На этом этаже тоже оказалась закрытая дверь, но ступени не кончались и здесь. Лестница, которая вела наверх, была грубее, новее и уже: огромный гобб не сумел бы в неё протиснуться. Однако он и не стал подниматься выше, лишь гулко постучал в дверь, когтистой лапой придерживая Юржика за плечо.

Ни звука не раздалось с другой стороны. Дверь распахнулась, и взгляду предстала занавесь, такая чёрная, как будто там и нет никакой комнаты. Карш, не давая юноше времени на раздумья, швырнул его в практически невидимый проход.

Юноша попал в комнату, полную таких красок и света, какие он уже почти позабыл.

Эразм сидел в причудливом кресле — казалось, оно собрано из изогнутых костей какого-то огромного животного, — утопая в алых бархатных подушках.

Рядом стоял стол, где на подставке дымчатого камня сверкал хрустальный шар, служивший, видимо, каким-то сосудом, поскольку в нём кружился водоворот тьмы и красок. Были здесь и два канделябра. Юржик вздрогнул, когда их заметил.

Эти канделябры предназначались для новогодних свечей, которые можно зажигать только один час в году после специального ритуала. Прежде они лежали в большом сундуке десятого хранителя пастбищ. Но Юржик собственными глазами видел, как гоббы разорвали хранителя на части. В подсвечниках были теперь не лучшие свечи чистейшего воска, а кривоватые, зеленоватые палочки, которые светили ярче, чем те свечи, которые Юржику доводилось видеть в домах стирмирцев.

На другом конце стола лежали пергаментные свитки и стопка книг — старых, в деревянных переплётах с потускневшими металлическими застёжками. Там Юржик увидел несколько знакомых тетрадей — хозяйственные отчёты, которые каждый дан составлял ко Дню урожая. Их всегда писали в двух экземплярах: один хранился вместе с подсвечниками, второй — в дане Фирта.

Юржик уже отвык так долго сосредотачиваться на чём-либо — с появления повелителя у него не было на это ни сил, ни желания. Неужели Эразм ослабил свой контроль? Но зачем?

— Ближе, выйди на свет, — поманил повелитель. И снова юношу жаркой волной окатил стыд. По лицу Эразма нельзя было ничего понять, однако под взглядом этих жёлтых глаз Юржик почувствовал себя так, будто его бросили лицом в грязь.

— Повернись, медленно, — раздался следующий приказ.

Юржик подчинился, пытаясь отвлечься на то, что видел вокруг. Комната была богато убрана, хотя и в приглушённых тонах. Одна полка с разным склянками и запечатанными фиалами, другая — с книгами и свитками. На высоких подставках покоились две жаровни, над которыми клубился дым — видимо, потому-то на этом этаже и пахло совсем иначе. У стены стояла роскошная кровать (раньше она принадлежала Готфли из дана Санзон), накрытая несколькими меховыми покрывалами. Юржик сделал полный круг и снова посмотрел на Эразма, который листал одну из стирмирских тетрадей.

— Ты из дана Фирта?

— Я приёмыш, — покачал головой Юржик.

— Дан принимает детей, только если есть родство, — возразил Эразм. — Где и от кого ты родился и как стал приёмышем?

— Я сын Етты-мельничихи, отцом моим был Ован. В первый мой год разразилась буря, река снесла мельницу и убила почти всех, кто на ней жил. Прабабка матери принадлежала к дану Фирта, а у родни отца было достаточно сыновей. Меня принял дан Фирта.

Наступила тишина. Казалось, Эразм обдумывает что-то, что может иметь большое значение — а может и не иметь.

— Тем не менее, — протянул он, — ты с ними в кровном родстве. Ты хорошо знаешь ту, кого зовут Сулерной?

— Как сестру, — ответил Юржик, потрясённый внезапной переменой темы. — Я хоть и приёмыш, но они решили, что моя кровь — кровь Фирта…

— Кровь? — Маг приподнялся в кресле, слова юноши привлекли его внимание. — Кровь или… магия?

Юржик, ничего не понимая, мотнул головой, но повелитель вновь улыбнулся.

— Может быть, ты и станешь моим помощником.

Юржику достало силы — и мужества — спросить:

— Как Карш?

— Не совсем. Посмотри вокруг, слизняк. Когда-то я был так же глуп и безволен, как и ты. Есть много способов заставить магию служить и много

— Я? — других, чтобы призвать её. Этажом ниже ты увидишь дверь, прикажи — и она откроется. То, что ты там найдёшь, твоё; если тебе достанет ума, то навсегда.

Гобб не дожидался его, чему Юржик очень обрадовался. Спустившись, он остановился перед дверью и произнёс:

— Откройся.

К изумлению юноши, дверь и в самом деле плавно отворилась. Здесь царил свет, удивительно много света, учитывая, что в комнате было единственное узкое окошко.

Юржик сделал пару шагов и посмотрел на мягкий пол, который проминался под ногами. Больше всего это походило на стерню: такое же тускло-жёлтое и густое, хотя на самом деле и не трава.

Дверь позади захлопнулась. Юржик резко повернулся, готовый выскочить наружу, и с удивлением обнаружил две щеколды: одну сверху, другую снизу. Юноша понимал, что попытка запереться может окончиться плохо — вдруг он задвинет щеколды, а отодвинуть не сможет, — однако всё-таки подёргал запоры. Они не поддались, и Юржик нехотя оставил дверь в покое.

Ковёр, так похожий на скошенный луг, устилал весь пол, кроме трёх участков, где стояли треноги для светильников. В углу — низенькая кровать (видимо, прежде она задвигалась под ту роскошную, что теперь стояла в комнате повелителя), рядом — стол со стулом. На столе стояла небольшая лампа, но она казалась перевёрнутой, так что освещала только лежащую под ней книгу. Напротив стола в стене располагалась занавешенная ниша. Юноша опасливо приблизился к ней, но обнаружил лишь место для одежды и узенькую полочку, на которой помещались кувшин и пустой таз.

Из мебели в комнате оставался ещё резной сундук, впрочем, на него Юржик старался не смотреть: стенки и крышка были изукрашены чудовищными резными фигурами, и в неясном свете чудилось, будто они шевелятся, не спуская выпученных глаз с бывшего пастуха.

Замка на сундуке не было. Юржику не хотелось касаться дерева: тщательно отполированное, оно тем не менее выглядело так, словно было изуродовано какой-то жуткой болезнью, каким-то лишаем, какого и в природе нет. Впрочем, крышка открылась довольно легко, и под ней оказалась одежда, которая могла бы принадлежать торговцу из далёких земель — покроем она отличалась и от простых крестьянских нарядов, и от ярких одеяний повелителя.

В комнате не было зеркала. Юржик не видел своей наготы и больше уже не мёрз. Всё же он неохотно принялся вынимать одежду.

Тот, кому она когда-то принадлежала, был одного с ним роста, но не так худ. Хотя Юржик и затянул ремень, одежда все равно висела мешком. В сундуке нашлись и башмаки; к сожалению, их пришлось отставить в сторону — слишком малы. Застегнув крючки на жилетке (которая все равно постоянно расстёгивалась, потому что была чересчур широкой), Юржик снова обошёл комнату и осмотрел всё, что в ней было. К юноше возвращался разум, а с ним и острота восприятия, от которой тот почти успел отвыкнуть.

Юржик не сомневался только в одном: пусть эта комната роскошна, как комната старейшины дана, но выходить из неё по собственной воле ему не дозволено. Наверняка запоры есть и снаружи. Кроме того, Юржик не нашёл ни еды, ни питья. Здесь он такой же пленник, каким был до сих пор.

Юноша снова обошёл помещение и в конце концов остановился, уставившись на сундук. В нём уже не было ничего, кроме бесполезных башмаков, которые Юржик закинул внутрь, прежде чем опустить крышку. И во всей комнате ни одного предмета, который сгодился бы в качестве оружия, разве что треноги, да и ими не очень-то размахнёшься.

Наконец внимание Юржика привлекла книга на столе. Побывав в покоях повелителя, он понял, что книги — это сокровища. Как все данцы, Юржик с раннего детства умел складывать слова и простые числа, остальное было им почерпнуто из легенд и рассказов старейшин.

Не зная, чем ещё себя занять, он направился к столу, к книге, заманчиво лежащей в свете лампы. Однако стоило сделать пару шагов, как вновь накатила пустота, и не книга теперь манила его к себе, а кровать. Не раздеваясь, Юржик растянулся на матрасе и почувствовал мягкие объятия чего-то… Ветра? Сквозь сон он на мгновение вспомнил нечто накрепко забытое: Ветер. Куда делся Ветер?

Гиффорд, Йост и Гарвис сидели за столом и напряжённо вглядывались в светящийся прямоугольник, висящий перед ними прямо в воздухе на уровне глаз.

В прямоугольнике виднелась неказистая кровать, на которой неподвижно, как статуя, лежал бледный юноша.

— Ищем, — чуть слышно произнёс магистр. И они принялись за поиски. Хотя эта магия не была запретной, к ней следовало прибегать только в крайнем случае.

Теперь перед ними был не спящий юноша, а богатое, причудливое убранство покоев этажом выше. Эразм сидел за столом и внимательно вчитывался то в лежащую перед ним книгу, то в свиток, который держал в руках. Дым благовоний наполнял комнату, так что даже далёким валарианским зрителям казалось, будто они чувствуют аромат.

— Он готовит орудие, — произнёс Гарвис. — Не пора ли нам вмешаться?

— Он успел приумножить своё могущество, и теперь мы не в силах помешать ему, даже если соединим свои дарования, — ответил Йост.

— Трудно поверить, чтобы мы ничего не могли поделать! — возмутился маг-художник, которому никогда не доводилось сталкиваться с силами Тьмы.

— Поверь, — спокойно отозвался Йост. — Мы можем остановить сердце того спящего мальчика. Или… можно обратить орудие против Эразма. Пусть нам не под силу повлиять на тех, кого он намерен использовать в своих грязных целях, но можно направить его желания, чтобы он собственными руками обеспечил свою погибель.

— Что будет с теми, кого он хочет использовать, что мы в состоянии сделать для них? — не унимался Гарвис. От волнения он впился руками в край стола, уже поцарапанный его ногтями.

— Послушай, — ответил Гиффорд, — смерть — ещё не конец, как нам известно. За зло, которое задумал один, а сотворил, не ведая, другой, расплачиваться должен только первый.

— И осуществить… то, что мы замышляем, — упавшим голосом проговорил маг-художник, — должен буду я.

— Да, тяжкое бремя. Однако в этом мальчике таится огромная духовная сила, и он передаст её тем, кто придёт ему на смену. Он умрёт, но оживёт в лоне Ветра!

Юржик повернул голову, и теперь магам стало лучше его видно. По щекам юноши бежали серебристые струйки, слёзы текли из спящих, закрытых глаз.

8

НА ЗАКАТЕ дан Фирта собирался на кухне, где ароматы ужина поднимали настроение хотя бы детям. Никто теперь не рассказывал сказки и не пёк в очаге яблоки. Данцы не знали, сколько осталось до того времени, когда придёт новый хозяин долины и все закончится навеки.

Младшие мужчины теперь ходили по ночам в дозор. Дальние границы дана они контролировать не могли, старались хотя бы следить, чтобы скот не отходил далеко от дома.

Фирт был не самым богатым даном долины — богатые пали первыми. Данцы верили, что беда обошла их стороной благодаря Хараске и её супругу. Старик предпочитал помалкивать о прошлом, но все знали, что в юности бабушка и дедушка ответили на зов Ветра и ходили в лес, после чего стали столпами Света.

Много дней потребовалось, чтобы постоянным уходом вернуть Хараску к жизни. Обычно неунывающая и работящая, теперь она все больше молчала: не рассказывала сказки, не веселилась с детьми, только смотрела на них издалека и вздыхала, а они, чуя беду, не докучали бабушке. Особенно старуха опекала Сулерну, беспокоилась, если теряла девушку из виду, снова и снова требовала обещаний, что та не отойдёт от дома дальше границ сада. Когда остальные начинали выспрашивать, Хараска признавалась, что не увидела в видении судьбу Сулерны и всем сердцем беспокоится за девушку.

Больше всего данцам не хватало Ветра. Ханс время от времени доставал свирель и наигрывал мелодии, под которые они танцевали на празднике урожая. Звуки будоражили и одновременно успокаивали, как будто с музыкой являлся призрак Ветра.

Время шло, и дан Фирта продолжать жить как прежде, только на границе Тьмы. То, что Юржик больше не принадлежит дану, они знали — его видели среди прочих, кто лишился своих данов и работал теперь в башне.

С помощью госпожи Ларларны и тех, кто более других был одарён магией, Хараска дважды пыталась связаться хоть с кем-нибудь, кто держался Света. Но ей это не удавалось, и наконец Ларларна объявила, что Хараске не следует тратить свои бесценные силы.

По вечерам все привыкли сидеть в полумраке, который нарушал лишь неверный свет очага. Дети, успокоившись на руках родителей, смотрели на огонь, взрослые отчитывались друг другу, что сделали за День. Никто не говорил о том, о чём знали все: о том, что прямо за границами их дана простираются поля, поражённые гнилью и плесенью, заросшие невиданными доселе сорняками с неприятным, дурманящим запахом — если их коснуться, на коже появляются волдыри.

Овечье стадо пропало в тот день, когда Юржик вернулся в долину у стремени нового господина. Остались две дойные коровы, полный свинарник свиней и множество кур, которых данцы теперь не пускали дальше птичьего двора. В огороде было в достатке овощей, а в саду зрел большой урожай фруктов.

Но границы островка покоя и счастливого изобилия простирались не дальше границ дана Фирта — и как знать, надолго ли это?

Тем вечером Хараска, по обыкновению, сидела в своём кресле на кухне. Рядом стояла корзина с вязанием, однако бабушка не обращала внимания на спицы и пряжу. На полу перед ней сидела Сулерна, и Хараска, взяв её руки в свои, гладила нежную кожу.

В очаге с треском занялось новое полено. Сулерна смотрела, как по щекам бабушки текут слезы. Хараска не пыталась их утереть.

— Бабушка, — неуверенно промолвила девушка, желая её успокоить, но как?

Хараска с силой сжала ладони Сулерны, будто от этого зависела сама жизнь девушки. Те, кто находился поблизости, обернулись. Госпожа Ларларна подошла сзади и положила руки Хараске на плечи.

— Сестра, — хотя она говорила тихо, в наступившем молчании все услышали её голос, — снова послание?

— Ветер! — бессильно всхлипнула старая сновидица. Плач перешёл в крик, старуха обняла Сулерну, глядя уже не на девушку, а куда-то в пустоту, наполненную видениями, от которых нет защиты.

— Нет! — кричала Хараска в отчаянии. — Нет! Даже Тьма не станет…

Медленно она отпустила Сулерну, и теперь уже девушке пришлось держать сновидицу, обмякшую в её руках. Подбежали Ларларна и остальные, подхватили Хараску. Её глаза были закрыты, но половина лица оставалась перекошенной, а левая рука повисла как плеть.

— Что это было?! — воскликнула Сулерна. Госпожа Ларларна только покачала головой.

Фата испуганно отпустила младшую дочь, сидевшую у неё на коленях, и, задыхаясь от спешки, бросилась застилать лежанку. Маленькая Мара уцепилась за материны юбки.

— Совсем как Вифт Второй! — воскликнул внезапно кто-то из мужчин. — Мы сидели, ели, как обычно, на пиру Середины зимы, его тогда так же скрутило! Правда, до снов ему дела не было. Четыре месяца лежал, как чурбан, и слова не мог сказать, только смотрел на нас, когда к нему подходили, несчастными глазами, как будто о помощи просил. Мы так и не поняли, что его свалило.

Взгляд Хараски не просил о помощи. Наоборот, глаза её были закрыты, словно вся воля сосредоточилась на том, чтобы ничего больше не видеть.

Фата укрыла мать стёганым одеялом. Привычное всем добродушие исчезло с лица женщины без следа.

— Это ей послал наш самозваный повелитель? — спросила она у Ларларны. — В юности мама была заклинательницей Ветра и до сих пор осталась сновидицей для всех нас, не забывших пути предков. Чтобы уничтожить дерево раз и навсегда, его рубят под корень…

— Несомненно, это было послание, — ответила Ларларна, — хотя, мне кажется, оно не имело целью причинить ей прямой вред. Думаю, увиденное пробудило в Хараске великий страх за другого… — Вдова кивнула в сторону Сулерны.

— Я не сновидица! — воскликнула та. — Зачем я понадобилась этому, в башне?

— Он совсем из ума выжил, вот что я думаю, — буркнул её старший брат Эли, обнимая сестру.

Старейшина, до сих пор молча державший жену за безжизненную руку, обернулся к целительнице.

— Госпожа, — его сильный голос утратил большую часть привычной властности, — все мы подвержены телесным немощам. Ты считаешь, что такое может случиться из-за прерванного послания?

— Страх способен причинить больше вреда, чем болезнь, — резко ответила Ларларна. — На моей памяти такое случалось дважды. Видение сломило волю Хараски. Посмотри на неё, старейшина, видишь, как она зажмурила глаза? Она не спит, нет. Она отказывается принимать то, что видела — или видит до сих пор. Полученное послание — не из тех, которым можно радоваться. Это предвидение.

Все в кухне загудели. Один из младших детей, напуганный волнением взрослых, заплакал, и мать поспешила его успокоить.

— Уже три поколения, как в дане нет провидцев, — пробормотал старейшина, — да и Хараска никогда не была к этому склонна. Госпожа, — снова обратился он к Ларларне, — можешь ли ты узнать, что за зло довело её до такого состояния?

Ларларна печально покачала головой.

— Ветер оставил нас, без него я бессильна. Я не могу прочесть, что ему, возможно, ведомо, ибо он покинул наши края. Как ты не понимаешь!

В её голосе звучала ярость отчаяния.

— Это чудовище иссушает нас, он пьёт жизнь из воды, из облаков, из самой земли! Он копит нашу магию! Когда-то… — Ларларна подняла руки. Все собравшиеся видели на фоне очага её жесты, хотя и не могли уразуметь их смысл. — Когда-то старейшины моего дана, не таясь, ходили к Камню, через который Ветер приходит в наш мир. Увы, Камень отныне нам недоступен…

С лежанки донёсся тихий вздох, и все взгляды обратились в ту сторону. Хараска билась в корчах. С первого взгляда было понятно, что ей отказали левые рука и нога. Из уголка губ сочилась слюна. Но глаза её теперь были открыты, и они горели решимостью. Старуха что-то хотела сказать. Хараска боролась с собственным телом так яростно, что Фата, Сулерна и Ларларна бросились к ней в страхе, что она упадёт с лежанки.

Дважды сновидица начинала издавать нечленораздельные звуки, наконец задрожала и утихла. Всем было ясно, что надежды на быстрое выздоровление нет.

Дрогнул огонь негаснущих свечей в покоях Эразма. Повелитель Стирмира вчитывался в свитки с переписью данов, особенно в те, где древние руны продолжались новыми. Наконец он откинулся в кресле и, рассмеявшись, протянул руку к полному кубку, стоявшему тут же. Подняв его в немом тосте, Эразм осушил кубок, даже не вспомнив, что это последнее вино из прежних запасов. Найденное наконец подтверждение давних догадок стоило отпраздновать.

Маг взялся за перо и, обмакнув его в остатки вина, тонкой чертой соединил два имени, расставленных на генеалогическом древе довольно далеко. Из середины этой черты он провёл жирную пунктирную линию — с такой силой, что сломал перо.

Наконец, отбросив свиток в сторону, Эразм взялся за одну из привезённых с собой книг — небольшой странный томик с обложкой из шкуры, покрытой редкими жёсткими волосками. Страниц в нём было немного, и лишь несколько из них покрывали короткие заметки, написанные неразборчивым почерком. Долго искать не пришлось — три заметки на одном из разворотов. Читать было тяжело, пока Эразм не поднёс книгу к шару с клубящимся внутри туманом — центру всего, что казалось ему важным.

Снова дрогнул огонь свечей, хотя в комнате не было сквозняка. Эразм вёл пальцем по строчке, как будто это поможет лучше понять написанное.

Второй, третий раз дрогнул огонь… Эразм не отвлекался, и вскоре свечи вновь разгорелись ярко и ровно. Лишь тогда он поднял голову и, будто надеясь узнать что-то новое от стен, медленно и внимательно огляделся.

Его паутина была защищена всеми подходящими заклинаниями, которые он выучил за много лет. Ничто не могло нарушить защиту. И всё-таки где-то чудился проблеск неподвластной ему магической силы.

В дане Фирта!.. Но где? Женщины дана всегда были талантливее мужчин.

Снова повелитель развернул свиток и обвёл пальцем одно из имён, напрягаясь всем телом в попытке уловить хоть малейший отзвук таланта.

Старая карга! Эразм резко перевёл взгляд на шар, и то, что предстало там вместо вечного тумана, заставило чародея усмехнуться. Значит, она знает… или ей так кажется. Теперь её подвело собственное тело, и она не может никого предупредить. Надо будет за ней присмотреть, конечно, как и за второй, которую они зовут госпожой Ларларной. Жертва не должна иметь ни малейшего представления о грядущей каре.