Помоги проекту - поделись книгой:
Собольск-13
СОБОЛЬСК-13
1
Андрей Сергеевич Потанин сошел с подножки и отпустил слегка липкий, захватанный поручень. Закрываясь, сзади чмокнула дверца, взрычал мотор — автобус тронулся в обратный путь. Помигали рубины стоп-сигнала, и машина исчезла где-то там, на окраине поселка. Потанин остался один на предзаводской площади.
Осматриваясь, Андрей Сергеевич сообразил, что приехал с последним рейсом, — ну да, кондукторша уже подсчитывала выручку и делала записи в путевом листе. В голову пришла прозаическая мысль: «А ведь надо будет где-то ночевать». Но он отмахнулся от нее. Он — на родине, самое главное. Кроме того, не зима, а лето: каждый кустик ночевать пустит.
В голове шумело от четырехдневной жизни в поезде, от автобусной духоты. Показалось даже, что земля под ногами, — родная земля, — покачивается. Надо посидеть. Отдохнуть. Вот, кстати сказать, и скамейка. Садись, Андрей Сергеич, и любуйся родными местами!
В какой-то мере он был ошеломлен тем, что увидел из окна автобуса по дороге сюда. Понимал, конечно, что перемены происходили всюду в стране, всюду грандиозно строились. Следовательно, перемены должны были произойти и в Собольске, и в этом глухом его уголке, который прежде назывался Потанинской мельницей. Понимал умом, а вот сердцем — нет. Сердцу казалось, что увидит он все ту же тихую мельничку на берегу поросшего камышом пруда, глухие лесные стены кругом, услышит рокот вершин, пение птиц, журчание воды на плотине. А тут — завод…
Вот если бы стояла здесь старая немудреная мельничка с попыхивающим паровичком, такая, какой он ее покинул, — вот тогда, вероятно, ощутил умиление и вытер бы с глаз скупую слезу. А теперь чувство такое, что приехал не в родные, а в какие-то чужие места. Все изменилось. Вместо мельницы — крупный завод и большой жилой район при нем.
Да, завод. «Электрика», — так крупными буквами написано на сетке над заводскими воротами. А что, собственно, значит — «Электрика»? Моторостроение? Турбины? Кабель? Бытовая электротехника? А может быть, завод специального назначения? Все может быть. Раз, два, три, четыре… — четыре многоэтажных больших корпуса. В них можно творить что угодно — от штепсельных вилок до сложнейшей вычислительной аппаратуры.
А там что? Батюшки! Да это же мельница! Она самая. Небольшое краснокирпичное здание в два этажа. А рядом — механическое отделение, где тогда стоял паровичок. Из-за забора еле-еле видно крышу, красную от ржавчины. Или выкрашенную в такой ржавый цвет? Как они невзрачны по сравнению с громадными корпусами. Милые старые друзья!
Вот он и умилился, и колючий ком подступил к горлу, того и гляди выкатится слеза на щеку. Жаль, что нельзя подойти поближе. Мельница — на территории завода, за высоким забором. Забор мешает рассмотреть и другие старые постройки того времени, когда он здесь жил. Не видно и зеленого дома, в котором родился и рос до двенадцати лет. Снесли? Или он там, за заводскими корпусами? Андрей Сергеевич вытянул шею и встал на цыпочки.
Дежурный вахтер вышел из проходной, прислонился к косяку и рассматривал Андрея Сергеевича. Все обмундирование на нем было велико, не по росту, обвисло — и одежда, и особенно ремень, круто оттянутый вниз кобурой с наганом.
Андрей Сергеевич поставил себя на место вахтера и взглянул на свою особу его глазами. И вот как это выглядело. Прибыл автобус. Вылез пожилой человек в шляпе и с чемоданом. Не пошел туда, куда ему надо, а остановился перед заводом и что-то упорно рассматривает. Они все здесь знают друг друга, и не надо особой проницательности, чтобы определить, что прибывший — не здешний житель. Не вздумается ли ему проверить документы? Андрею Сергеевичу стало неприятно.
Солнце закатилось: запад по ту сторону горы, и заката не видно. Все кругом как-то сразу потускнело. Надо устраиваться с ночлегом, куда-то определяться. Андрей Сергеевич ушел с автобусной остановки, чувствуя на себе пристальный взгляд вахтера.
Он миновал большой пустырь, отделявший завод от жилого района, и пошел нижней стороной улицы по узенькому асфальтовому тротуару мимо небольших бревенчатых домиков. Доносились запахи жареного мяса, сильно и сладко пахло борщом. Из открытого окна высунула свои пышные многоцветья бледная, только чуточку розовая герань, и казалось, что это она источала запахи еды.
Люди в домах ужинали, и Андрей Сергеевич остро почувствовал, что он голоден, смертельно устал и больше всего ему хочется найти место, где можно полежать и отдохнуть. На одной из скамеек подле дощатых ворот сидел симпатичный седой старичок с дремлющим котенком на коленях. Он был рад подошедшему человеку, подвинулся и пригласил присесть. Узнав, в чем дело, по-настоящему загоревал. Уважить просьбу было никак невозможно: в доме шел ремонт, перекладывали печи. Всем семейством уже вторую неделю жили на сеновале.
— Понимаешь ты, — словоохотливо объяснял старичок, — печники только вечерами могут. Днем-то на казенной работе занятые. А за вечер много ли наробишь? Ты к Митричу ступай, добрый человек. У Митрича дом большой, должен бы пустить. Вот через три дома и стучись.
Выглянувший неожиданно в окно всклокоченный Митрич оказался очень сердитым. Сроду никого на ночлег не пускали и пускать не будут. Не постоялый двор. А коли ночевать нужно, так вон она, заезжая квартира, через дорогу. Там гостям рады.
Даже не верилось в такое великолепие. Гостиница! Что еще желать приезжему человеку? Андрей Сергеевич поспешил туда, куда показывал обкуренный махорочными дымами коричневый стариковский палец.
2
Близко, через дорогу, а не очень-то разбежишься. Надо было подняться по врезанным в землю ступеням на бетонное шоссе, по которому он сюда приехал, пересечь его и опять по лестнице, на этот раз каменной, из домовых лестничных маршей, подняться на склон горы. Одолела одышка. Андрей Сергеевич остановился. Отдыхал и осматривался.
Здесь был уже как бы другой мир. Городской мир. Ряд многоэтажных домов тянулся вдоль склона, а перед ними — предлинный сквер. Раскрашенные во все цвета радуги удобные скамейки. Клумбы с цветами и цветочные грядки вдоль асфальтированных дорожек. Тут же лежал и кем-то забытый лопоухий плюшевый медвежонок с отодранными лапами.
Митрич не обманул — на одном из подъездов и в самом деле красовалась табличка: «Гостинница». Два «н» были выписаны так уверенно, что Андрей Сергеевич усомнился: а не пишется ли «гостиница» через два «н»? Он вошел в подъезд и постучал в дверь.
— Иду, иду! — прозвучал за дверью мягкий женский голос.
Открыла пожилая женщина, высокая и сухощавая. Лицо раскраснелось, руки по локоть в мыльной пене, которую она, открыв двери, стирала холщовым фартуком. Беглым взглядом окинула Андрея Сергеевича, его чемодан.
— Пожалуйте! — пригласила она, ни о чем не спрашивая. — Стирку затеяла, пока жильцов нет. Уж будьте добреньки, обождите малость.
— Сколько угодно. Вот только бы напиться. Как прикажете вас звать-величать?
— Евдокия Терентьевна я. А вы меня попросту — тетей Дусей. Проходите в комнаты, там графин стоит. Пейте на здоровье!
Андрей Сергеевич прошел в комнаты, отыскал графин и стал жадно пить. А потом смаковать: ведь не простая вода, а из родного Потанинского пруда. Вкусная вода, хорошая вода. Обязательно надо будет сходить на пруд, посмотреть. Такой ли он тихий и уютный, каким был раньше?
Так вот оно как: гостиница. Вообще-то, конечно, не гостиница. Митрич точнее определил: «заезжая фатера». В стандартную малометражную квартиру поставили девять кроватей, семь тумбочек и вот эту махину — огромнейший письменный стол. Наверно, за ненадобностью уступил из своего кабинета какой-нибудь руководящий заводской товарищ. Тетя Дуся застлала его клеенкой — желтые клетки, синие цветочки. Практично, что ж… И все же эта заезжая квартира нисколько не походила на ту, которую ему пришлось здесь видеть раньше — заезжую избу для помольщиков. В духоте и смраде мужики спали на трехъярусных нарах, на полу, на лавках — где придется…
Андрей Сергеевич уселся у окна. В сумеречной полумгле зажигались огни. Вспыхнул молочный плафон у автобусной остановки. Никто там не стоял, пассажиров не было. Значит, предположение было верное — больше автобусов не будет. Какая удача, что он разыскал эту гостиницу.
