Помоги проекту - поделись книгой:
Много коней и в его произведениях. «В последний раз Гудал садится на белогривого коня». «Горяч и статен конь твой вороной!» Печорин любил скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра.
Кони плывут: «плывет могучий конь». И снова мчатся, летят в нетерпении, необъезженные, дикие, так что кремни брызгами тоже летят из-под копыт. «Блажен, кто посреди нагих степей меж дикими воспитан табунами; кто приучен был на хребте коней, косматых, легких, вольных… от ранних дней носиться; кто, главой припав на гриву, летал, подобно сумрачному Диву… чувствовал, считал, как мерно конь о землю ударял копытом звучным…» Луна свой взор к нему склонила, и казалось, «упрекала в том, что человек с своим конем хотел владычество степей в ту ночь оспоривать у ней!».
И Лермонтов один среди лампад небесных под — ним был «весь в мыле конь лихой… питомец резвый Карабаха» — устремлялся навстречу опасности, чтобы унять беспокойные мысли, развеять горесть сердца.
Летел по высокой траве на некованом коне, без седла, припав на гриву; сам в черкесской мохнатой шапке, в красной канаусовой рубахе, безоружный и отчаянный. Мчался… в пространстве голубых долин, как ветер, волен и один.
Рисовал коней и Пушкин. И тоже любил скакать верхом «сколько душе угодно». Любимую лошадь Пушкина звали Женни.
МУСИ ХОРИ
Лермонтов — золотое руно, и я, как Язон, стремилась овладеть им.
Она была молода — на три года младше Лермонтова — и красива. И, как у Язона, на ней были легкие сандалии. Пышные, тоже как у Язона, кудри до плеч. Похоже, что как и Язон, она могла стрелять из лука. Смелая путешественница и поэтесса. Звали ее — Адель де Гелль. Сама сказала о себе, что она Язон, хотя была не гречанкой, а француженкой. Так решила и так написала в письме к своей подруге.
В мифе Древней Греции об аргонавтах и о золотом руне сказано — золотое руно хранилось в таинственной роще на раскидистом платане, на берегу горной реки Фазиса, в царстве сына бога солнца Эета. Таинственная роща шумела, и высоко над ней вздымались вершины Кавказских гор. По всему свету прошел слух о волшебном руне, вечно сияющем, как жар.
Лермонтов — золотое руно, вечно сияющий жар, — опять написала Адель, а себя опять назвала Язоном, стремящимся овладеть им.
Язон плыл за руном на корабле «Арго», построенном лучшими плотниками Пирея, повествует греческий миф. В безбрежном просторе моря, навстречу заре стремился быстрый корабль. Выглянуло солнце из-за морских волн, и черной точкой на его огненном диске обозначился четырехугольный парус «Арго». Никто не устает пускаться в туманную даль за руном золотым, сказано дальше в мифе, как за своей золотой мечтой.
Адель де Гелль плыла к своей мечте на яхте «Юлия», построенной во Франции и тоже лучшими плотниками.
Капитан Тет-Бу-де-Мариньи доставил нас на своей яхте «Юлия» в Балаклаву, сообщала Адель подруге. Вход в Балаклаву изумителен. Ты прямо идешь на скалу, и скала раздвигается, чтобы тебя пропустить, и ты продолжаешь путь между двух раздвинутых скал. Тет-Бу показал себя опытным моряком.
Посетив Балаклаву, яхта «Юлия» двинулась дальше вдоль берегов Крыма. Изящно изогнутые борта, устремленный вверх нос и высоко поднятая над водой кормовая часть.
День, второй, третий скользил над просторами Пропонтиды четырехугольный парус «Арго». К исходу третьего дня аргонавты услышали тяжелый шум и плеск. Впереди море бурлило и пенилось. Две огромные скалы возвышались в тумане. Это были не простые скалы, а страшные плавучие Симплегады. Они то отходили одна от другой, то, внезапно сближаясь, с неистовым грохотом сшибались. Двадцать дней и двадцать ночей несся «Арго» по лону морскому после встречи со страшными скалами. Наконец под вечер двадцать первого дня показались Кавказские горы и потянуло теплым духом суши, запахом нагретых скал, листьев лавра и маслин. Это было царство сына бога солнца Эета. Аргонавты на веслах поднялись немного вверх по течению Фазиса и бросили якорь в тихой речной бухте.
Яхта «Юлия», ведомая капитаном Тет-Бу-де-Мариньи, вошла в маленькую тихую бухту Мисхора, где татарские поселения и дачи утопали в густых миндалевых рощах и где тоже пахло нагретыми скалами. С Мисхором связано предание — во времена античной древности здесь происходили религиозные мистерии, посвященные музам, на что указывает само греческое название Мисхор — Муси хори.
Адель в письме к подруге: «Капитан Тет-Бу поместил меня в Мисхоре. Мисхор несравненно лучше Алупки со всеми ее царскими затеями».
Опущены паруса «Арго» и «Юлии».
Язон не знал страха. Золотое руно светилось неугасимым мерцающим светом. Язон, сразившись со страшным драконом и победив его, взял золотое руно. Все радовались успеху Язона, не могли налюбоваться руном. Язон приказал аргонавтам взойти на корабль и немедленно отчалить от берега.
Крым. 1840 год. Октябрь. Вдоль прибрежных скал по горной дороге скачет верхом поэтесса Адель де Гелль. Она немного посмуглела от солнца, большие серые глаза поголубели от моря, волосы полны теплого ветра, а сердце полно скачки. Из-под белого широкого, как туника, платья видны золотистые сандалии. Поводья она держит коротко, и конь особенно чуток ее рукам. Как был бы чуток и тугой лук, вложи она сейчас в лук стрелу и натяни его. Рядом с Адель — Лермонтов. Верхом, в офицерском сюртуке, в белой с красным околышем фуражке.
Дорога сузилась в тесных скалах, усеянных по краю диким кустарником. Слышно было, как там перепархивали птицы и отчетливо, звонко падала по скалам вода. Адель и Лермонтов перевели лошадей на шаг. Похрустывают под копытами, осыпавшиеся с крутизны, камушки. Выпрыгивают крымские бескрылые кузнечики. Вдалеке скрипит тяжелая повозка маджара, погонщик понукает волов.
Адель вся отдалась счастью, солнцу, легким набегающим теням от кустарников, теплому ветру, звону воды, аромату крымской осени, когда вовсе еще и не осень, а не ушедшее еще лето. Адель подняла глаза на Мишеля, и он понял, что она хочет что-то ему сказать, но слова остались на ее губах и в ее глазах. Он улыбнулся ей в ответ, дал понять, что, пожалуй, догадался, о чем она хотела ему сказать. Об этом говорило сейчас все, что их окружало.
Дорогу пересек бурный поток, который и был слышен в скалах. Они остановили лошадей, дали возможность напиться. Теперь лошади были неподвижны, а Мишель и Адель — рядом. Она прикрыла ресницы, чуть повернула лицо в его сторону, губы — полуоткрыты. Он наклонился и поцеловал ее.
Из письма Адель к подруге: «Я ехала с Лермонтовым. Он как бурный поток… и я так счастлива. Оставив позади нас Алупку, Мисхор, Кореиз, Ореанду, мы позабыли скоро все волшебные замки, воздвигнутые тщеславием, и вполне предались чарующей нас природе. Я ехала с Лермонтовым…» Это опять и опять пишет Адель. Лермонтову она посвятит стихи на французском языке: «Тебе — все, что мой дух вверяет темным струнам, все, что меня пьянит в моем восторге юном, все, чем моя мечта прекрасна и светла, все, что гармония из сердца извлекла!» И такая строка: «Ты разгадал любви пленительный завет».
И они ехали и ехали в солнечном счастливом свете, когда вовсе еще и не осень, а не ушедшее еще лето, по-татарски — яз.
Лермонтов вырвался из действующей кавказской армии на считанные дни. Он хотел, чтобы его нашла эта пьянящая красотой и любовью женщина. Нравилось ему и как она решительно ведет лошадь по горной дороге, как отдает себя жизни, и как берет жизнь у этой жизни. Нравилось, что она и шутлива, и умна, и изящна. Ему должно быть подарено счастье, пусть и самое короткое, всего лишь длиной с эту дорогу, но солнечное, какой солнечной была и эта женщина в белом широком, как туника, платье и в золотистых сандалиях. Он ехал с Адель, она ехала с ним. И вместе с ними ехал жар золотого руна.
Лермонтов написал Адель стихи, тоже на французском. В стихах была строка: «…развеян сон унылый: я слышу рядом голос милый».
О чем они говорили? О чем молчали? Кто кого завоевывал в минуты крымского счастья? «Мы так могли быть счастливы вместе». Из письма Адель к подруге. Строка из стихов Лермонтова: «Измучен призраком надежды». Вновь из письма Адель к подруге: «Я ехала с Лермонтовым, по смерти Пушкина величайшим поэтом России… Проливной дождик настиг нас в прекрасной роще, называемой по-татарски Кучук-Ламбат».
Кучук-Ламбат — прежде всего имение кавалерийского генерала Андрея Михайловича Бороздина. Действительно, прекрасная кипарисовая роща с магнолиями и лавровишнями, с японским бересклетом и земляничными деревьями. А рядом — мыс Плака с маяком — морской лампадой, каждую ночь (по-татарски «ночь» — гедже) повисающей среди звезд над морем.
Они укрылись в кипарисовой роще, в каком-то старом павильоне. За стеной павильона остались лошади, теплый неожиданный дождь (сюда в имение Бороздина они сегодня направлялись), маяк — морская лампада. Они остались здесь до сумерек, до тех пор, пока не зажглась и не повисла морская лампада, не зажглась лунная ночь.
Вскоре они расстались. Это было уже в Ялте. Стояла тройка у почтовой станции, а в виду набережной на рейде, раскинув паруса, стояла яхта «Юлия».
Между тем аргонавты подняли парус и отвязали чалки. Парус хлопнул о мачту и с шумом наполнился ветром. Дружно ударили весла, запенились волны, и быстролетный «Арго» исчез в темноте.
Была ли встреча Лермонтова с Адель в октябре 1840 года в Крыму? Были ли ее письма к подруге? Стихи к Лермонтову? А его к ней?
Ничего этого не было. Любовь Адель и Лермонтова дело рук сына князя Петра Андреевича Вяземского — Павла Вяземского. С Лермонтовым он познакомился, будучи студентом Петербургского университета. И потом, уже много позднее, после гибели поэта, отважился на эту романтическую историю.
Таврический миф, в который многие поверили. Муси хори.
Балаклава была, Мисхор был, Алупка была, Кучук-Ламбат, павильон в имении генерала Бороздина, и мыс Плака, и морская лампада были, и Ялта была. И мадам де Гелль была, писательница, жена французского инженера-геолога, поступившего на русскую службу. И ее путешествия с мужем по югу России в конце 30-х годов — были.
Но писем к подруге и стихов к Лермонтову — не было. И встречи в Крыму не было. И любви не было. И той самой лунной ночи — не было.
Павел Вяземский, к тому времени основатель Общества любителей древней письменности, сочинил, пожалуй, именно сочинил эту романтическую историю «Письма и записки» Адель Омер де Гелль. Опубликовал как перевод с французского. Ни в тот период, ни позднее — сомнений в достоверности «Писем и записок» не возникало. И только много позднее, в 1935 году, был раскрыт автор, веселый мистификатор Павлуша Вяземский. Но вот уже в 1984 году в газете в Крыму появилось и такое суждение:
«Если бы речь шла только о письмах, то это было бы более или менее правдоподобно — сочинить четыре письма, хотя и довольно объемистых, и два французских стихотворения П. П. Вяземский вполне мог (другой вопрос — зачем это ему понадобилось?). Но написать все мемуары, состоящие почти из пятисот страниц, — в это невозможно поверить… противоречия… остаются, а следовательно, остается нерешенным и волнующий вопрос: был ли Лермонтов в Крыму?»
Ах, этот Павлуша!.. Недаром он через свою жену доводился Лермонтову двоюродным дядей. Вот и подшутил дядя над племянником.
ШОТЛАНДСКАЯ БАШНЯ
Май. Крым. Кучук-Ламбат, Карасан, мыс Плака.
В Карасане санаторий работников химической промышленности. Сохранился дом-дворец. На первом этаже красивый просторный с лепным орнаментом зал. Сквозь высокие окна, в сторону моря, струится обильный свет. Слева от дверей цел еще большой из поразительного белого кафеля камин. Завершается он фарфоровой вазой. Теперь переделан на электрический, хотя, конечно, лучше было бы вернуть камину первоначальный вид. В данном случае все первоначальное лучше. Дом в мавританском стиле с наружными деревянными декоративными решетками на некоторых окнах, с расписными террасами и балконами, тоже закрытыми декоративными решетками и густо увитыми зеленью. У входа в дом — медальон: дева Мария с младенцем. Круглый, белый. В хорошем состоянии. И все было бы хорошо, если бы не надстройка на доме, хотя совсем и небольшая, в три окна, но небрежная, неаккуратная, с кривыми полосками, имитирующими по бетону каменную кладку. И никого это, очевидно, не смущает, не беспокоит. И прежде всего тех, кто это сделал или разрешил сделать. Удивительное равнодушие. И нет желания поправить, изменить.
Перед домом, в сторону моря, сосновая роща. Да какая! Много рощ в Крыму, но такой, пожалуй, не сохранилось, а может быть, и не было — не по размеру, конечно, а по красоте: итальянские сосны — сероватые в серебро стволы, плоские вразлет широкие вершины. Сейчас в мае вершины свежие, искрящиеся, не обожженные летним палящим солнцем. Или ветер, или время наклонили сосны в сторону моря, и они стоят (их несколько десятков) едино наклоненные, будто огромная покатистая зеленая волна, которая вот-вот схлынет с крутого берега в море. И тогда уже итальянская роща исчезнет навсегда, сольется с морем. А пока сосны стоят — высокая зеленая крыша на серебряных столбах, полная птиц и застрявшего в хвое солнца.
Старик садовник уверяет, что сюда из Гурзуфа верхом приезжал Пушкин (это после того, как старик выслушал от нас легенду о Лермонтове и Адель де Гелль). Уверяет так, будто был очевидцем, и дворец называет домом Раевских.
Из старого путеводителя по Крыму: «В сотне шагов от дворца — Пушкинский дом, где поэт бывал весьма кратковременно». Гурзуф недалеко: по другую сторону Медведь-горы. И еще одно: на шоссе, с которого сворачиваешь, спускаешься в Карасан, есть теперь селение Пушкино.
В море плавают два лебедя. Нынешняя зима на побережье была на редкость суровой: месяц лежал снег, дули морозные ветры. Заледенела земля, многие дороги сделались непроезжими. И это в Крыму! Садовник сказал, что вот они, старики, не припомнят подобной зимы. Под угрозой оказалась жизнь многих птиц, и прежде всего лебедей. Их начали спасать. В местной газете «Советский Крым» мы тоже совсем недавно прочитали, что шестьдесят пять птиц нашли приют в суровую нынешнюю зиму на Евпаторийской мебельной фабрике. Женщины выделили под птичий лазарет две свои подсобки. По уходу за лебедями было установлено дежурство даже в выходные дни. Пернатых поставили и на пищевое, и лекарственное довольствие. Материальную помощь лебедям оказал профком фабрики.
На днях состоялось прощание с лебедями. Их погрузили на машины и отвезли за город на озеро.
И сейчас два лебедя здесь в море, у самого берега. Может быть, из числа тех, спасенных на мебельной фабрике. Прилетели сюда. Он и она. Пара. Лебеди держатся парами.
Тропой по обрыву вдоль моря, среди кустов тамариска и лавровишни, идем на мыс Плака, где когда-то была морская лампада. Идем в Кучук-Ламбат.
Издали на мысе Плака начинаем различать замок, он все яснее и яснее: остроконечная крыша, зубчатые стены, сводчатые окна. Сложен из глянцевого кирпича цвета апельсиновой корки и крупных темных, специально не обработанных камней. Угловые башни целиком из таких камней: большие шахматные фигуры — черные ладьи.
Перебираемся через последнее препятствие — крутую насыпь и заросли жимолости, и мы на замковой площади, на территории санатория «Утес». Входим в замок через широкие с декоративным навершением двустворчатые из светлого лакированного дерева с зеркальными стеклами двери. Стекло в левой створке дверей расколото. Видно, какое оно плотное, толстое. Что ж — хорошо бы, чтобы за все долгие и драматические годы случился бы только этот сущий пустяк. Внешне замок, во всяком случае, не был ничем обезображен. Не скрою — приятно.
Высокий, в два с лишним этажа, просторный холл, по краю которого короткими маршами устремляется вверх беломраморная лестница. Потолок и стены расписаны, подновлены синим с золотом. Прохладная тишина. Линейный солнечный свет. Воркуют голуби. Где-то свернулось, спряталось прошлое. Время остановилось. Торжественный, парадный вид.
Мы поднимаемся по беломраморной лестнице, потом через небольшой переход оказываемся у другой лестницы, из диабазовых камней, совсем маленькой, круто изогнутой. Тяжелая темная дверь и, конечно, с тяжелым железным кольцом, заржавленным. Кольцо должно быть заржавленным для таинственности. Тянем за кольцо. Дверь, конечно, тяжело скрипнув, отворяется. Ну, прямо… Вальтер Скотт. Хотим попасть в башню, центральную. Нам это удается. Никаких препятствий, и мы приятно удивлены. Время действительно остановилось, работает на нас. И все происходит совершенно произвольно, по наитию.
— Ты хочешь увидеть двух всадников, которые никогда в Кучук-Ламбат не приезжали? — спрашиваю я.
— Вижу их, — ответила Вика, вглядываясь в одну из узких прорезей в башне. Ответила серьезно, будто ожидала моего вопроса.
— Кого?
— Тех двух лебедей. Этого достаточно?
— Да, — соглашаюсь я.
— Они взлетели и летят над морем. — Вика начала мне показывать.
Я отыскиваю лебедей: они летят над самой водой в сторону Партенита, Медведь-горы, Гурзуфа.
— Странно, — говорит Вика.
— Что?
— Низко над морем лебеди.
— На берегу оборачиваются двумя всадниками.
— Он и она. Муси хори. Ты этого, конечно, хочешь?
— От падающей звезды зажигается в сумерках морская лампада.
— Я ее вижу. — Вика перешла и стоит уже у другого окошка-прорези.
Высоко на скале был укреплен фонарь на пирамиде из белого камня. Похож на маячный, или нам хотелось, чтобы это был маячный фонарь, чтобы это была морская лампада.
— Как изменилась с некоторых пор наша с тобой жизнь, — подумала вслух Вика. — Вернулось ученичество. Вновь учимся читать Пушкина и Лермонтова. А казалось бы, все давно прочитано…
— И вернулись воспоминания детства, — добавил я. — Значит, вернулась молодость.
Нас по-прежнему окружала тишина, окружал Вальтер Скотт, тоже давно прочитанный в детстве.
— В романе у Виктора Каннинга, англичанина, как ты помнишь, потому что ты всегда все помнишь, сказано, что нельзя вносить в дом цветущий боярышник, ставить башмаки на стол, разговаривать, стоя на чердаке. Не будет везения. Чтобы везло, нужно прикасаться к дереву, сыпать соль через левое плечо, оставлять в погребе блюдечко молока для гномов.
— Лермонтов был ясновидец или, вернее, провидец, — неожиданно сказала Вика. — Глаза Лермонтова, смена настроения… Его метания, предчувствия… Обостренность. Ранимость. Замкнутость. Но как переменить, что е с т ь? Вспомни? Одиночество и Вселенная. В общем, скалы Симплегады.
Викино заявление застало меня врасплох. Никак не ожидал подобного. Вот тебе и блюдечко молока для гномов.
— Зачем он тогда обращался к гадалкам? — попробовал засомневаться я.
— Дань моде и молодости. Я совсем далека от какой бы то ни было мистики, гадательности. Ты же знаешь.
— Знаю. Ты абсолютно стопроцентный реалист. И ты не поставишь башмаки на стол по причине вопиющей антисанитарии.
— Люди, наделенные даром ясновидения, провидения, называй как хочешь, прочитывают судьбы окружающих, чувствуют их биополе, биосостояние. Я подумала о Лермонтове… Он прочитал людей. Способен был прочитать и себя. Себя прочитал.
Может быть, разговор этот у нас с Викой возник в силу обстоятельств — мы находились в замке, в чем-то средневековом (построенном под средневековье); в башне, в чем-то шотландской (в этом мы себя уверили); тишине (тоже как бы странной, безлюдной). Хотя такая тишина была обоснована воскресным днем (в помещении замка располагались административные службы дирекция санатория, склад, кинозал. Помещения были сейчас пустыми, запертыми). И вот мы и оказались в каком-то, может быть, паранормальном подключении.
— Помнишь Апулея? — спросила Вика. — Психея нежнейшая! Пожалей себя, пожалей нас и святою воздержанностью спаси дом, мужа, самое себя от несчастья нависшей гибели… После этих слов я будто осталась один на один с чем-то остро обозначенным… Ты понимаешь меня?
Я кивнул.
— Или на меня подействовала обстановка — Царское Село, Лицей… Белая дача.
— Ты хочешь сказать, что даже такой реалист, как ты…
— Да, — нетерпеливо прервала меня Вика. — Да. Лермонтов был и совершенным реалистом человеком на войне, и Маленьким принцем из сказки Экзюпери. Отсюда феи… Шотландия. Фраза «убьют меня, Владимир». Разговор с Ростопчиной. Вид разъяренного моря, Невы, затопившей Петербург. И все другое.
Мы помолчали. По-прежнему в замке, и вообще на мысе Плака, было очень тихо и пустынно. Санаторские отдыхающие уехали, наверное, на какую-нибудь экскурсию или были на пляже, хотя еще весна и море не прогрелось.
— Останемся на мысе до вечера. Ну до первых сумерек. Дождемся, когда зажгут морскую лампаду. Лебеди возвращаются, — показала Вика на море.
— В армии к нам в училище завернул проездом гипнотизер и решил дать представление, — начал говорить я, сам не зная зачем. — Сорок второй год. Немцы у Сталинграда. Нас, курсантов, должны были со дня на день перебросить под Сталинград. Потом, правда, приказ отменили и заставили учиться дальше. И вот появился гипнотизер. Нас вечером собрали в клубе. Усадили. Гипнотизер сказал, что он поднимет над головой маленький шарик. Надо будет смотреть на шарик и внутренне не сопротивляться тому, о чем гипнотизер будет просить. А просить он будет, чтобы мы отключились от действительности, расслабились, успокоились, подчинились ему. Он сможет устроить встречу с любимой девушкой, с друзьями, с родными. «Вы встретитесь, с кем вы захотите…» И он поднял над головой шарик, на который направили луч света, а в зале свет погасили. Фамилия гипнотизера была Косован, а может быть, и Косо-Ван, через черточку. Несколько ребят уснуло гипнотическим сном. Ассистентка Косована за руку осторожно, как слепых, вывела ребят на сцену. Гипнотизер стал говорить: «Вы видите любимую девушку. Вы ее видите! Протяните руку». Он говорил, даже приказывал: «Она перед вами. Она зовет вас! Она с вами разговаривает!» — Я замолчал. Я все это и сам сейчас увидел. Сказал Вике: — Страшно было глядеть на ребят на сцене, что с ними творилось! Нереальная реальность.
— Никогда мне не рассказывал.
— Пришлось к слову, что ли, к месту.
Поделиться книгой: