Ринг

— Почему в консерватории?

Наташа не ответила, побежала на кухню, вернулась с тарелкой пельменей. Из соседней комнаты вышел Николай, хотел обнять мать. Наташа увернулась, шлепнула его по руке.

— Развинтились вы у меня. Садитесь есть.

— Отец, садись есть, остынет, — пробасил парень.

Исаков покосился на стол, принюхался, спросил:

— Пельмени? Растренировалась, Наташка. — Он вытащил из холодильника сыр, придирчиво оглядел, отрезал половину.

Наташа следила за мужем — все как и раньше. Но ведь он постарел и раз выходит драться, значит, очень нужно. Она подошла к Исакову, поднялась на цыпочки, хотела обнять, но, встретив настороженный взгляд, положила ладони на плечи.

— Все будет в порядке. Я уверена.

— Конечно, детка, — он взъерошил ей волосы.

На часах, что висели у дома, было без пяти шесть, когда отец и сын Исаковы вышли из подъезда. Они шли в ногу, были чем-то похожи, хотя отец был выше и шире, лицом жестче. Сын шагал мягче, не смотрел прямо перед собой, рассеянно поглядывал по сторонам. Они остановились на углу переулка, ожидая, пока развернется грузовик с прицепом. Рядом двое мужчин разглядывали двухэтажный дом с колоннами.

— За неделю справимся, — сказал один.

— Неплохой еще домишко, — сделав в блокноте пометку, сказал другой.

Исаков посмотрел на мужчин, на дом, о котором они говорили, подтолкнув сына, пошел дальше. Так же молча они вышли к Никитским воротам и сразу попали в людской водоворот. На остановках троллейбусов и автобусов выстроились длинные очереди. Какой-то мужчина бегал по мостовой: то ли пытался остановить машины, то ли броситься под них. Его аккуратно объезжали.

Исаковы вышли на Тверской бульвар. Здесь царили мир и тишина. На тяжелых скамейках отдыхали спокойные пожилые люди, детские коляски, словно лодочки, мерно покачивались рядом.

Николай шел насупившись, изредка поглядывая на отца, хотел заговорить, но не решался. Исаков по привычке напевал. Отправляясь на соревнования, он всегда напевал. Некоторые принимали его песни за показную браваду, большинство считали, мол, нервы идеальные, оттого и поет, не думает он о предстоящем бое. Ошибались и те и другие. Исаков перед боем нервничал, успокаивался только после команды: «бокс!» — пел он оттого, что любил петь, но слуха не было и петь при людях он стеснялся. Не помнит, когда запел впервые, кажется, всегда вот так — ходил с чемоданчиком и напевал.

Если соревнования проходили в спортивном клубе «Крылья Советов», то он шел до зала пешком. Последние годы сын провожал его до конца бульвара, там они расставались. Колька раньше подпевал отцу, но ведь сын тогда не доставал до плеча даже вихрами, считал, что Исакова победить нельзя, все это веселая прогулка за очередным кубком. Сейчас он взрослый, не поет, шагает хмурый, хочет заговорить, да пороху не хватает

Дойдя до Пушкинской площади, Исаков остановился.

— Дальше я пойду один, — сказал он и переложил чемоданчик в другую руку.

— Боишься, что заблужусь? — смешливо улыбнувшись, спросил сын.

Исаков не хотел признаваться, что не пойдет пешком, сядет на троллейбус, поэтому излишне резко сказал:

— Выкладывай, не мучайся, я не обижусь.

Николай вынул из кармана «Советский спорт» и прочитал:

— Вторая молодость. Чемпион... прочее и прочее... Петр Исаков возвращается на ринг. Зачем ты дал интервью, отец?

— Я сам позвонил в редакцию.

Николай смял газету, положил в карман.

— Виталий Иванович сказал, что тебя крепко и позорно побьют, отец.

Исаков поддал ногой камешек, следил, как он прыгает по бульвару.

— Иваныч в боксе понимает.

Сын схватил отца за руку и быстро заговорил:

— Если тебе наплевать на свою славу, подумай о других. Я сын Петра Исакова. А если бы дело расследовал человек, не занимавшийся боксом?

Исаков сжал сыну кисть и спросил:

— Ты не собираешься перейти в параллельный класс?

— Зачем, отец?

— А там учится сын тяжеловеса Иванова. Ты был бы еще и однокашником. Неплохо. Сын Исакова и однокашник сына Иванова. Неплохая биография.

Ефрейтор Петров и солдат Костюк, одетые в штатское, появились в зале порознь, заняли места в разных концах. Мягков перекинул через плечо ремень фотоаппарата, стал прогуливаться у самого ринга. Сделав несколько снимков, он нашел взглядом ефрейтора. Тот переглянулся с товарищем, отрицательно покачал головой. Мягков посмотрел на сидевшего у выхода Виктора, на рукаве которого была красная повязка, понял, что новостей нет. Белый ринг с туго натянутыми канатами был ярко освещен, места зрителей тонули в полумраке.

Исаков стоял, опустив голову, чемоданчик двухпудовой гирей оттягивал руку. В этом зале он начинал, здесь закончил. Зачем он вернулся? Прав Иваныч, ведь преступник мог бы быть и горнолыжником.

Исаков вспомнил свой последний день в этом зале.

Был день открытия чемпионата страны. Судьи в белых костюмах, торжественные, чуть-чуть зазнавались, избегали разговаривать со знакомыми боксерами. Зная все и всех, крутились у ринга журналисты и фотокорреспонденты, телеоператоры о чем-то перешептывались по внутренней связи.

Стоя у угла ринга, Исаков и Виталий Иванович Островерхов старались не смотреть друг другу в лицо. Дрожащими руками Островерхов приколол ученику несколько медалей. Петр неловко поежился, тихо сказал:

— Неудобно, Иваныч, не носил я их.

В зале прозвучал хорошо всем знакомый голос Николая Озерова:

— На ринг вызывается заслуженный мастер спорта, пятикратный чемпион страны, чемпион Европы и Олимпийских игр Петр Исаков.

Зал громыхнул аплодисментами. Петр застегнул пиджак, поправил медали, быстро поднялся на ринг.

— Друзья, сегодня прощается с рингом замечательный спортсмен...

Исаков щурился от яркого света и не слышал Озерова. Он впервые стоял на ринге в вечернем костюме, ему было неуютно, он неловко одергивал пиджак, смотрел в привычный темный зал.

— Пожелаем же, друзья, Петру Алексеевичу Исакову добиться в жизни таких же успехов, каких он добился на ринге.

Исаков раскланялся и уже спустился с ринга, когда звонкий мальчишеский голос, перекрывая аплодисменты, прокричал:

—Исаков, не уходи!..

Исаков дважды прошел мимо раздевалки. Он предполагал, что будет трудно подняться на ринг, а об этом пороге забыл. Сейчас еще можно отказаться, но стоит переодеться... Он наклонил голову, зло толкнул дверь, оказалось, что толкнул слишком сильно, она ударилась ручкой о стену.

— Ой! А закрывать кто... — закричал было голый боксер, прикрываясь полотенцем, но, увидев Исакова, замолчал.

— Извини, — Исаков закрыл дверь, повернул к правой скамейке, когда-то он всегда раздевался в этом углу. Он открыл чемодан, вынимая вещи, аккуратно раскладывал их в определенной последовательности. Привычное занятие немного успокоило, он сел, украдкой взглянул на окружающих. Островерхов вошел уверенно, но не слишком, без развязной бравады, сразу было видно, что человек пришел в свой дом.

— Переодеваешься? Не торопись, еще рано. — Он взял бинты: — Неужели старые сохранил?

— Наташка, — ответил Исаков.

Он бинтовал руки, рассеянно наблюдая за молодежью — многие из присутствующих были моложе его ровно вдвое. Островерхов привычно погладил затылок и тихо заговорил:

— Он любит работать на дистанции. Темповик, хорошо дышит. Сбивай темп... Не отдавай центр ринга, пусть он бегает. В первом раунде он будет тебя бояться. Ты можешь выиграть раунд за счет точности. — Островерхов посмотрел на безучастное лицо Исакова, вздохнул и замолчал.

Виктор Валов, проверяя у входивших билеты, остановил очередного рассеянного, хотел задать дежурный вопрос, но «безбилетником» оказался подполковник Попов.

Равнодушно оттолкнув руку Виктора, он спросил:

— Наш-то что, тоже биться будет?

— Будет, товарищ... — Виктор смешался и поправился: — Федор Владимирович.

— Дела, — протянул Попов.

Он отыскал свободное место, недовольно огляделся, рядом какой-то мальчишка пронзительно свистнул, старый инспектор хотел было дать ему по губам, но, взглянув на мальчишку внимательно, сказал:

— Ты, пострел, не свисти, объясни ка лучше, кто здесь кого. Понял?

— Что, в первый раз, что ли? — спросил парнишка покровительственно.

— В первый, — сознался Попов. — Сидеть бы дома, да вот понесла нелегкая.

Откровенность Попова обезоружила «бывалого боксера», он быстро заговорил:

— Так все же ясно, папаша. Сейчас Титов выиграл, а победу Худякову дали.

Диктор перебил объяснения:

— На ринг вызываются боксеры полутяжелого веса Петр Исаков и Алексей Фролов.

— Кто такие? — спросил Попов.

— Исаков! — Парень подпрыгнул. — Вы что, газет никогда не читали? Сейчас Исаков старик, — он вздохнул. — Куда лезет? А какой боец был!

— Много ты понимаешь, — Попов сунул в рот мундштук, свирепо взглянул на соседа.

Исаков шел, как всегда, опустив голову. Островерхов, как всегда, держался чуть позади, положив руку на плечо боксера. Сто шестьдесят два раза они так поднимались на ринг и сто пятьдесят восемь уходили победителями. Исаков коснулся рукой туго натянутых канатов, встал лицом к тренеру и опустил расслабленные плечи. Он не уходил отсюда, не было пяти лет перерыва.

Фролов, смуглый длинноногий юноша, поднялся на ринг с противоположной стороны. Исаков не смотрел на противника, заглянет ему в глаза во время рукопожатия, перед самым боем. Важно понять его в последнюю секунду, перед тем как он ощетинится ударами, закроется перчатками и станет боксером. Когда он пожимает руки, он открыт.

По вызову судьи Исаков вышел на середину, пожал протянутые перчатки и посмотрел. Любопытство. Он увидел недоумение и любопытство. Немного волнения.

Исаков вернулся в угол, последний раз наканифолил боксерки.

— Бокс! — судья сделал шаг назад.

Исаков остановился в центре ринга, ожидая нападения. Фролов медлил, возникла секундная пауза, в зале стало непривычно тихо. Фролов сделал ложный выпад, хотел начать атаку, но Исаков предугадал маневр, встретил противника левым прямым, Фролов отскочил. В зале раздались смех и аплодисменты.

Фролов снова пошел в атаку, вошел в ближний бой. Исаков захватил ему руки, судья развел боксеров.

Так повторялось дважды, в третий раз Исаков неожиданно опередил противника, начал атаку сам, и секунд тридцать на ринге был прежний Исаков. Мягко пружиня на полусогнутых ногах, он нырял под удары противника, преследовал его по всему рингу, не давал захватить руки, атаковал непрерывно. Это был высший класс. Фролов растерянно метался по рингу, но Исаков не отпускал его с дистанции удара.

Прозвучал гонг. Исаков опустился на подставленный Островерховым табурет, закрыл глаза. Тренер размахивал полотенцем и быстро говорил:

— Все верно, первый раунд твой. Но сейчас Саня его накачает, и он кинется. Встречай жестче, а то обнаглеет.

Исаков не открывал глаза, старался унять в ногах дрожь и привести в порядок дыхание. Впереди еще два раунда, если Фролов опомнится и станет активнее — конец. Почему вдруг такие мысли? Почему ноги отяжелели и дрожат? Исаков не ожидал, что устанет так быстро ...

— Бокс!

Исаков внимательно следил за противником, который, делая ложные выпады, не решался пойти в атаку. В публике раздался смех, кто-то свистнул.

— Работать надо!

Наконец бой начался, не прошло и минуты, как Исаков стал вновь задыхаться, в глазах Фролова появилась уверенность, он атаковал все настойчивее, его удары все чаще достигали цели, движения Исакова становились все медленнее. Перед концом второго раунда Исаков неожиданно почувствовал себя лучше, дыхание наладилось, он решил скрыть свое состояние от противника, продолжая демонстрировать крайнюю степень усталости. Буквально за секунду до гонга Исаков провел серию жестких ударов, он знал, что они произведут должное впечатление на судей. Последняя серия создавала видимость, что раунд ничейный, хотя Исаков отлично понимал — судьи подсчитывали все точно, его преимущество, которое он получил в первом раунде, почти сведено на нет.

Из всех присутствующих в зале, пожалуй, самыми ярыми болельщиками Исакова были его старые товарищи по рингу — Валентин Седов и Константин Пухов.

Пухов, маленький, кругленький и смешливый, никак не походил на прославленного в прошлом боксера. Оставив ринг, он располнел, искрился добродушием, жизнерадостностью.

Седов еще более жилист и худ, чем десять лет назад. Он был первой перчаткой страны во втором среднем весе, но на ринг вышел Исаков. Седов дважды проиграл, решил уйти в полутяжелый вес. Исаков тоже прибавил в весе, они снова встретились. Три года Седов безуспешно пытался вернуть себе звание чемпиона, бросил выступать, стал тренером. Он завидовал Исакову, любил его, следил за успехом и триумфом на Олимпийских играх. Седов справедливо считал, что они с Исаковым были элитой советского бокса, останутся в истории навсегда. Седов расстроился, когда узнал, что Исаков вернулся на ринг, решил не приходить в зал, не видеть, как будут хоронить их спортивную славу. Решил твердо, но прибежал Пухов, заговорил, закружил, и сил не хватило.

Исаков вытянул ноги, опустил руки, широко открытыми глазами смотрел сквозь канаты. Вдруг вспомнил, что пришел не состязаться с этим мальчиком, стал искать среди участников и судей Мягкова и нашел его. Мягков отрицательно покачал головой.

Старый сыщик Попов ничего не понимал в боксе, но в людях он разбирался. Сейчас он увидел, как Исаков ведет бой, и неожиданно понял, что для упрямого малого это не спортивный поединок. Исаков работает по версии. Есть ничтожный шанс, что преступник в зале, пришел посмотреть или, возможно, придет завтра. Таков принцип розыска: должен быть использован даже ничтожный шанс. Слушая реплики окружающих, Попов только теперь понял, как Исаков знаменит, а ведь они работают вместе больше десяти лет. Как же он не знал этого раньше? Как вообще не понимал этого парня? Ведь он каждый день работает, как сейчас на ринге. Упрямый, с потом и кровью.

Островерхов помог Исакову встать, положил руку ему на затылок, заглянул в глаза. Как помочь, встряхнуть, заставить собраться? Неожиданно тренер вспомнил, ударил слегка по щеке и презрительно сказал:

— На ногах не стоишь! Размазня, зачем на ринг полез? Смотри, этот сопляк тебя за противника не считает.

Исаков вздрогнул, ему стало холодно, по коже пробежали мурашки, он двинулся вперед, увидел, как противник улыбнулся, что-то сказал тренеру, и они ударили перчатками друг друга. Именно этого Исакову не хватало, разозлился. По-настоящему, как умел злиться когда-то, оставаясь спокойным и сосредоточенным. Он вновь занял центр ринга. Думаешь, уже выиграл, мальчик? Ну-ну!

Он чувствовал, что сил у него осталось секунд на тридцать настоящего боя. Следовательно, надо протянуть две с половиной минуты, выдать все под занавес.

Несколько секунд Исаков вяло защищался, когда же Фролов стал небрежен в защите, встретил его таким точным и жестким прямым, что юноша закачался. Исаков чуть было не бросился добивать, но вовремя сдержался, и бой пошел по нужному руслу. Пока Фролов оправился, пока он соображал, как продолжать бой, шло время.