Загорались огни и внизу, по ту сторону дороги, в старых частных домиках. Огороды, коровий мык, поросячий визг, куриное квохтание. Дощатое сооружение посреди огорода. Ветер просвистывает его со всех четырех сторон белого света. Находятся же любители жить именно в таких неблагоустроенных домах. Что за удовольствие — трудно понять…
Господи, как давно он здесь не был! Вон, в самом низу, у леса, домишко на два окна. Дряхлый-предряхлый. Крыша прогнулась, словно у нее перебит хребет, вот-вот завалится совсем. Фасад по самые окна врос в землю. Стену подпирают две толстенные жерди. Андрей Сергеевич помнил, — и хорошо помнил, — не было здесь никакой избушки. Ни ее, ни всего нижнего ряда домов. Лес стоял и проселочная дорога вилась под ним. Значит, что? За эти годы успели не только домишко построить, но и пожить в нем вдосталь. Обветшать успел домишко. Теперь ему капитальный ремонт надо.
Да что домишко! Сам-то ты разве лучше, Андрей Сергеич? Тоже обветшал изрядно. Еще бы: уехал двенадцатилетним, вернулся в пятьдесят с гаком. Брюшко, седина, склеротические мешки под глазами. Инфарктный рубец на сердце. Уже усталость давит на плечи, уже одышка мешает ходить, сердце обжимает стенокардия, и бессонница делает мучительно длинными даже короткие летние ночи.
Домишко, хоть и перекошен сильно, хозяин починит, и он простоит десятки лет. Если, конечно, не снесут и не поставят каменный благоустроенный дом со всеми коммунальными услугами. А вот ты, Андрей Сергеич? Тебе уже никакой капремонт не поможет. Да и не придумала еще медицина наша такой ремонт человеческому организму. Против старости лекарства нет.
Все чаще обжигает мозг и холодит грудь тошнотворное — неужели будет конец? Неужели вот это тело, эти мускулы, кости, нервы, эта голова, в которой существует твое ощущение мира, живет твоя мысль — неужели все это исчезнет? И не будет ничего? Ни глаз, которые так хорошо видят сейчас светлый уральский вечер за окном? Ни ушей, которые слышат сейчас, как стирает тетя Дуся? Ни рук, которыми можно достать любой предмет? Ни всего этого тела, живого и теплого, которому так хочется растянуться на кровати и отдохнуть? Не будет, а? Так-таки и не будет?
Страшно, Андрей Сергеич? Нет, не от страха такое. И не от пессимизма. Обыкновенное человеческое удивление перед тем, что должно свершиться в жизни каждого, хочет он этого или не хочет. Как хороша молодость, когда такие мысли не лезут в голову!
Чем бы тебе заняться, Сергеич, чтобы не думать?
3
— Документики ваши позвольте поглядеть.
Выжидательно смотрели серые, под стеклами, глаза. Они показались Андрею Сергеевичу уж очень строгими. И от строгого взгляда и от того, что у него спросили документы, стало не по себе. Что он может предъявить? Командировочное? Его нет. Он прибыл сюда, так сказать, для собственного удовольствия. (Кажется, удовольствие будет не очень большим.) Паспорт показать можно, но…
— Командировка, поди, имеется у вас? — спрашивала Евдокия Терентьевна, несколько удивленная долгим молчанием приезжего.
Паспорт есть, но в нем названа фамилия, сказано, где родился. Сразу станет известно, кто он такой. А ему бы не хотелось, чтобы знали. Андрей Сергеевич больше всего не любил ворошить свое прошлое.
— Нету у меня командировочного удостоверения, Евдокия Терентьевна, — сказал он и вздохнул. — Не имеется.
— Как так — нету? А по какому же документу ты деньги будешь получать, мил человек?
Вон что ее заботит!
— Я, Евдокия Терентьевна, на свои приехал. Захотелось родные места посмотреть, вот и прибыл.
— Во-о-на как! То-то и дивно мне: приехал человек на завод, а командировки нету. Таких у нас еще не бывало. Все больше норовят за счет государства приезжать. Значит, на свои денежки прибыли? Доброе дело, доброе. — И все-таки о документиках не забыла: — Ну, а паспорт-то хоть имеете?
Как видно, инкогнито не соблюсти. Э, да ладно!
— Паспорт есть. Разве можно без паспорта?
Через две минуты все устроилось как нельзя лучше: Андрей Сергеевич стал обладателем чистенькой койки у самого окна. Забрав новое, еще плохо гнущееся полотенце, он пошел искать умывальник. И был приятно поражен, когда увидел в туалетной белоснежную ванну с двумя кранами и душем: смотри-ка ты, куда шагнули земляки! В прежние времена о таких удобствах не мечтали. Все мельничное население по очереди, семьями, мылось в темной бане, довольно грязной и вонючей.
— Э, да тут у вас ванна! — сказал он в сторону кухни, где сидела тетя Дуся: — Разве искупаться? Не возражаете, Евдокия Терентьевна?
— Чего возражать-то? Мойтесь. Для того и поставлена.
Через полчаса Андрей Сергеевич вышел распаренный и чистый. Заглянул в дежурку к Евдокии Терентьевне, бывшую кухню, похвалил воду — мягкая, приятная, как щелок. И заметил: тетя Дуся была чем-то смущена. Поддакнула ему, а сама думала о другом.
— С чего бы ей, воде-то, быть плохой? Чай, из Потанинского пруда к нам пришла. Чище на всем Урале не сыскать — горная водица. — Она медлила, не решаясь о чем-то спросить. — Уж вы меня извиняйте, Андрей Сергеич…
Сразу стало понятно: паспорт изучен досконально, даже отчество запомнила. Будем ждать, что еще скажет.
— Может, и не ладно про такое спрашивать. Только сильно меня любопытство одолевает. Не серчайте, а скажите: тот вы Потанин или нет?
— Тот Потанин.
— Родственник будете Потанину, который до революции в этих местах хозяйновал?
— Родственник.
— И кем вы ему доводитесь?
— Родным сыном.
— Во-о-на как! — Уперев палец в дужку, Евдокия Терентьевна затолкнула очки подальше на переносицу. — Сергея Никодимыча сын… — Рассматривала Андрея Сергеевича с любопытством и в то же время растерянно. Не могла понять, как же ей надо относиться к такому известию. — Вот ведь что. Скажи на милость. Мельнику сын, значит… — И вдруг заспешила: — Да что это я вас допытываю, в самом-то деле! Поди, устали с дороги? Эку даль проехали, аж из самой Читы. Отдыхайте себе на здоровье. Спокойной вам ночи!
Андрей Сергеевич ушел, не решившись вступить в дальнейшие разговоры. Его удивило, что тетя Дуся знает его отца, Сергея Потанина. Кто ж она такая? Укладываясь в звенящую панцирем кровать, он припоминал всех женщин, живших в то время на мельнице. Но ни одна из них даже отдаленно не была похожа на тетю Дусю.
Затихли шаги на втором этаже над гостиницей, перестал плакать чей-то ребенок. Стало тихо, дом уснул. Потом донесся звон панцирной сетки оттуда, из крохотной комнатки тети Дуси. Не спала хозяйка гостиницы. Наверное, взволновал нежданный приезд хозяйского сына, которого она, надо полагать, знала прежде. Не думал Потанин, что его приезд причинит кому-то волнения, но вот так получилось. Приехал. Привела неведомая сила.
Однако и сам Андрей Сергеевич долго не мог уснуть, взволнованный тем, что увидел человека, знавшего его отца, а может быть, еще и брата Дмитрия.
4
Он немного знал родословную семьи Потаниных. Знал, что жил в этих местах престарелый вдовый казак, богач-мельник. Женился он на бесприданнице лет восемнадцати из бедняцкой семьи, но прожил недолго. Осталась на мельнице молоденькая вдовушка. А наймит-механик, Андреев дед, иногородний, уж тут как тут. Приголубил молодую вдову, и сочетались они законным браком.
По приговору казачьего общества деда приписали в казачество. Он стал полноправным владетелем всего движимого и недвижимого. Пруд, мельница, мучные лавки и пекарня в Собольске, заимка в десяти верстах отсюда с обширными пашнями, пастбищами и лесами — все стало потанинским. Никодим Потанин был большой силой в Собольской долине, одним из ее владык.
Был у Андрюши в детстве один приятель, старый конюх Филя. Своих детей Филя не имел и, вероятно, потому любил возиться с хозяйским сыном: то возьмет с собой на рыбалку, то даст лошаденку сгонять на водопой. Он знал Андреева деда и отзывался о нем не очень-то хорошо: «Дед у тебя, Андрюха, суровый был владетель, это уж точно. Суровый и несправедливый. Чтоб он кого-нибудь пожалел, помиловал — шалишь, брат! В гроб загонит человека и глазом не моргнет…» Это — в глаза, а заглазно отзывался еще резче. Андрей однажды слышал, как он сказал кому-то: «Никодим-то Потанин? Зверина, каких мало. Слава богу, подох!»
Отец, Сергей Никодимович Потанин, был человеком иного склада. Внешностью не блистал: невысокий, щуплый, с широким и приподнятым носом, в котором отчетливо виднелись большие и круглые ноздри. В отличие от бородатого предка, он старался придать себе вид европейский, как тогда говорили — элегантный. Носил эспаньолку, пенсне на черном шнурке, пышный галстук бантом, короткий сюртучок и лакированные ботинки. Называл себя не мельником, а предпринимателем и коммерсантом. Андрей сам видел — на визитных карточках меж золоченых кромок витыми буквами значилось: «Сергей Никодимович Потанин, предприниматель, коммерсант». Ходил с видом строгим и высокомерным.
Характер у отца был неровный и даже, можно сказать, вздорный. Но распекал Потанин преимущественно женщин или тихих мужиков, о которых заранее знал, что ни огрызаться, ни дерзить не будут. Строптивых старался не держать, осторожно увольнял, с ласковыми словами — боялся: подожгут. Он вечно чего-нибудь да боялся.
Андрей однажды услышал, как все тот же Филя отозвался об отце: «Хозяин наш — не разбери-поймешь. Так себе — шавка…» Тогда Андрей обиделся на такие слова и не накинулся на Филю только потому, что подслушивал и не хотел выходить из своего убежища на сеновале. А теперь он ясно понимал, как метко, одним только словом Филя определил отца. Действительно, отец чем-то напоминал маленькую и довольно злую собачонку, когда ходит она, горделиво задравши хвост, но стоит хозяину на нее хорошенько прицыкнуть, как тут же прячет его себе под брюхо и спасается со всех ног, хотя и опасности-то большой нет.
Мама. Андрей не видел ее — умерла, дав ему жизнь. Упоминали о ней в семейных разговорах редко. А когда упоминали, то отец морщился и жеманно поджимал губы, а старший брат Дмитрий зло щурил глаза. От прислуги узнал, что мама была из состоятельной семьи, принесла отцу в приданое дом и кожевенный завод в Троицке. А после смерти мамы отец не сумел удержать наследство. Пожалел денег на хорошего адвоката и проиграл процесс. Вот эта-то потеря и выводила из себя Дмитрия. Уж он-то не проиграл бы, нет! Из горла бы выдрал!
Дмитрий. Брат. Лучше бы не было такого брата! Страшный человек.
Воспитанник Оренбургского кадетского корпуса. Казачий есаул. Правда, в дни революции он был уже безработным есаулом. Помнится, как Митька свирепствовал, когда, прибыв с фронта, подначальная ему полусотня с великим удовольствием разбежалась по домам, по окрестным станицам. Поселился в то время Дмитрий у отца, в комнатушке на верхнем этаже. Странная была комнатенка: рядом с детскими игрушками красовалась есаульская нагайка, на одном гвозде висели и детская сабелька, и боевая казачья шашка. Между прочим, Митька никогда не расставался с нагайкой и готов был пустить ее в ход по любому поводу.
Однажды Андрюша, слоняясь среди помольщиков, услышал:
— Дайте срок, наберет Советская власть силу — покажет Потаниным, где ихнее место. Наша будет мельня. Отымем — и весь разговор.
Говорил такое низенький помольщик. Он стоял спиной, лица не было видно. Рваный, позеленевший от ветхости тулупчик на широких плечах. Вытертый воротник пестрел лысинами, как лишаями. Растрепанная шапчонка.
Помольщик Андрею не понравился, он поверить не мог, чтобы такой вот сморчок смог отнять у Потаниных мельницу! Андрей побежал к отцу и рассказал об удивительном разговоре. Отец тяжело вздохнул и ничего не ответил. Дмитрий взвился из кресла и защелкал нагайкой по голенищу:
— Пойдем. Покажешь, который.
Рука его скользнула вдоль бедра: щупал, тут ли наган.
Андрей даже обрадовался, когда увидел, что того человека уже нет среди помольщиков. Все тут, а плечистого коротышки в рваном тулупчике нет. Помольщики сидели на возах, курили, щурили глаза и равнодушно следили за хозяйскими сынками. Сынки торопливо проходили по рядам и все никак не могли отыскать того, кого нужно. Андрею чудилась тяжелая усмешка: «Что, не вышло?» И он был рад, что не вышло.
Дмитрий бы расправился с мужиком. Избил бы нагайкой, мог даже пристрелить. Он такой: злой, жестокий и коварный. Но тогда, до
А
5
С чего все началось? С шагов. Тяжелых, чугунных шагов, которые он услышал ночью. Кованые сапоги застучали внизу, в глубине дома. Потом ступеньки лестницы заскрипели и затрещали под тяжестью людей, о которых Андрей Сергеевич так и не узнал, кто они такие. Вероятно, то были гонцы контрреволюционного центра, готовившего мятеж в Собольске. Тогда он только и знал, что в комнату к Дмитрию поднялись чужие люди. Так в доме никто не ходил. Никто из домашних, даже брат Дмитрий, не носил подкованных сапог. А тут Андрюша явственно услышал даже позвякивание подковки, видимо, отставшей от каблука.
Люди прошли мимо комнаты Андрея. Все затихло, и затихло надолго. Андрей, помнится, уснул, проснулся и снова уснул и только потом, еще раз проснувшись, услышал шаги и звякание отставшей подковки. Знакомо поскрипывали сапоги Дмитрия — он уходил вместе с неизвестными. Голубело небо за окном, приближался рассвет.
Происходило что-то недоброе. Утром у отца было помятое, отекшее лицо — не спал ночью. Сидел за чайным столом, болтал ложечкой в стакане и даже не заметил появления Андрюши. Молчал и молча ушел, не допив чая. Не узнал, так и не узнает Андрей, участвовал ли отец в ночном сговоре в комнате Дмитрия или был там один только Дмитрий.
О ночных событиях рассказывал на кухне конюх Филя. В Собольске — контрреволюционный мятеж. Казаки из станицы Кунавинской, сынки собольской буржуазии и примкнувший к мятежникам чехословацкий эшелон пошли против Советской власти. Ночью напали на казарму и перебили ночевавших там красногвардейцев. Кого не застали в казарме — ловили по домам. Выводили за Собольск, к лесному озеру, и расстреливали.
Мимоездом завернул на мельницу кунавинский атаман. Грузный, расплывшийся человек с распаренным красным лицом. Под расстегнутым мундиром колыхалась рыхлая, как студень, волосатая грудь.
Поили атамана водкой и квасом. Он плаксиво жаловался: распоясалась казачья вольница, ничем не уймешь. Никого не желает признавать.
— Расстрелял — так ты хоть закопай. В лес зайти не можно, такой дух тяжелый. Митька ваш лютует, — ну, скажи, будто дрова рубит. Орудуй, орудуй, разве кто против? Так хоть пакостить не надо. Привел краснюков — пускай яму себе выкопают. Кончал — в яму сбросай. Некогда тебе землей закидать — ладно, пришлю людей, закидают. Не густо у атамана народу, да уж найду где-нибудь, пришлю. А то ведь что делают — набьют людей и даже не скажут. А ты, атаман, ищи, ямы копай, заваливай… Разве порядок?
— Идиоты! — внезапно взвизгнул отец. Андрюша сидел в углу столовой и сразу не понял, к кому относился выкрик: к сыну-палачу или к толстому атаману, рассуждавшему о расстреле людей так же буднично, как на кухне рассуждали о колке дров. Отец вскочил с места и забегал из угла в угол, наталкиваясь на стулья: — Идиоты! А если вернутся красные? — Он обхватил голову руками: — Погибнем! Все погибнем!
— Не дай господь! — кивнул атаман, колыхаясь в кресле. Он был так тучен, что заполнял его все, от подлокотника до подлокотника.
Андрюше не верилось, что можно говорить о смерти и гибели других людей так спокойно и равнодушно.
— А ты зачем здесь? — заметил его отец. Он судорожно цеплял себе на нос пенсне, оно падало, он цеплял снова, разглядывая сына. Андрей поспешно ушел.
На мельнице в те дни царила, сторожкая тишина. Помольщики не приезжали. Лица прислуги были угрюмы, она посматривала на своих хозяев какими-то странными глазами. Все откровенно сторонились Андрея. Даже конюх Филя отказался брать его с собой на рыбалку. Ездил один в верховья пруда, привозил щук. Их по-прежнему подавали к господскому столу. А Андрея с собой не брал.
Поделиться книгой: