Помоги проекту - поделись книгой:
— Он мой ученик.
Выражение лица Абу Саляма побудило армянку прекратить все расспросы. Всхлипнув, она утерла роскошный нос, подобный передней части византийской триремы, и отправилась к себе в кухню, греметь тазами. Беседы беседами, брань бранью, а варенье и подгореть может.
Абу Салям же до глубокой ночи просидел в садовой беседке, поверяя печали доброму кувшину вина. Он лукавил, беседуя с невольницей, — мужская сила не иссякла и влечение к прекраснейшим цветам в саду Аллаха все ещё согревало сердце. Однако, как говорил поэт:
Когда-то в Исфахане у него была семья. Мудрый и бесстрашный отец, визирь великого падишаха, добрая мать, старшие братья — молодые львы, не знающие предела силам, нежные красавицы сестры, любимый младший братишка. А ещё богатый дом, рабы и слуги, учителя и наставники, собственный жеребец из низкорослых степных коней, настоящая сабля и щит с чеканкой. А ещё однажды пришли гулямы и увели отца. Неизвестно — оклеветали его или визирь и вправду собирался свергнуть своего повелителя. Сиятельный Мелик-шах не стал разбираться. Изменника четвертовали на городской площади вместе с сыновьями, мама помешалась от горя и её забрали дальние родичи, сестры стали наложницами в гаремах вельмож. Он единственный сумел ускользнуть, переодевшись слугой. И скитался по улицам, воровал, клянчил монетки, пока судьба не привела его в «дом исцелений».
Жизнь началась заново — безродный сирота стал прислужником, учеником, лучшим учеником, лекарем, одним из приближенных Учителя. Особенно хорошо удавались операции на глазах — в юности рука никогда не дрожала. Пошли первые деньги — еще несколько лет и врач, с легкостью удаляющий катаракты, способный излечить гнойное воспаление глаза и приостановить слепоту, купил бы дом в хорошем квартале, обзавелся семьёй. И невеста была на примете — милая и застенчивая дочка торговца пряностями. Он любил заглянуть в полутемную, ароматную лавочку, поболтать с хозяином о свойствах бадьяна и сортах териака, поиграть в шеш-беш или шахматы, услышать переливчатый смех, а то увидать хрупкую фигурку в синей чадре, ласковые глаза цвета дикого меда. Он даже стихи сочинял о родинке, отнимающей сердце… Потом Учителя объявили богохульником и предателем, сорок дней продержали в Башне Смерти и уже собрались повесить за шею, но у падишаха, да благословит Аллах его страдания, начались колики. Повелитель сменил гнев на милость, на городской площади казнили пару клеветников, Учителю подарили прекрасного арабского жеребца с отвратительным нравом. А молодой лекарь перестал захаживать в лавочку и мечтать о женитьбе.
…Абу Салям допил остатки вина и швырнул кувшин оземь. Подумать только, у него мог бы быть взрослый сын. Такой же разумный и сдержанный, как Игнасий, такой же жадный до знаний, почтительный, добросердечный, верный. Готовый принять «Канон врачебной науки» и передать его своим сыновьям. Остается лишь радоваться, что не дав отпрысков плоть от плоти, Аллах послал дитя, дух от духа.
В Кафе пергамент не продавали даже за деньги. Раздосадованный Игнасий съездил верхом в Солдайю и вернулся ни с чем — чтобы вести записи ему бы пришлось год работать на свитки. Арабской бумаги, о которой некстати вспомнил Абу Салям, в Кафе тоже не водилось. Зато на Тепе-Оба росли замечательные березы — оставалось лишь снять кору и просушить её. Вскоре мудрые слова Ибн Сины отпечатались черными буквами на бересте.
Молодой лекарь оказался талантливым, памятливым и внимательным учеником. Безошибочно перечислял способы выведения камня и удаления почечуя, различия горячего и холодного куланджа, черной и желтой желтухи. Точным разрезом осуществлял кровопускание и аккуратно бинтовал ранки — Абу Салям приказал продемонстрировать на себе и убедился, что рука у юноши легкая. С пониманием и терпением составлял мази, вываривал в гусином жиру цветки календулы, сушил и перемалывал оболочки цыплячьих желудков, готовил пастилки из алтея, сока фиалки, меда и чабреца — лучшее средство от кашля для детей, не желающих принимать лекарства. По примеру Учителя Абу Салям бил горшок в джутовом мешке и заставлял юношу собирать посудину вслепую — чтобы руки обрели безупречную четкость движений. Лишь тонкая хирургия глаза не привлекла Игнасия — увы, не всякий канатоходец согласится пройти по веревке между двумя минаретами. И отчаянная смелость пугала — с бесстрашием юности ученик бросался лечить безнадежные случаи. Что ж, когда-нибудь он поймет, что не бог…
Умудренный Абу Салям ограничивался советами и Игнасий не стеснялся просить их.
Теплые минеральные ванны замечательно помогли при нервических припадках у юного сына купца. Сок наперстянки ослабил сердечные боли у священника из нагорного храма. Верблюжья моча и заячий кал исцелили запойного пьяницу — достаточно оказалось подмешивать сии субстанции в каждую чашу вина, подаваемую несчастному. От ампутации ноги, по самое бедро пораженной черным гниением, ученика удалось отговорить — изнуренный больной не пережил бы операции. И от идеи удалить женщине грудь с опухолью — лишь отчаянный Аль-Захрави решился на такую попытку, но потерпел неудачу. А вот просверлить череп, дабы выпустить джинна болезни и ослабить мучения, Игнасий смог, и его пациент выздоровел.
У гречанки Корины Деметриос болезнь началась с бледности и обмороков, поражавших молодую девицу. Поздняя дочь богатых родителей, она не знала ни в чем отказа, и как балованные дети отличалась слабым здоровьем. Игнасий предположил слабость сердца и пользовал девушку аконитом. Открылась неукротимая рвота, пришлось применить голодание, белую глину и воду с медом. Вскоре Корина перестала вставать с постели, потеряла интерес к лакомствам и нарядам. Озадаченный Абу Салям предположил застой крови, но от капустного семени, имбиря и крапивы тоже не стало легче. Попытка поставить девицу на ноги и вывести в сад привела к слезам и очередному обмороку. Ежели бы причиной была холодная опухоль в голове или общее расслабление, следовало бы ожидать долгого сна, летаргии и смертного окоченения. Но болезнь перешла в самую скверную фазу — девица не умирала, но и не выздоравливала. У Игнасия опустились руки, всякий визит на Митридатову гору превращался в разговор об Корине, о незаслуженном несчастье, постигшем пышноволосую красавицу с глазами цвета рассветного неба, с кожей, нежной как первый снег, с голоском, звенящим подобно хрустальному колокольчику… Абу Салям не выдержал и решил сам навестить больную.
— Скажи девице и её родным, что пригласил знаменитого врача из Исфахана, ученика самого Ибн Сины. Купи осла с седлом и дорогой сбруей и завтра после заката жди меня за городскими воротами.
Сказать по правде, Игнасий учителя не узнал. Поверх своей холеной бороды Абу Салям надел накладную, седую и гладкую. Лицо и руки окрасил соком грецкого ореха до густой смуглоты. Старый халат сменил новехоньким зеленым атласным, расшитым алхимическими знаками. Старую чалму — белым тюрбаном хаджи. Сразу видно — почтенный и мудрый старец, опытный врач. Молодой лекарь невольно поклонился, воздавая дань уважения. Довольный Ариф подмигнул ученику, взгромоздился на ишака и въехал в город.
На родителей больной девицы разодетый заморский целитель произвел неизгладимое впечатление. Папа Деметриос в пояс поклонился гостю, мама Деметриос порывалась то кормить и поить спасителя, то целовать ему руки, то сулить половину всего состояния — лишь бы кровиночка выздоровела.
В спальне Корины Абу Салям первым делом распахнул окна — от тяжкой, сырой духоты мог захиреть и здоровый. Затем приказал принести светильник, чашу воды с вином, блюдо горячего пилава, и оставить их с больной наедине. Беглый осмотр не явил ничего существенного — здоровая молодая девица, несколько худосочная, цвет лица указывает на несущественное преобладание желчи и слизи. Белки глаз чистые, язык чистый, кожа теплая, ногти розовые, пульс ровный… Что там говорится в трактате о чудотворных возможностях пульса? Осторожно сжав пальцами узенькое запястье девушки, Абу Салям попытался заглянуть внутрь тела, но не ощутил никакого препятствия току крови. Оставалось задать вопросы:
— Когда ты впервые почувствовала себя больной, дитя, и что этому предшествовало?
— В полдень, в канун Рождества, господин. Я ходила на базар в ювелирную лавку, выбирать для мамы подарок, а вернулась уже больной — сердце словно выскакивало из груди. …Да, пульс участился.
— Тебя расстроило, что маме не подошел подарок? Ювелир сказал тебе нечто скверное? Прохожий напугал или огорчил тебя?
Мотает головой. Пульс снова тук-тук.
— Ты кого-то встретила на базаре.
Так-так.
— Мужчину или женщину?
Так-так-так.
— Зрелого мужа с печатью лет на челе?
Нет, не так.
— Отважного воина с длинным копьем?
Не так.
— Красавчика-музыканта с волосами цвета воронова крыла?
Снова не так.
— Некого юношу.
Так.
— Добронравного, славного юношу, чей взор поразил тебя словно стрела.
Так-так-так!
— Ты отправила к нему старуху, как поступают дочери арабов?
Не так.
— Сама искала с ним встречи?
— Не так.
— Тоскуешь в разлуке?
Так-так.
— Хотела бы свидеться?
Так…
— Значит, видишься. И достаточно часто. Хотела бы выйти за него замуж?
Так-так-так-так-так!!!
— Дитя моё, будь разумна. Ты сейчас встанешь с постели, нарядишься в лучшее платье, поешь и попьешь, а я займусь устройством твоего счастья. Так?
Так-так-так! И слезинка из-под длинных ресниц.
Нарочито неторопливо двигаясь, Абу Салям вышел к родителям девушки. Сел на низкий диванчик, пожевал пару кусочков рахат-лукума, выпил кофе, посетовал на холодную зиму и скверные урожаи, падение нравов у молодежи и дурные знамения — слыханное ли дело, ослица в Корсуни родила человеческого младенца, точь-в-точь похожего на начальника городской стражи. Абу Салям видел, как ходят желваки на щеках папы Деметриоса, как дрожат губы мамы Деметриос, но не спешил. Пусть спросят.
Первой не выдержала мать:
— Мудрейший табиб, будет ли наша дочь жить?
Довольный Абу Салям неспешно кивнул.
— Насколько тяжела её болезнь? Какие лекарства купить, какие средства для исцеления предпринять?
— Величайший из врачей, Ибн Сина, да упокоит Аллах его душу, описал болезнь, подобную той, что поразила девицу, в одном из своих трактатов. Случай серьёзный, при небрежении пациент может утратить жизненные соки, впасть в черную меланхолию и даже умереть. Но при должном лечении болезнь проходит бесследно.
Папа Деметриос побледнел:
— Чем страдает Корина?
— Любовной лихорадкой. Так Ибн Сина именовал страдание, приключающееся с молодыми юношами и девушками от неразделенного чувства. Страсть сгущает кровь и иссушает жидкости тела. Влечение переполняет душу, тоска о возлюбленном изнуряет больного. И, как пишет Канон, «если ты не находишь другого лечения, кроме сближения между ними, дозволяемого верой и законом, — осуществи его».
— Не понимаю, — потряс курчавой головой папа Деметриос. — Чем больна моя дочь?
— Дитя просится на травку, как сказали бы торговки рыбой с базара. Ваша дочь созрела для замужества. И по воле случая, как оказалось, её взор пал на моего юного друга… тише, тише, никто никого не соблазнял — всего лишь случайная встреча на улице. А потом вы сами пригласили лекаря к дочери.
— Отдать Корину, мой цветочек, единственную радость, безродному нищеброду с горы? — взвилась мама Деметриос.
— Почему же нищеброду? Уважаемый Игнасий приобрел дом подле базарной площади… Сегодня днем приобрел, не стесняйся порадовать друзей таким счастьем. Он хорошо зарабатывает, а будет зарабатывать ещё больше, он учился у ученика Ибн Сины, знает наизусть «Канон врачебной науки», постиг труды Гиппократа, Галена и Аз-Захрави. Вы будете гордиться зятем! А вашу дочь замужество просто спасет. Хотите проверить?
Сидя на постели, девица Корина с аппетитом доедала пилав. Щеки её разрумянились, глаза блестели и весь вид выражал такое очевидное счастье, что папа Деметриос лишь сплюнул и махнул рукой.
— Засылай сватов, лекарь Игнасий, что с тебя взять. Или ты не согласен?
— По лицу видно, согласен, — ухмыльнулась мама Деметриос.
Красный по уши, счастливый Игнасий только кивнул.
Когда скрипучая деревянная дверь наконец-то захлопнулась и «заморский гость» с молодым женихом оказались на улице, пошел снег. Мокрый февральский снег, хлопья крупные и округлые, словно лепестки яблоневых цветов. Пройдет месяц — и город покроется пышными кружевами — розовыми, алыми, желтыми, белыми как покрывало невесты. Лучшего времени для свадьбы и не придумаешь…
— Зачем вы солгали про дом, достопочтенный Ариф? Доходы мои растут, но позволить себе собственное жилище я смогу ещё не скоро.
— Затем, что ещё с утра я пошел и купил этот дом у стариков Альенаки — они давно собиралась перебраться к дочери в Солдайю. Деньги если захочешь, вернешь, когда встанешь на ноги. Или пожертвуешь на больницу для бедняков. Я одинок, детей у меня нет, ты молод и заслуживаешь счастья. И не надо меня благодарить — на улице слишком холодно. Поскорее поедем домой. Ишака я оставлю себе, за труды. Пусть таскает тележку с пряностями.
— Вы позволите задать ещё вопрос?
— Нет. Я знаю, о чем ты хочешь спросить, но время ответов ещё не вызрело. В ночь перед твоей свадьбой, чтобы сгладить тревогу и тоску ожидания.
О помолвке Игнасия Ятроса и Корины Деметриос как подобает огласили в церкви.
Горожане посудачили, но без лишнего увлечения. Стаял снег, поля напитались влагой, раньше времени зацвел миндаль — а ну как заморозки убьют урожай? Прибыл сушей караван из Корчева, привез меха и холсты, хорошие ножи и хорошую медную посуду. Полную лодку кефали наловил рыбак Янос, но от жадности забросил сети ещё раз — и утопил всю добычу.
Полную церковь народу собрал странствующий монах, вещая о конце света — он призывал покаяться, отринуть блага земные и позаботиться о тех, кто сейчас на небесах. Он уже побывал в раю и вот-вот соберется в чистилище — если кто хочет передать покойникам пищи или питья, украшения или деньги — даже черти, братие, берут взятки! — с радостью передам. Отец Евлампий слушал-слушал проникновенную проповедь, а потом взял кадило и изгнал проходимца, как Христос бесов из стада.
Игнасий справил новый кафтан с серебряными пуговицами и обзавелся смирным мулом, чтобы разъезжать по визитам, а не ходить пешком. В Кафе его уже называли на «вы» и порой даже кланялись при встрече. К урокам молодой жених стал постыдно равнодушен, но Ариф его не корил — он не сомневался, что спустя месяц-два после свадьбы юноша вернется к занятиям. Жажду знаний не утолит супружеская любовь.
Ночь перед свадьбой учитель и ученик провели в доме на Митридате, за вином, печеньями и беседами. Абу Салям ждал вопроса и приготовился развлекать собеседника бесчисленными историями из жизни «дома исцелений» — в каждом деле, будь то даже ремесло палача или золотаря, отыщется над чем посмеяться. Но Игнасий спросил о другом.
— То, что вы лекарь, достопочтенный Ариф, я понял сразу. Простодушный Янос рассказал мне, что торговец пряностями осматривал его ногу и хвалил перевязку. То, что вы учились у самого Ибн Сины, я осознал, когда увидел свиток Канона — не всякая мать столь бережно держит своё дитя. Глубину и мощь ваших познаний оценил, когда вы поставили верный диагноз моей невесте. Судя по всему, достопочтенный Ариф, вы великолепный врач. Почему вы оставили медицину?
Вопрос ударил в цель столь же точно, как стрела лучника-бедуина на состязаниях перед дворцом. Почему? Потому что человек порой подобен скоту — смрадной гиене, трусливому ишаку, бешеному шакалу!
— Когда-то в юности, мой проницательный ученик, я тоже стремился спасти весь мир, исцелить все существующие и несуществующие болезни. Жажда знаний и славы переполняла меня, видения благодарных лиц и щедрых приношений. А потом я увидел, как нищий больной, принятый в «дом исцелений» из милости, грабит своих товарищей по несчастью и втыкает скальпель в живот служителю, когда тот пробудет задержать вора. Как капризная наложница из гарема великого казначея заявляет от скуки, будто лекарь касался её — и несчастного сбрасывают с башни. Как моровое поветрие охватывает город, квартал за кварталом, и ничего нельзя сделать, никакие средства не помогают, друзья-врачи гибнут один за другим, заражаясь от умирающих. А потом безумный дервиш заявляет, будто воду в колодцах отравили лекари, и всем табибам, кого успеют поймать, выпускают кишки прямо на улицах. Тебе приходилось видеть, как убивают лучшего друга? Хороший, счастливый мальчик.
Ариф прервался, налил чашу вина и жадно выпил, красные капли пролились на бороду и халат.
— Когда Ибн Сина ушел к праотцам, я уехал из Исфахана и решил посмотреть мир. С купцами добрался до Византии, оттуда переплыл Понт в свите константинопольского посла. В Тавриде я обосновался в Корчеве, очарованный степными просторами, целебным воздухом и изобилием редких трав, вольно растущих в пригородах. Жил в караван-сарае, потихоньку набирал клиентуру, перечитывал рукописи. Потом однажды пожилой росский князь спросил, смогу ли я вернуть ему угасающее зрение. У росича была катаракта, простая и легко устранимая. Для спокойствия князя я сперва прооперировал раба, и тот стал видеть ясно и четко. Затем пришлось взяться за росича. Князь был крупен и грузен, сонное зелье плохо подействовало, и произошло несчастье. Почувствовав сильную боль, он дернулся, лезвием повредило оболочки, глаз вытек. Когда князь понял, что окривел, и недуг вот-вот лишит его и второго глаза, то взбеленился от ярости. Он приказал привязать меня к хвосту лошади и пустить в степь. По счастью, узел оказался непрочным, удалось освободить руки, а потом подозвать перепуганного коня. Две недели мы скитались с ним по степи, пили скверную солоноватую воду, я питался травой и кореньями, но боялся выходить к людям. Потом однажды полил страшный дождь — не редкость в осенней Тавриде. В поисках укрытия мы забились в глинистую пещеру и провели ночь, прижавшись ради тепла друг к другу. А поутру, когда солнце подошло ко входу в наше убежище, я увидел потайной ход. Он вел в гробницу.
Там лежал иссохший скелет мужчины, судя по оружию, воина, напротив — женский скелет, украшенный браслетами и серьгами, а между ними — горшок с монетами. В тот день я навсегда зарекся испытывать судьбу, отдавать себя служению неблагодарным людям и зваться лекарем. Я подпоясался веревкой, загрузил за пазуху столько золота, сколько смог унести незаметно, и прикрыл рубаху халатом. Добравшись до Кафы, купил одежду, снял домик, потихоньку начал распродавать клад. Мысль о книгах тяготила меня, я нанял пронырливого и жадного до денег рыбака, он сплавал в Корчев и выкупил мои вещи с постоялого двора. Остальное ты знаешь. Теперь твое любопытство удовлетворено?
— Нет, — Игнасий с улыбкой покачал головой. — Расскажи, каким был Ибн Сина?
— Самым добрым на свете, — сказал Абу Салям. — Самым мудрым и терпеливым, понимающим и внимательным, честным и справедливым. Таких больше нет.
Свадьбу справили честь по чести — угощались, пригласив чуть не полгорода, танцевали, пели, состязались в удали и сноровке. Женщины ахали и охали, разглядывая приданое — вышитые простыни, чеканные тазы, серебряные ложки, золотой наперсток и зеркальце из электрона, хвалили щедрость семьи невесты и удачливость лекаря. Папа Деметриос, вспомнил молодость, показал, как настоящие мужчины крутят саблю, стоя на спине лошади, лихо спрыгнул и Игнасию пришлось вправлять вывих прямо посреди пира. Разодетая, гордая Сатеник, посаженная мать жениха, внесла на блюде свадебный пирог с башенками и звездами и любовалась, чванно поглядывая по сторонам, как исчезает лакомство. Чтобы вредная армянка смогла принять участие в празднестве, Ариф загодя достал из сундука вольную, заготовленную семь лет назад на случай внезапной смерти или иных несчастий. Вместо «спасибо» Сатеник заявила, что негоже незамужней свободной женщине жить одной в доме холостого мужчины. Отсмеявшись, Абу Салям пообещал нанять девчонку в помощь на кухне. О, эти дочери Хавы!
Утро после свадьбы выдалось туманным и зыбким, как бывает в апреле в Кафе. Зябкая мгла покрыла башни, спрятала очертания дальнего берега, рассыпала по каменным стенам и увядающим лепесткам жемчужную испарину. Сырой воздух вызывал ломоту в суставах, затяжной кашель, способствовал остужению тела, как писал Ибн Сина. Но Абу Салям все равно выбрался к морю — послушать, как шумят волны, поглядеть на беспечных птиц, попить воды из римской трубы у Портовой башни — вкуснее не отыскать в городе. Беспочвенная тоска томила, скучная боль царапала коготками грудь слева — сердце капризничало не в первый раз.
Надо принимать наперстянку и отвар из кураги, меньше пить, больше гулять по берегу. И благодарить Аллаха за все, что он щедро дарит — дом, богатство, покой, лавку с пряностями, верного ученика, злоязычную Сатеник — без неё жизнь показалась бы пресной. Милосердие Всевышнего неисчерпаемо! Впрочем, хватит мечтать, пора открывать лавочку.
Останавливаясь и тяжело дыша, Абу Салям поднялся по узкой тропе к Портовой башне, ещё раз глотнул сладковатой воды, от которой на душе становилось легче, и, сопровождаемый бесхозным лохматым псом, двинулся назад в город. Кто сказал, что собака нечистое животное — иные звери и умней и добрее людей!
В шатре царила привычная благовонная полутьма. Осторожно передвигаясь, торговец пряностями зажег светильники, расставил по местам шкатулки, флаконы фиалы, мешочки и ящички, достал мельничку и горсть горошин черного перца. Вряд ли кто-то заглянет в такую рань, но не сидеть же без дела. …Колокольчик!
Закутанный в стеганый, не по погоде, халат Мехмет-гадальщик выглядел скверно. Он едва плелся, цепляясь за посох, лицо раскраснелось, глаза отекли, горячее дыхание с трудом вырывалось из пересохшего рта.
— Салям-алейкум, Ариф-ага. Вот приболел, продуло где-то нас с внуком. Кости ломит — сил нет, то в жар, то в холод бросает. Мне бы корешок имбиря, гвоздику и лимонов в меду на десять дихрамов — заварю, как матушка моя делала, и весь недуг потом выйдет.
Не лучшее время для лихорадки, особенно когда болеет старик — силы истощены, сырой воздух разжижает кровь и замедляет сердце.
— Я бы советовал добавить к отвару чабреца, мяты и липового цвета, чтобы верней снизить жар и унять воспаление. Для ребенка возьмите пастилки с цветами фиалки — они успокоят и уймут жажду. Для вас — купите ритль старого вина и подогрейте с гвоздикой, бадьяном и тмином, укрепить сердце.
— Да продлит Аллах ваши дни, Ариф-ага!
Гадальщик протянул руки забрать покупку, и торговец увидел сыпь, покрывающую пальцы. Припухшую яркую сыпь, словно старик испачкался в красной глине.
— Скажите, достопочтенный Мехмет-ага, а давно ли болезнь перекинулась на руки?
В недоумении гадальщик посмотрел на свои ладони:
— Только что. Не иначе, руки обветрились и замерзли, пока я шел… Сколько я должен?
— Ничего, достопочтенный. Подарок в честь свадьбы моего названого сына.
Полог шатра закрылся, колокольчики бренькнули и затихли. Деньги прятались под прилавком в секретной шкатулке. Из пряностей — самое ценное — мирру, нард, шафран, перец, лист малабарской корицы, корешки мандрагоры. Остальное и бросить не жаль!
Нещадно подгоняя ослика, Абу Салям поспешил на Митридатову гору, к дому, окруженному садом, дому который давно уже привык считать своим.
Поделиться книгой: