Помоги проекту - поделись книгой:
– Встречаемся завтра утром возле бани со вторым ударом колокола, зовущего к мессе, – произнес он, постаравшись придать своему голосу твердости. И все же в нем слышалась некоторая дрожь и боязнь ближайшего будущего – тревожного и очень сомнительного, вернее, несомненного.
Солдаты попросту ответили:
– Да!
Побитый камнями Курносый молча принялся пожимать всем руки, и небольшой отряд по тропкам и дорожкам торопливо стал разбредаться по домам.
Когда Лебрак подошел к отчему дому, находящемуся возле верхнего источника, он увидел, что в комнате с очагом горит керосиновая лампа, и сквозь щель в занавесях разглядел родителей, уже сидящих за ужином.
Его бросило в дрожь. Подобная ситуация сводила на нет последние шансы проскользнуть незамеченным в том разоренном виде, в который его повергла безжалостная судьба.
Но, поразмыслив, он понял, что, раньше или позже, через все это предстоит пройти, и решил стоически претерпеть все. Поэтому он отодвинул щеколду, прошел кухню и толкнул дверь в комнату.
Отец Лебрака очень уважал образованность, поскольку сам был начисто ее лишен. Посему с началом каждого учебного года он требовал от своего отпрыска усердного прилежания, каковое, по правде говоря, никак не соответствовало интеллектуальным способностям учащегося Лебрака. Время от времени отец наведывался к отцу Симону, чтобы переговорить с ним, и настоятельно советовал учителю глаз не спускать с его пострела и поколачивать его всякий раз, как он того заслужит. И, разумеется, он был не из тех родителей-пентюхов, которые «не умеют позаботиться о благе своих деток», и, если его парня наказывали в школе, он, отец, дома завсегда выдавал добавку к этой полученной порции.
Как мы видим, папаша Лебрак имел вполне сложившиеся представления о педагогике и следовал в ней четким принципам, применяя их пусть безуспешно, зато убедительно.
Как раз в тот вечер, напоив скотину, он, дабы справиться о поведении сына, навестил школьного учителя, который покуривал трубку под сводами общинного дома, возле центрального фонтана.
И, натурально, узнал, что Лебрак-младший был оставлен после занятий до половины пятого, когда без запинки ответил урок, которого утром не знал, что, несомненно, доказывало, что он прекрасно может, если захочет… верно ведь?
– Вот бездельник! – воскликнул папаша. – Знаете, он ни разу не открыл дома ни одной книжки! Так что завалите его заданиями, строчками, глаголами, всем чем угодно! И можете не беспокоиться, нынче вечером я ему всыплю!
Именно в этом состоянии духа он пребывал, когда его сын переступил порог комнаты.
Семья сидела за столом. Суп был съеден. Когда скрипнула дверь и появился сын, отец, в кепке, с ножом в руке, собирался раскладывать на капусту куски копченого сала, нарезанные согласно росту едока и размеру его желудка, более или менее тонкими ломтями.
– А, вот и ты наконец! – с холодной иронией, не сулившей ничего хорошего, бросил он.
Лебрак рассудил, что лучше промолчать, и уселся на свое место в конце стола, совершенно, впрочем, не подозревая об отцовских намерениях.
– Ешь суп, – проворчала мать, – он уж заледенел, небось.
– И застегни наконец свою куртку, – буркнул отец, – а то ты напоминаешь мне торговца козами.
Лебрак торопливым, хотя и бесполезным движением подтянул спадающую у него с плеч куртку, но не застегнул ее, мы-то знаем почему.
– Я говорю, застегни куртку, – повторил отец. – Кстати, откуда это ты явился в такой час? Ведь не из школы же?
– У меня крючок оторвался, – пробормотал Лебрак, уходя от прямого ответа.
– Как мне это надоело! Боже милосердный! – воскликнула мать. – Ну что за свиньи эти гадкие дети! Все-то они ломают, все рвут, все портят! Что с ними будет!
– И рукава? – снова вмешался отец. – И пуговицы ты тоже потерял?
– Да! – подтвердил Лебрак.
Это новое открытие, вкупе с поздним возвращением, свидетельствовало о том, что возникла особая и, судя по всему, ненормальная ситуация, которая требовала более детального рассмотрения.
Лебрак почувствовал, что покраснел до корней волос.
Вот черт, плохо дело!
– Ну-ка, выйди в середку, дай на тебя посмотреть!
Отец приподнял абажур лампы, и Лебрак, во всем ужасе своего краха, еще усугубленного поспешными починками услужливых и благожелательных, но не слишком ловких рук, которые не сгладили, а лишь подчеркнули его падение, предстал перед семьей, вперившейся в него четырьмя парами суровых, испытующих глаз.
– Боже мой! Ах ты, негодяй, ах, свинья! Что же ты за паршивец такой! Вот ведь поганец! – сквозь зубы рычал Лебрак-отец после каждого нового открытия. – Ни одной пуговицы ни на штанах, ни на рубахе, шипы, чтобы застегнуть ширинку, брюки держатся на прищепке, башмаки – на тесемках! Да откуда же ты такой взялся, мерзавец ты этакий? – продолжал отец, поражаясь, как он, обычный гражданин, мог породить подобного выродка. А мать причитала, что от этого шалопая, этого чертова негодника и поросенка ей каждый день одни только хлопоты.
– Ты что, думаешь, так может продолжаться вечно? – продолжал отец. – Что я буду тратить денежки, чтобы растить и кормить такого неслуха, который ни черта не делает ни дома, ни в школе, вообще нигде?.. Я же только сегодня говорил с твоим учителем…
– !..
– Вот я тебе задам, бандит! Ты у меня узнаешь, что исправительные дома существуют не для собак! Ах ты, стервец!
– !..
– Во-первых, обойдешься без ужина! Да будешь ты отвечать, где это ты так оборвался?
– !..
– Ах, так, значит, ты не желаешь разговаривать, малыш, вот оно что! Ну, погоди же ты, я заставлю тебя говорить!
И, выхватив из сложенной возле очага кучи хвороста ореховую ветку, гибкую и крепкую, сорвав с отпрыска рубаху и штаны, папаша Лебрак задал своему сыну, катающемуся, извивающемуся, исходящему пеной, завывающему и вопящему так, что стекла дрожали, такую взбучку, какие редко перепадают на долю подростка.
Свершив правосудие, он добавил холодным, не терпящим возражений тоном:
– А теперь быстро спать, да поскорей! И не дай тебе Бог даже шелохнуться…
Лебрак растянулся на матрасе из овсяной мякины, брошенном поверх тюфяка из кукурузных стеблей. Он сильно устал, руки и ноги ныли, задница была в кровоточащих рубцах от побоев, в голове гудело. Он долго ворочался, долго-долго размышлял о произошедшей катастрофе и наконец уснул.
VI. План операции
Назавтра, очнувшись от тяжелого, как бродильный чан, сна, Лебрак медленно потянулся, ощутив боль от побоев и пустоту в желудке.
Он тут же вспомнил обо всем, что случилось; в его мозгу будто бы лопнул огненный шар; его бросило в жар.
В беспорядке раскиданная по всему полу одежда свидетельствовала о глубокой тревоге, обуревавшей ее владельца при раздевании.
Лебрак подумал, что отцовский гнев должен слегка поутихнуть после ночного сна; по раздающимся в доме и доносящимся с улицы шумам он определил, который час; скот возвращался с водопоя, мать понесла коровам «перекус». Пора было вставать и, если он не хотел снова подвергнуться суровому домашнему наказанию, делать то, что входило в его обязанности каждое воскресное утро, а именно: отскоблить и до блеска начистить пять пар обуви всех членов семьи, принести дров для очага и набрать воды в лейки.
Выскочив из постели, он сразу надел кепку; затем прикоснулся руками к своему болезненно горящему заду. Зеркала не было, и, чтобы рассмотреть то, что его так интересовало, он вывернул шею как только мог и увидел: все было красное в фиолетовую полоску!
Были ли это следы хворостины Мига-Луны или отметины от отцовской палки? И то и другое, конечно.
И снова краска стыда или злобы залила его лицо: чертовы вельранцы, они еще за это получат!
Он быстро натянул чулки и принялся разыскивать свои старые штаны, те, что надевал каждый раз, когда надо было выполнять работу, во время которой он мог испачкаться и испортить свою «хорошую одежду». Это, черт возьми, был тот самый случай! Однако он не понял комичности ситуации и спустился в кухню.
Прежде всего, воспользовавшись отсутствием матери, он стянул из буфета краюху хлеба и сунул ее в карман. Время от времени он доставал ее и жадно откусывал огромные куски, которые едва помещались у него во рту. Затем он с остервенением стал орудовать щетками, будто накануне ничего не произошло.
Отец, вешая кнут на железный крюк, вбитый в каменную перегородку посреди кухни, мельком бросил на него суровый взгляд, но не разжал губ.
Когда мальчик закончил работу и осушил миску супа, мать проследила за его воскресным умыванием…
Следует заметить, что Лебрак, как и большинство его товарищей, за исключением Крикуна, имел довольно прохладное, если можно так сказать, отношение к воде и боялся ее не меньше, чем живущая у них в доме кошка Митис. Он любил воду только в уличных канавках, где ему нравилось шлепать босиком, и как движущую силу, заставлявшую вращаться лопасти водяных мельничек, которые он мастерил из веток бузины и ореховых скорлупок.
Так что в течение недели, несмотря на гнев отца Симона, он вообще не мылся. Только руки, чистоту которых требовалось продемонстрировать, и чаще всего вместо мыла использовал песок. В воскресенье он нехотя подвергался полной процедуре. Вооружившись предварительно смоченной и намыленной жесткой тряпкой из сурового коричнево-серого полотна, мать сильно терла ему лицо, шею, складки за ушами, внутри которых она действовала при помощи скрученного уголка салфетки, правда, не столь энергично. В тот день Лебрак сдержался и орать не стал. Ему выдали воскресную одежду и позволили пойти на площадь, когда раздастся второй удар призывающего к мессе колокола. Однако с иронией, начисто лишенной изящества, не преминули отметить, что, мол, пусть только попробует повторить вчерашнее!
Всё лонжевернское воинство было уже там. Бойцы разглагольствовали, без умолку тараторили, снова и снова пережевывая свой разгром и тревожно поджидая командира.
Он же попросту смешался с толпой товарищей по оружию, немного взволнованный всеми этими блестящими глазами, обращенными на него с немым вопросом.
– Ну чё там, ясное дело, мне всыпали. Да ладно, я ж не помер, чего уж! Так что с нас причитается, и мы им за это отплатим.
Подобная манера выражаться, на первый взгляд или на взгляд человека несведущего, могла бы показаться лишенной логики, однако все всё поняли с первого раза и мнение Лебрака получило единодушную поддержку.
– Так продолжаться не может, – продолжал он. – Нет, надо обязательно покумекать и что-то придумать. Больше не хочу, чтобы меня драли на кухне, потому что, во-первых, меня перестанут выпускать из дому… да и вообще, пусть платят за мою вчерашнюю порку. Во время мессы подумаем, а вечером обсудим.
В этот момент мимо прошли девочки, стайкой направлявшиеся к мессе. Пересекая площадь, они с любопытством глядели на Лебрака, чтобы рассмотреть, «в каком он виде», потому что были в курсе великой войны и от своих братьев или кузенов знали, что накануне полководец, невзирая на героическое сопротивление, познал участь побежденного и воротился домой ободранным и в плачевном состоянии.
Хотя Большой Лебрак был не робкого десятка, под обстрелом всех этих взглядов он покраснел до ушей. Его мужская и воинская гордость жестоко страдала от поражения и временного разгрома. А хуже всего было то, что, проходя мимо, сестра Тентена исподтишка посмотрела на него своими влажными и нежными глазами, красноречиво выражавшими все сочувствие, которое она испытывала к его несчастью, и всю любовь, которую, несмотря ни на что, сохранила к избраннику своего сердца.
Хотя эти знаки несомненно свидетельствовали о симпатии, Лебрак во что бы то ни стало хотел оправдаться в глазах подружки; поэтому, оставив отряд, он потянул Тентена в сторонку и с глазу на глаз спросил его:
– Ты хотя бы всё по-честному рассказал сестре?
– А то! – заверил его друг. – Она плакала от злости и говорила: «Попадись мне этот Миг-Луна – уж я бы ему глаза выцарапала!»
– Ты сказал, что я, это, чтобы освободить Курносого? И что, если бы вы пошевелились, они не смогли бы вот так запросто поймать меня?
– Ну да, конечно, сказал! Я даже сказал, что, когда они тебя отделывали, ты даже не плакал, а напоследок еще показал им зад. Видел бы ты, старик, как она слушала! Я бы не стал говорить, но она втюрилась в тебя, наша Мари! Даже велела мне поцеловать тебя, но, понимаешь, у мужчин это не принято, это выглядит как-то по-дурацки. А так-то я бы охотно… да, старик, если женщина любит… Еще она сказала, что в следующий раз, когда у нее будет время, она постарается пойти с нами, чтобы, если тебя снова сцапают – ну, ты понимаешь, – пришить тебе пуговицы.
– Меня больше не сцапают, черт бы тебя побрал! Этого не будет, – отвечал командир. И всё же он был тронут. – А когда я снова отправлюсь на Версельскую ярмарку, скажи ей, я опять привезу ей пряник. Но не такую ерундовину, а большой, знаешь, такой, за десять су, с двойной надписью!
– Вот уж Мари будет довольна, старик, когда я ей расскажу, – подхватил Тентен, с удовольствием подумавший о том, что сестра всегда делится с ним сладостями. И в порыве великодушия добавил: – И как вгрыземся в него все трое!
– Но я куплю не тебе. И не себе. А ей!
– Конечно, я знаю. Но вдруг, понимаешь, ей придет в голову угостить нас…
– Ну ладно… – задумчиво согласился Лебрак, и под звон колоколов они вместе со всеми вошли в церковь.
Каждый устроился на своем законном месте, то есть завоеванном в соответствии с собственной силой и крепостью кулака в ходе более или менее долгих споров (лучшими считались те, что были расположены поближе к скамейкам, на которых сидели девочки), и тут же все вытащили из карманов кто четки, а кто сборник молитв с какой-нибудь благочестивой картинкой, чтобы иметь «наиболее подходящий вид».
Лебрак тоже извлек из недр своей куртки старый молитвенник в потертом кожаном переплете и с огромными буквами – наследство подслеповатой двоюродной бабушки – и открыл наобум, просто для того чтобы своим поведением не навлечь на себя новых упреков.
Не особенно интересуясь текстом, он перевернул книгу и уставился в гигантские буквы молитв венчальной мессы на латыни, на которую, сказать по совести, плевать хотел. Мысли его были заняты тем, что он вечером предложит своим солдатам. Лебрак сильно подозревал, что эти типы, как обычно, сами ничего, ну ничегошеньки не придумают и снова переложат на него решение о том, как поступить, чтобы предотвратить серьезную угрозу, в большей или меньшей степени нависшую над каждым из них.
Тентену пришлось пихать его, чтобы он вовремя преклонял колени, вставал и садился. Верный оруженосец мог судить о мощности умственного напряжения своего генерала по тому, что тот ни разу не взглянул в сторону девочек. А те нет-нет да посматривали на него, любопытствуя узнать, «в каком виде» пребывает человек, накануне получивший хорошую взбучку.
Из пришедших ему в голову средств Лебрак, сторонник радикальных мер, выбрал одно, и в конце дня, после вечерни, когда общий военный совет лонжевернцев собрался возле карьера Пепьо, он твердо, хладнокровно и безапелляционно предложил его.
– Чтобы не дать испортить свою одежду, есть всего лишь один надежный способ: не иметь ее. Поэтому я предлагаю биться голышом!..
– Совсем голыми? – воскликнули почти все, пораженные, удивленные и даже немного перепуганные столь суровым подходом, каковой, возможно, шокировал их целомудренные чувства.
– Абсолютно, – подтвердил Лебрак. – Если бы вас так взгрели, вы бы сразу согласились со мной.
И Лебрак, не желая эпатировать слушателей, а только чтобы убедить их, в подробностях описал свои физические и моральные страдания в плену на опушке и болезненную встречу с домашними.
– И всё-таки, – возразил Було, – а вдруг кто-то пройдет мимо, вдруг неподалеку окажется какой-нибудь нищий и стянет наши шмотки или вдруг нас обнаружит Бедуин!
– Во-первых, – продолжал Лебрак, – одежду мы спрячем, а потом, если надо, мы можем оставить кого-нибудь охранять ее! Если кто-то будет проходить мимо и наш вид его смутит, пусть не смотрит. А насчет папаши Бедуина – плевать на него! Вы все прекрасно видели, что я сделал вчера вечером.
– Да, но… – все еще сопротивлялся Було, который, похоже, решительно не собирался демонстрировать себя в чем мать родила…
– Отлично! – вмешался Курносый, категоричным аргументом заставив противника умолкнуть. – Мы-то знаем, почему ты не осмеливаешься показаться совсем голым. Потому что боишься, как бы мы не увидели винное пятно на твоей заднице и не стали над тобой насмехаться. Ты неправ, Було! Ну и что? Тоже мне, родимые пятна на заду, не такое уж это уродство, и нечего стесняться. Просто твоей мамаше, когда она была беременна, очень уж захотелось выпить винца, вот ее желание и отпечаталось на твоем заду. Так бывает. И разве плохо хотеть вина? У беременных всякие желания бывают, и гораздо более гадкие, так-то, старики! Я слышал, как повитуха рассказывала моей матери, что некоторым иногда хочется поесть дерьма!
– Дерьма?!
– Да!
– Ох…
– Да, старики, солдатского дерьма и всякой другой дряни, которую собаки даже издали ни за что не стали бы нюхать.
– Так женщины что, во время беременности становятся сумасшедшими, да? – воскликнул Тета-Головастик.
– Похоже, во время беременности, до и после.
– Так и мой отец всегда говорит, и лично я в это верю, ничего невозможно сделать, чтобы они не раскудахтались, как куры, которых заживо ощипывают; и по каждому пустяку они отвешивают вам затрещины.
– Да, верно. Женщины – гнусное отродье!
– Так договорились мы или нет, бьемся нагишом? – повторил Лебрак.
– Надо проголосовать, – потребовал Було, который решительно не хотел демонстрировать винное пятно, которым материнская жажда украсила ее отпрыска.
Поделиться книгой: