлагались задачи по ведению наблюдения за революционерами и осуществление охраны императорских величеств.
В этот период активизируется деятельность террористических организаций. В январе 1911 г. ДП направил начальникам ГЖУ, охранных отделений и пограничных пунктов циркуляр, где извещал их о предполагаемом прибытии в Россию боевиков для свершения террористических актов первостепенной важности. Среди террористов с паспортом на имя Августа Манберга должен был приехать Б. В. Савинков. Опасность террористических актов против августейших особ — выдвигает перед Центральным филерским отрядом первостепенные задачи охраны им императорских величеств.
Исполняли филеры и «деликатные» поручения по наблюдению за членами императорской фамилии.
По заданию Николая II начальнику Петербургского охранного отделения А. В. Герасимову было поручено расстроить венчание четы «Брасовых». Под этой кличкой в филерских документах проходил брат царя вел. кн. Михаил Александрович и его сожительница Вульферт. Герасимов выехал в Париж. В его распоряжение поступила группа филеров во главе со старшим Г. Бинтом.
Несмотря на то, что консьержка информировала охранку о внутренней жизни четы «Брасовых», Михаил сумел дезинформировать свое окружение, вместо Ниццы поехал в Вену, после чего обвенчался в сербской церкви[178].
Если по каким-то причинам вести открытое наблюдение было нельзя, то его маскировали под охрану. На царскую чету большое влияние приобрел Г. Распутин. В период Первой мировой войны он высказывался в пользу сепаратного мира с Германией, и 9-е делопроизводство ДП заподозрило его в шпионаже. Для проверки своих подозрений под видом охраны к Распутину были приставлены наблюдательные агенты. Они внимательно следили за «Темным», проживающим по улице Гороховой, д. 64. Агенты, приставленные к Распутину, не только фиксировали его контакты, но устанавливали содержание телеграмм, вступали в беседы. С начала 1915 г. сохранились дневники наружного наблюдения, свидетельствующие о неотступном наблюдении за «Темным»[179].
Тогда возникает вопрос, почему филеры не сопровождали Распутина к дому князя Ф. Юсупова. От его решения зависит понимание закулисных игр, в которые была втянута Россия.
Помещики, на территории которых велись или могли вестись боевые действия, были заинтересованы в прекращении войны и искали пути реализации своих планов. Через Распутина они пытались довести свои надежды до царя. Но существовала и другая группировка, заинтересованная в войне «до победного конца» и исполнении союзнических обязательств. Ее поддерживала Англия, которая видела в Распутине определенную угрозу и стремилась к его устранению.
Пока не откроются архивы английских спецслужб, нельзя с уверенностью сказать, подсказали ли заговорщикам идею убийства английские спецслужбы или использовали антираспутинские настроения, но их присутствие в этом деле вполне очевидно.
В Петербурге, в гостинице «Астория», находилась английская миссия. Сотрудник спецслужбы Джон Скейл оставил записку об убийстве Распутина. Там упоминается О. Рейнер, который сделал три выстрела в голову Распутина уже после того, как тот был смертельно ранен. Это наталкивает на мысль, что в снятии наблюдения были заинтересованы какие-то должностные лица ДП, стремившиеся не допустить разрыва договора между Россией и Антантой.
Делопроизводство наружного наблюдения было громоздким. Закрепленные за столом наружного наблюдения писцы переписывали множество бумаг со сведениями по наблюдению по каждой организации, создавая сводки данных наблюдения и разрабатывая их в графические схемы. Первичная информация заключалась в филерском листке, куда агент заносил все данные по наблюдению. На их основании создавался дневник наружного наблюдения и, когда их данные входили в сводку наблюдений и использовались как улики, материалы уничтожались.
Графические схемы строились в виде концентрических кругов, где 1-й круг составляли учреждения, которые посещал наблюдаемый, 2-ой — лица, с которыми он встречался. Здесь составлялись алфавитные списки домов, состоящих под наблюдением с выписками из домовых книг. В этом отделе хранились адреса старших филеров других охранок.
Во времена Медникова встреча с филерами проводилась в охранном отделении. Спиридович вспоминал, что когда над первопрестольной сгущались сумерки, в свете тусклых фонарей мелькали крадущиеся к Гнездниковскому переулку какие-то тени. Это филеры спешили с докладами в охранку. Такая практика способствовала раскрытию наблюдательного состава, и впоследствии жандарму для встречи с филером полагалось иметь конспиративную квартиру.
Осуществляя наблюдение, филеры не знали, ведут ли они «подметку» — секретного сотрудника или революционера. Но если наблюдаемый часто попадал в поле зрения и были указания на невозможность ареста, то филеру было ясно, что перед ним агент. Охранное начальство разрабатывало общий план наружного наблюдения, по которому за филерами закреплялись участки наблюдений. После получения «наряда» филеры приступали к исполнению заданий. Помимо наблюдения филеры принимали участие в осуществлении следственных действий, что являлось недоходным элементом в проведении дознаний.
Таким образом, на основании рассмотренного материала можно сделать следующие выводы.
Наружное наблюдение являлось важной составной частью в осуществлении политического розыска. Его усилия были направлены на развитие данных внутреннего наблюдения, проведение следственных действий и охраны.
От «охранной традиции» наружное наблюдение переходит к разработке нормативных материалов, что свидетельствует о совершенствовании самого наружного наблюдения и возрастании его роли в политическом розыске. Наружное наблюдение становится самостоятельной составной и неотделимой частью розыскного процесса.
Завершающим звеном розыска была «ликвидация». Она проводилась, когда деятельность организации и ее членов была достаточно «освещена»: выявлены руководители, явочные квартиры, печатная техника, тайники с литературой, типографскими принадлежностями или оружием, а также преступные намерения, требующие немедленного вмешательства.
Результаты «ликвидации» являлись основанием для возбуждения дознания. Дознание являлось начальным этапом уголовного судопроизводства, имеющим целью возбудить, обнаружить, собрать основные данные для того, чтобы установить, во-первых, что известное событие составляет деяние, запрещенное законом, во-вторых — для установления виновных этого деяния.
Цель дознания состояла в собирании сведений, удостоверяющих, действительно ли деяние совершилось и имеются ли в нем признаки преступления. От предварительного следствия дознание отличалось тем, что предшествовало ему. Кроме того, целью дознания был сбор сведений, осведомление и разведывание, тогда как предварительное следствие осуществляло проверку сведений, добытых дознанием, сбор новых доказательств и облечение их в известную форму.
С развитием революционного движения участие розыскных органов в уголовном судопроизводстве возрастало. Уже с принятием Закона 19 мая 1871 г. все дела политического характера были переданы из общей подсудности в ведение жандармерии. И на основании Временных правил 1 сентября 1878 г. дознание по политическим делам могла производить общая полиция.
В 70–80-е гг. XIX в. дознание играло по отношению к агентурной работе ведущую роль. Действия полиции были направлены на предоставление органам дознания материалов для возбуждения уголовного дела. В этот период широко применялись облавы, в результате которых люди арестовывались не потому, что имелись улики, а для того чтобы их собрать. «Арестовать впредь до выявления причин ареста», говорилось в предписаниях того времени[180].
Но развитие конспиративных приемов в революционной деятельности выдвигало на первый план работу секретной и наружной агентуры, а через дознание реализовывались секретные дачные, которые при переводе их на язык протокола принимали значение улик.
После принятия Закона 19 мая 1871 г. о порядке действий Корпуса жандармов по исследованию преступлений установились правила, по которым все чины дополнительного штата ГЖУ и уездных жандармских управлений обязаны были сообщать местному прокурорскому надзору и полиции о всяком происшествии (преступлении или проступке), подсудном общим судебным установлениям.
Если до прибытия охранников или жандармов следы преступления могли быть уничтожены, а сам подозреваемый скрыться, то чины общей полиции обязаны были это предотвратить.
Дознание по государственным преступлениям отличалось от дознания по общим преступлениям тем, что в первом случае Закон предоставлял офицерам Корпуса жандармов широкие права судебной власти, т. е. жандармы имели право производить главнейшие следственные действия, не ограничиваясь случаями крайней необходимости, как это было представлено Законом для исследования общих преступлений, руководствуясь ст. 249–488, 1038 и 1039 Устава уголовного судопроизводства.
Компетенция дознавателей определялась статьями 233, 234, 266, 257 указанного Устава, к которым добавились постановления о дознаниях по государственным преступлениям, возложенных на специально назначаемых лиц. Они производились под наблюдением министра юстиции, шефа жандармов и при личном присутствии прокурора судебной палаты. По дознаниям, производимых в округах двух или нескольких палат, Министерство юстиции прокурорские обязанности возлагало на одного из прокуроров.
Независимо от извещения прокуратуры полиция была обязана сообщать в ГЖУ обо всех обнаруженных в круге ее ведомства нарушениях, содержащих признаки государственного преступления. При отсутствии жандармерии полиция самостоятельно осуществляла расследование.
Подобный подход формировал такие важные принципы в работе, как взаимозаменяемость и непрерывность розыскного процесса.
Дознаватели производили следственные действия: осмотры, освидетельствования, обыски (с опечатыванием бумаг), выемки. При производстве этих действий они руководствовались Уст. угол. суд. по производству предварительного следствия.
Дознаватели немедленно оформляли протокол за подписью допрашиваемых и понятых, если таковые имелись. Согласно ст. 398 Уст. угол. суд. судебный следователь обязан был допросить обвиняемого немедленно и никак не позже суток после его задержания. Но в законодательстве не определялись сроки допроса и полиции. Подобное умолчание в законе открывало полиции широкие возможности задерживать арестованного до привода его к следователю на несколько дней для того, чтобы соответственным образом «подготовить» его к допросу[181].
Полиция обязана была исполнять все требования дознавателей, а административные власти оказывали зависящее от них содействие.
Сложившиеся в ходе дознания затруднения решались министром юстиции по согласованию с шефом жандармов. Ими принимались решения по результатам дознания: производство предварительного следствия, прекращение производства или решение дела в административном порядке.
Вопрос о взаимоотношениях агентурного наблюдения и дознания рассматривался на совещании под председательством тов. министра внутренних дел М. С. Каханова[182]. Комиссия пришла к выводу о необходимости пересмотра существующего законодательства, но оставила приоритет за Законом 19 мая 1871 г. о производстве дознаний и выработала правила взаимоотношений ГЖУ и охранного отделения[183].
После покушения на Александра II 2-е делопроизводство ДП приступило к разработке чрезвычайного законодательства. Особая комиссия составила проект, который после рассмотрения в Комитете министров был 14 августа 1881 г. утвержден Александром III и обнародован как «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Причина составления Положения об охране заключалась в том, что «в изданных разновременно узаконениях для облегчения борьбы с крамолой сущность и пределы полномочий административных начальств указаны с недостаточностью, в сем отношении, определенностью»[184].
С введением в действие Положения 14 августа прекратили свое действие все прочие исключительные узаконения. Указом Сената от 4 сентября 1881 г. отменялось 21 узаконение и правительственное распоряжение, изданное в 1870 г.[185]
«Положение об охране», как для краткости именовали новый документ, состояло из пяти разделов и включало в себя Общие правила, Правила о «Положении усиленной охраны», Правила о «Положении чрезвычайной охраны», Правила для местностей, не объявленных в исключительном положении, и Правила об административной высылке. Впоследствии «Положение об охране» составило второе отделение Устава благочиния и безопасности (1916 г.).
Положение 14 августа было введено в качестве временной меры сроком на три года, но отдельные его части сохраняли свое действие вплоть до революции 1917 г. На протяжении всего своего существования «Положение об охране» дополнялось и совершенствовалось, при этом зона применения Положения расширялась. Введение исключительного положения предусматривалось в тех случаях, когда проявление преступной деятельности лиц против государственного порядка и общественного спокойствия принимало в отдельных местностях столь угрожающий характер, что вызывало необходимость особых мероприятий. «Положение об охране» предусматривало две формы исключительного положения: состояние «усиленной и чрезвычайной охраны».
Право объявления местности на положении усиленной охраны принадлежало министру внутренних дел, а в губерниях — генерал-губернатору. Положение чрезвычайной охраны вводилось решением Комитета министров, утвержденным царем.
Через год после введения положения усиленной охраны и полугода после введения чрезвычайной охраны Комитет министров, по представлению министра внутренних дел, по необходимости мог продлить срок действия чрезвычайных мер. Состояние усиленной охраны вводилось при нарушении общественного спокойствия в определенном районе преступными посягательствами на существующий государственный строй или безопасность частных лиц и их имущества в случае, если применение действующих законов окажется недостаточным. Чрезвычайная охрана применялась, когда население вводилось в «тревожное состояние», вызывающее необходимость принятия исключительных мер.
Нетрудно видеть, насколько расплывчато закон формулировал введение исключительного положения и его форм, и тем самым предоставлял властям широкий простор для его толкования. В результате чрезвычайным мерам был придан несвойственный им характер постоянного орудия управления, что имело пагубные последствия, т. к. утрачивалось представление о правомерности.
В разделе «Положение» «Правила для местностей, не объявленных в исключительном положении» речь шла, по сути, об усилении режима. Местные полицейские и жандармские власти могли подозреваемых лиц подвергать аресту сроком до семи суток и производить у них обыски и выемки. Губернаторам и градоначальникам предоставлялось право утверждать и увольнять должностных лиц, служивших в земских, городских и судебных учреждениях. Дела о государственных преступлениях по согласованию с министрами внутренних дел и юстиции передавались на рассмотрение военного суда.
Бывший министр внутренних дел Д. А. Толстой в 1888 г. отмечал, что полномочия «Положения об охране» понимались столь широко, что должностные лица приостанавливали действие постоянных законов и использовали чрезвычайные, зачастую не связанные с их прямым назначением[186]. Сенатор Кузьминский в докладе о ревизии Бакинской губернии отмечал легкомысленное отношение к чрезвычайным полномочиям администрации, которая без видимых оснований лишала граждан свободы на сравнительно продолжительное время[187].
Генерал-губернаторам, губернаторам и градоначальникам в период действия положения усиленной охраны предоставлялось право издания обязательных постановлений по предупреждению нарушений общественного порядка и государственной безопасности. Они обладали правом запрещать народные, общественные и частные собрания и закрывать торговые и промышленные заведения, воспрещать отдельным личностям пребывать в районе усиленной охраны. Нарушая принцип независимости суда, министр и генерал-губернаторы имели право требовать от прокурора предоставления для просмотра «каждого отдельного следственного производства и дознания», не представленных в суд.
Соблюдая внешне законность, власти прикрывались ею для осуществления репрессий, подменяя судебную расправу административной. С каждым годом число административно-поднадзорных росло, что явно свидетельствует о кризисе политического режима, уже неспособного к обычным мерам и прибегающего к чрезвычайным.
При введении положения чрезвычайной охраны все правила, действующие при усиленной охране, сохранялись, и дополнялись более жесткими, а местные органы наделялись рядом полномочий. Генерал-губернатор или специально назначенный «главноначальствующий» могли учреждать для содействия полиции «особые военно-полицейские команды», отстранять от должности чиновников, налагать секвестр на недвижимое и арестовывать движимое имущество и т. д.
«Положение об охране» расширяло административные права полиции и возрождало многие положения Временных правил 1 сентября 1878 г. В условиях действия «Положения усиленной охраны» местным начальникам полиции, начальникам ГЖУ и их помощникам на основании ст. 21 «Положения об охране» предоставлялась возможность производить задержания при наличии «основательных подозрений» в совершении государственных преступлений, прикосновении к ним или в принадлежности к противозаконным сообществам. Им разрешалось производить обыски в любое время суток и во всех помещениях, фабриках, заводах и т. п.[188]
Прокурор Харьковской судебной палаты С. С. Хрулев отмечал, что администрация пользовалась правом ареста не только политически неблагонадежных или подозреваемых в государственном преступлении, но и в отношении уголовников и лиц, не совершивших никаких преступлений[189].
Вопреки прямому требованию закона, аресты и обыски нередко производились становыми и полицейскими приставами и даже околоточными надзирателями и урядниками без предписаний исправников и полицмейстеров[190].
Формулировка задержаний на основании «подозрения» способствовала проявлениям произвола. Резкое осуждение «Положения об охране» было высказано директором ДП (1902–1906 гг.) А. А. Лопухиным. Он писал, что «Положение» «поставило все население России в зависимость от личного усмотрения чинов политической полиции», ибо для ареста «вместо объективных признаков виновности, было признано достаточным присутствие у любого жандармского чина субъективного впечатления подозрения в виновности лица»[191].
Но вместе с тем «подозрение» закрывало истинные мотивы ареста. Это были агентурные данные, которые полиции необходимо было скрыть и осуществить расправу административным путем.
В случае такого ареста полиция и жандармерия составляли постановление об аресте, копия которого направлялась в прокуратуру. Информировался также губернатор или градоначальник. По их распоряжению срок ареста мог продлеваться от двух недель до одного месяца[192].
В разъяснении к ст. 21 указывалось, что если производящее дознание лицо сомневается, на основании какого законоположения возбуждать дознание: в порядке 1036 (1–16) ст. Уст. угол. суд. или по «Положению 14 августа», — то целесообразнее сделать это по «Положению об охране».
ГЖУ производило дознание на основании Уст. угол. суд. и «Положения об охране», а охранка только на основании «Положения об охране», что привело к различию в их практической деятельности. При наличии улик ГЖУ производило дознание на основании 1036 ст. Уст. угол. суд. Розыскные и охранные отделения производили дознания в порядке «Положения об охране». Это было обусловлено тем, что в районе действия охранок агентурное наблюдение выводилось из компетенции ГЖУ.
Там, где отсутствовали охранки, ГЖУ занимались помимо дознания негласным наблюдением за местным населением с целью предупреждения и пресечения преступлений. Данные наблюдения были необходимы для производства дознания в порядке «Положения об охране», что и привело к разделению компетенции охранок и ГЖУ в производстве дознания.
Дознание, производимое только на основании агентурных данных, давало возможность охранке «закрывать» агентуру и оперативно реализовывать данные наблюдения. Для производства дознаний к охранке прикомандировывались жандармские офицеры.
В целях правильного использования «Положения об охране» 2-е Делопроизводство ДП 5 сентября 1882 г. разослало губернаторам, обер-полицмейстерам, начальникам ГЖУ и начальникам жандармско-полицейских управлений железных дорог циркуляр. В нем говорилось о возможности административной власти «свободно проявлять свою охранительную деятельность» не только на основании постановлений, но и в результате сложившихся обстоятельств. В циркуляре давались комментарии к ст. 21 «Положения об охране». Согласно «разъяснениям» полиция получала права, ранее предоставляемые Временными правилами 1 сентября 1878 г. жандармерии.
Обыски и аресты служили средством сбора улик для возбуждения судебного преследования по обвинению в государственном преступлении. При установлении факта преступления возбуждалось формальное дознание в порядке Закона 19 мая 1871 г. Если улик было недостаточно, то устанавливалась политическая неблагонадежность заподозренного лица, и тогда к нему применялись административно-принудительные меры.
Когда улик недоставало, то в порядке 21 ст. «Положения об охране» начиналась «переписка». Это был способ собрать необходимую информацию для возбуждения дознания в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд., где требовались улики. Формально ими являлись протоколы, составленные в порядке 21 ст. «Положения об охране». Для их составления охранка направляла запросы в различные органы.
О каждом аресте и обыске полиция и жандармерия составляли мотивировку, где указывались законные основания производимых действий.
В местностях, не объявленных на исключительном положении, полиция и жандармерия действовали исходя из общих оснований, по которым они должны были освободить задержанного, если в течение семи дней ему не были предъявлены причины задержания.
Охранка стремилась сосредоточить в своих руках дознание в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. Это значительно упрощало и ускоряло осуществление следственно-розыскных действий. Охранке не приходилось переписывать в целях дознания дневники наружного наблюдения, которые использовались ГЖУ в качестве улики. Допрос филеров проводился тайно в охранном отделении, что обеспечивало их конспирацию. Сами филеры давали показания своему начальству, а не жандармам, пренебрегавшим их конспирацией.
Попытку сосредоточить в охранке дознания в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. и 21 ст. «Положения об охране» предпринял С. В. Зубатов. В 1897 г. в московской охранке производилось дознание о Рабочем союзе. Его осуществлял жандармский ротмистр В. В. Ратко. Ему достаточно быстро удалось разобраться в обстоятельствах дела и подготовить материалы для суда. Этому способствовало то, что дознание производилось сразу по двум статьям и те данные, которые охранка не могла получить в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд., она получала по ст. 21 «Положения об охране» и наоборот. В связи с этим Зубатов стал убеждать ДП предоставить охранке возможность производить дознания в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд., но ДП отклонил предложение Зубатова. За московской охранкой по-прежнему осталось дознание в порядке «Положения об охране», а ГЖУ занималось дознанием в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд.
Из этого явно следует то, что жандармерия и охранка являлись не только розыскными, но и карательными органами. Должностные лица, привлеченные ЧСК для дачи показаний о свергнутом режиме, стремились скрыть эту функцию. Причем жандармерия в плане расправы превалировала над охранкой.
С учреждением в 1902 г. розыскных, а впоследствии охранных отделений расширилась осведомительная база охранок. Начальники ГЖУ были обязаны предоставлять начальникам охранок доступ ко всем делам, в том числе производимым в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд.
Совершенствование конспиративных приемов революционеров и потребность в скорейшей расправе побуждали жандармов все чаще прибегать к показаниям филеров. В связи с этим в 1903 г. Особый отдел начал дело «По вопросу о привлечении наблюдательных агентов в качестве свидетелей к дознаниям, следствиям и суду по делам о государственных преступлениях»[193].
В документе, направленном начальникам губернских и областных жандармских управлений, говорилось о том, что в ДП поступают сведения о том, что начальники жандармских управлений предъявляют начальникам охранных отделений требования о командировании в жандармские управления наблюдательных агентов для допроса их в качестве свидетелей по делам о государственных преступлениях. При этом привлечение наблюдательных агентов к дознаниям производится без крайней на то необходимости. Более того, производящие допрос офицеры не ограничиваются установлением обстоятельств деятельности революционеров, а вносят в протокол сведения о служебном положении и деятельности агентов, а также способах наблюдения.
В целях сохранения в тайне личного состава наблюдательных агентов признавалось нежелательным допрашивать их в здании ГЖУ. ДП рекомендовал привлекать наблюдательных агентов в качестве свидетелей только в исключительных случаях, их допрос производить в охранных отделениях и во время допросов не касаться служебной деятельности, приемов наблюдения и возможных взаимоотношений с секретной агентурой[194].
Так, когда начальник московского ГЖУ генерал К. Ф. Шрамм обратился в ДП за разрешением привлечь к дознанию наблюдательных агентов московской охранки по делу «Центрального комитета» РСДРП, затем «О типографии московской группы социал-революционеров» и о «Социал-демократическом сообществе, организованном в Москве заграничным центром „Искры“», ДП рекомендовал генералу привлекать филеров в качестве свидетелей очень осторожно и при крайней необходимости[195].
В целях упорядочения привлечения наблюдательных агентов к дознанию 7 июня 1904 г. был принят закон, объединяющий и развивающий положения различных циркуляров по этому поводу[196]. Использование должностных лиц в качестве свидетелей расширяло возможности расправы за счет фальсификации данных наблюдения.
И все же дознание в порядке 21 ст. «Положения об охране» служило реализации розыскных данных — прикрытию секретной агентуры, являлось основанием для возбуждения формального дознания при ГЖУ и обеспечивало административную расправу.
Дознание в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. в известной степени также прикрывало данные розыска, но его конечной целью была уголовная расправа.
Для осуществления следственных действий необходима была соответственная подготовка низших полицейских чинов и жандармерии. Учитывая, какую роль играли «законные» действия со стороны полиции, ДП требовал соблюдения правил и предписаний. Он систематически направлял циркуляры на места, где разъяснял неправильные действия полиции по применению «Положения об охране». П. П. Заварзин писал, что «всякая незаконность и бездействие властей — показатель слабости и их дискредитирует»[197].
Отсутствие единообразия и жесткого контроля со стороны ДП толкали наиболее дальновидных охранников самостоятельно укреплять дисциплину в производстве дознаний.
Поделиться книгой: