Автограф

— Да?

— Да.

Девушка Вадима сидела ни жива ни мертва. Она боялась быть за что-нибудь в ответе, боялась скандала. Чарушина успокаивающе кивнула ей. Кассир или работник торга, затеявший этот разговор, затравленно озирался. Он тоже был ни жив ни мертв.

— Да будет вам, — сказал ему Ситников. — Вы честнейшей души человек, никаких отклонений от нормы. Я — отклонение, аритмия.

— Вадим, уймись.

— Унялся. Готов получать ровно столько, сколько казна платит.

Работник торга, несколько успокоившись, осторожно спросил уже у Чарушиной:

— А выслуга лет?

— Что — выслуга лет?

— Ну, пенсия?

— А мы здесь все пенсионеры, — вмешался опять Вадим. — Пенсионеры великой русской литературы!

Лощин предпочитал молчать — он все видел и ничего не видел: лучшая форма общения в компании, когда присутствует подвыпивший человек, который поступает так, как ему вздумается.

За каждым столиком велись разговоры, решались проблемы или просто перебрасывались веселыми фразами. Это ведь искусство — быть просто веселым. Через некоторое время многие начнут пересаживаться — и образуются новые варианты шуток или разговоров, в первую очередь, конечно, о рукописях, об издательствах, театрах или киностудиях, о том, от чего зависит жизнь каждого писателя. Так будет в течение вечера, пока все не переговорят со всеми, кто с кем хотел бы повидаться, переговорить. И Виталий Лощин путем этих перемещений незаметно приблизится к столику, за которым сидели Йорданов, Астахов, Бурков. Он будет улавливать отрывки разговора, отдельные фразы. И для него все это войдет в свое понимание жизни, в свою оценку перспектив и возможностей для тех, кто населяет этот дом.

— Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их надежды, — сказал Лева Астахов, с удовлетворением оглядывая друзей за столом.

— Удачная мысль.

— Не моя.

— Все равно удачная.

— А у кого из нас свои мысли? — спросил Артем. — Занимаемся примеркой готовых платьев.

— В какой-то степени, может быть.

— В большей степени.

— Ну вот договорились. — Тамара не любила, когда Артем оказывался в новом для него настроении. Артем и сам почувствовал, что слова прозвучали неуместно. Сказал:

— Неудачная мысль.

— Потому что собственная.

— Неужели не можем поужинать, как нормальные люди? — спросила жена Астахова Наташа.

— Верно, Наташенька. Положи мне что-нибудь со вниманием, — попросил Артем.

Наташа взяла у Артема тарелку.

— Зачем изводить себя смутностью, — улыбнулся Бурков, — терзаться душой. Что-то предполагать. Мир и без того раскален и сотрясаем.

— Грустно, — сказал Артем. — С каждым годом все грустнее веселимся в раскаленном и сотрясаемом мире, Степа.

— Ты все грустнее веселишься, — опять не выдержала Тамара. — Ты один. И сегодня портишь всем настроение. Прошу тебя, Артем.

— Неужели я один?

— Представь себе.

— Но первым о разбитых надеждах заговорил Лева.

— Он болтун, мой Лев, — сказала Наташа. — Я похожа на разбитую надежду? А тебя, Артем, никому не позволю обидеть. Сама обижу, но другому — никому. Даже Тамаре.

— Интересно, есть люди, которые ни при каких обстоятельствах не болтают глупостей? — подумала вслух жена Буркова.

— Люда, — сказал Бурков, — тебе лучше помолчать.

— Все относительно, и прежде всего то, что считать глупостями, — заметила Тамара.

— Глупости — тоже подарки. У каждого поколения они свои, — кивнул Астахов.

— Мы все состоим из автобиографий. И ничего иного нет, — сказал Артем, принимая от Наташи тарелку.

— Со вниманием, Артемушка.

— Спасибо тебе.

— Что должно быть иным? — спросил Бурков.

— Хотя бы немного иррационального, что ли, Степа.

— Надо опустить в воду палку.

— Для чего?

— Она покажется переломанной.

— Древние любили ходить в лабиринтах, — улыбнулся Астахов. — Возможно, это их отвлекало от повседневности.

— Принципиальные принцы, — не выдержала опять Наташа, — а я счастлива, когда я с вами повседневно. Артем, вылазь из лабиринта. Хочешь, приглашу к нашему столику Вудиса.

— Он и сам придет, — сказала Геля.

— Я вижу свой возраст только на детях. Это стыдно? — не успокаивалась Наташа. — Иррационально?

Геля любила Наташу Астахову, которую иначе и не назовешь как Наташей. Конечно, она всех здесь собрала, а не мама. Мама говорит: «Я пригласила за столик», это она любит, но собрала всех, каждого уговорила прийти, без сомнения, Наташа Астахова. Если бы мама хоть в чем-то была похожа на Астахову, насколько было бы легче с ней жить. Геле — легче, а может быть, и отцу.

Мимо прошел Кипреев, автор нашумевшего кинофильма. Держал пакет с жареными орешками кешью. К Кипрееву подскочила обезьянка, быстро взобралась по нему и потребовала орехов. Кипреев растерянно взмахнул пакетом. Тут же другая обезьяна подпрыгнула и выхватила у него пакетик. На обезьянах были мягкие ошейники с тонкими и почти незаметными поводками. Сейчас поводки оказались в руках у Васи Мезенцева.

За столом, где сидел Пытель, было оживленно, доносились выкрики, но не Глеба Оскаровича, а его соседей по столу. Виталий Лощин с удовольствием подарил бы им реплику по такому случаю, тем более — он был уже рядом с этим столиком: «Делим курицу славы!» Делили гуся. Но для славы это не имеет никакого значения. Слава в общественном месте — это шум. Важно, чтобы вокруг тебя шумели. Столик Пытеля в ресторане — это слава, шум, желает того сам Пытель или нет.

Несколько пар вышли танцевать. Чужие для клуба люди, они стремились поскорее доказать, что чувствуют себя здесь как дома. Быть чужими им казалось неудобным. По краю зала медленно и красиво шла Чарушина. За ней брел Ситников. Чарушина остановилась, мягко осуждающе наклонила голову: этого было достаточно, чтобы Ситников тут же развернулся и покорно побрел обратно к столику. Вдруг громко, ни к кому не адресуясь, произнес:

— Молитва — это безмолвие!

К Ситникову направился директор клуба, но директора перехватил Вася Мезенцев:

— Иван Ильич, оставьте Вадима в покое.

— Но от него не знаешь чего ждать.

— От него можно ждать талантливой книги. Вдруг!

— Дорогое удовольствие.

— Надо рискнуть.

— Вам не кажется, что безнадежно?

— Не сомневаюсь я в одном, что ум зависит от того лишь, каким ты вскормлен молоком.

Ситников опять развернулся и побрел к столику, где сидели Вера Игнатьевна Ковалевская, Аркаша, Вудис с семьей и Вельдяев. Вельдяев даже чему-то смеялся. Он только что устроился за этим столиком.

Ситников подошел. Встал перед Вельдяевым.

— В жизни еду по кладбищу. Проезжаю одно за другим.

Вельдяев тут же склонился над своей тарелкой, не желая вступать с Ситниковым в разговор. Вудис хотел вступить в разговор, но его рукой остановила Вера Игнатьевна. Ответила Ситникову:

— Вадим, нехорошо получается, некрасиво. Пусть и маленький, но праздник у людей.

— Сообща радуетесь, значит?

— Не следует людям праздник омрачать. Не нужно кладбищ, Вадим.

— Я ведь что, Вера Игнатьевна, соединенье простых чувств.

— Мы соединение праздничных чувств.

— Нет коммуникации со мной?

— Нет.

— Значит, я сегодня затерявшееся письмо. А вам весело. И даже смешно…

— Смех — общее совершенствование, — не выдержал Аркаша.

Ситников кивнул, побрел дальше: Аркадия ему не одолеть.

Артему хотелось абстрагироваться, чтобы ощутить легкость и затейливость происходящего, купить пакетик кешью и заполучить обезьян. Хотелось включения в общую атмосферу смеха, отдыха, беспроблемности. Устал он, устал. Хотелось вылезти из лабиринта.

— Наташа, ты меня по-прежнему любишь?

— Люблю. Не сомневайся. Только что тебе об этом сказала. — Наташа занималась тем, что пыталась кусочком яблока подманить одну из обезьян.

— Достань пакетик кешью.

— Тамара, слышишь, во что он ценит даже мою любовь?

Артем хотел ответить, но не смог, не успел: короткий улетающий свет — Артем потерял всех из вида и себя тоже.

Володя Званцев дежурил на подстанции: было относительно спокойно. С ним, как всегда, Толя и Гриша. Работал телевизор с почти выключенным звуком. Перед телевизором сидел инспектор ГАИ Леша Булычев. Ему скоро выходить на перекресток подменять товарища. Пока что он смотрел передачу. Обожает телевизор, с трудом с ним расстается. Инспектор ГАИ Леша Булычев — непременная составная часть подстанции. Иногда после дежурства остается и досматривает телепередачу.

Диспетчер Нина Казанкина объявила по трансляции:

— Двадцать первая бригада на выезд! Пострадавший в пограничной зоне! Адрес… — Нина быстро продиктовала адрес.

Голос у Нины слегка подхрипывал — это она волнуется. Нина эмоциональна, и к ней человеческое волнение приходит даже по телефонным проводам. Нина только ей данным чутьем угадывает глубину несчастья. Когда примет сложный вызов и отправит по адресу машину, сидит успокаивается.

Гриша и Толя хватают форменные пальто и фуражки. Гриша еще раскрывает маленькую коробочку, где у него хранятся линзы для глаз, которые он вынул, чтобы отдохнули глаза. Толя несет флягу: вода необходима для больных, чтобы быстро и в любых условиях запить лекарство. Вода кончилась. Сами выпили, и Толя наполнил флягу. Его обязанность.

Бегут вниз по лестнице, потом через гараж во двор, где стоит «микрик». Парадные двери подстанции на ремонте. Извещает надпись со стороны улицы. Водитель мигает фарами, чтобы ребята среди десятков одинаковых «микриков» увидели свой.

Захлопываются на ходу и каждый раз на одном и том же месте дверцы «микрика», когда он, выезжая с подстанции, делает крутой поворот на магистраль. Водитель включает желтые предупредительные фары, маячок-мигалку, сирену. Володя сидит с водителем. Никаких лишних разговоров: все внимание на дорогу. Толя и Гриша — в кабине. Гриша подправляет линзы. Толя поближе подвинул сумки и чемодан с медикаментами. Щиплет пальцами прозрачную молодую бородку, которую усердно выращивает, чтобы сфотографироваться на новый паспорт.

Бригада вбежала в клуб. Детская деревянная горка, аттракционы-автоматы. Один из автоматов работал, гнал по импровизированной дороге мотоцикл, хотя никого возле автомата не было. Очевидно, его «закоротила» гнутая монета.

Володя не сразу увидел пострадавшего. Он лежал на полу.

— Откройте окно!

Окно открывают.

— Немедленно покинуть помещение. Всем!

Володя наклонился к больному. Цвет лица, поза, капельки пота… Надо действовать по максимальной программе. Это понятно и бригаде.

Сумки и чемодан раскрыты. Шприцы, капельница, баллоны с кислородом и углекислотой.

Девушка и рядом с ней женщина дышат Володе почти в затылок. Семья. Володе некогда отвлечься, сказать, чтобы отошли. Отложен шприц, и Володя погружен в ритмичную, физически изнурительную работу. Грудь пострадавшего и Володины ладони — одно целое. Грудь и ладони — одно целое. Сжим, расслабление. Сжим, расслабление. Володя пристально всматривается в лицо лежащего перед ним человека, ждет ответного движения. Связь и обратная связь. Володя — воплощение всего самого живого. Он нацелен в решающие для больного пограничные минуты только на его сердце. Оно должно стать реальностью. И только реальностью.

Володя видит, как в такт движениям его рук сжимаются и разжимаются пальцы женщины рядом. Не отошла и девушка.

Позвякивает посуда на столе: угол скатерти вместе с галстуком больного попал Володе под пальцы. Девушка выдернула скатерть. Посуда перестала звякать.