Помоги проекту - поделись книгой:
Vae victis![14]
В понедельник утром в школе всё пошло наперекосяк, еще хуже, чем в субботу.
Отец Симон вызвал Курносого, чтобы тот на уроке по обязанностям гражданина повторил то, что ему вдалбливали накануне по поводу этого самого гражданина. В результате Курносый стал мишенью самых нелестных высказываний учителя.
Он ничего не мог из себя выдавить; его лицо выражало чудовищно мучительные интеллектуальные потуги, но мозги его словно кто-то накрепко заколотил.
«Гражданин… Гражданин… – размышляли остальные, не столь одуревшие. – Что же это может быть за хрень такая?»
– Можно мне, мсье? – Крикун изо всех сил старался привлечь внимание учителя, щелкая указательным, средним и большим пальцами.
– Нет, нельзя!
И учитель вновь обращается к Курносому. Тот с полными ужаса глазами только мотает головой:
– Ну, так что же, вы не знаете, что есть гражданин?
– !..
– Все на час остаются в классе после уроков!
По спинам заговорщиков пробегает холодная дрожь.
– А сами-то вы? Вы гражданин? – вопрошает педагог, которому непременно хочется добиться хоть какого-нибудь ответа.
– Да, мсье! – подтверждает Курносый, вспомнив, как они с отцом ходили на предвыборное собрание, на котором господин маркиз, депутат, собирался угостить своих избирателей стаканчиком вина и каждому пожать руку. И как он сказал отцу Курносого: «Этот гражданин – ваш сын? У него умный вид!»
– Так значит, вы гражданин! – взъярился багровый от гнева отец Симон. – Ничего не скажешь, хорош гражданин! Ну и дела!
– Нет, мсье! – снова раскрыл рот Курносый, который, по правде говоря, не слишком дорожил этим званием.
– И почему же вы не гражданин?
– !..
– Да скажи, наконец, – раздраженно прошипел сквозь зубы Крикун, – что потому что у тебя еще яйца не оперились!
– Что вы говорите, Ла Крик?
– Я… я говорю… я говорю, что…
– Что «что»?
– Что это потому, что он еще слишком молод!
– Ах, вот как? Значит, теперь вы поняли?
Все поняли. Ответ Крикуна, подобно живительной росе, благотворно пролился на иссохшее поле их памяти. Обрывки фраз, осколки качеств, обломки гражданина понемногу соединились, сложились в нечто целое, и даже Курносый, уже не такой обалдевший, всем своим видом выражая благодарность спасителю Крикуну, принял участие в восстановлении в правах гражданина!
Словом, теперь это было в прошлом.
Но когда дело дошло до работы над ошибками в задании по метрической системе, стало совсем не смешно. На прошлом уроке они так были заняты своими мыслями, что, списывая, совершенно забыли хоть немного заменить слова и сделать количество ошибок, соответствующее познаниям каждого из них в данном предмете; познаниям, о которых до тонкостей свидетельствовали проводимые каждые две недели контрольные. Зато они пропускали слова, писали с заглавных букв те, которым полагалось быть написанными с маленьких, и расставляли знаки препинания вопреки всякому смыслу. Особенно скверно выглядела работа Лебрака, на которой сказались его заботы полководца.
Так что именно его вызвал к доске побагровевший от гнева отец Симон, чьи глаза за стеклами очков горели, точно кошачьи зрачки в темноте.
Лебрак, как, впрочем, и все его товарищи, был уличен в том, что списал: разумеется, это ни у кого не вызывало сомнения, нечего и возражать. Но учителю хотелось хотя бы узнать, удалось ли ему хоть что-нибудь почерпнуть из этого в принципе проклятого всеми современными педагогическими методиками упражнения.
– Лебрак, что такое метр?
– !..
– Что такое метрическая система?
– !..
– Как получили длину метра?
– Гм…
Изо всех сил наморщив лоб, Лебрак, находящийся слишком далеко от Крикуна, старательно прислушивался, буквально истекал потом и кровью, пытаясь припомнить хоть какое-нибудь смутное определение, имеющее отношение к теме. В конце концов на память ему пришли два туманных, очень туманных имени собственных: Деламбр и Ла Кондамин{12}. К несчастью, в его мозгу Деламбр ассоциировался с янтарными трубками{13}, дымящими в витрине табачной лавки Леона. Так что он наобум брякнул со всем подобающим столь серьезной ситуации сомнением:
– Это самое… это Лекон… и Кондом!
– А?! Кто?! Это еще что?! – в приступе ярости прохрипел отец Симон. – Так вот как вы теперь вздумали оскорблять великих ученых! Какая неслыханная наглость, я вам скажу, и хорошенькая подборочка, право слово! Поздравляю, друг мой!
И, чтобы прикончить горемыку, добавил:
– А известно ли вам, что ваш отец посоветовал мне хорошенечко вас отделать? Создается впечатление, что дома вы палец о палец не ударяете, вечно прибегаете к разным уловкам, бездельничаете, вместо того чтобы задуматься о том, как промыть себе мозги, лодырь вы этакий, повеса! Ну что же, мой друг! Если в одиннадцать часов вы не ответите мне всё, что мы сейчас повторим для вас и ваших товарищей, которые стоят не больше вашего, предупреждаю: для начала я каждый день буду оставлять вас после уроков с четырех до шести, пока дело не пойдет на лад! Так-то!
Если бы на присутствующих обрушил свой гнев Зевс-громовержец, то и он бы не произвел на них более глубокого впечатления. Все были подавлены чудовищной угрозой отца Симона.
Поэтому Лебрак и все остальные, от мала до велика, в тот день сосредоточенно внимали учителю, раздраженно излагающему недостатки старых систем мер и весов и приводящему доказательства необходимости введения единой системы{14}. И, хотя в глубине души они нисколько не одобряли измерение участка меридиана от Дюнкерка до Барселоны{15}, хотя и радовались неприятностям Деламбра и просче… то есть обсчетам Мешена, они старательно запомнили для собственного сведения и безотлагательного спасения все эпизоды и обстоятельства этой истории. Курносый и Лебрак, Тентен, сам сторонник «прогресса» Крикун, да и все остальные поклялись именем Господа, что в память о том невыносимом ужасе, который им довелось испытать, они лучше будут всегда все измерять в футах и дюймах, как это делали их отцы и деды и, кстати, от этого чувствовали себя ничуть не ниже ростом – неплохая шутка! Все лучше, чем использовать эту чертову систему старого козла, из-за которой они чуть было не прослыли действительно парнями без яиц в глазах своих неприятелей.
Вторая половина дня выдалась поспокойнее. Они ознакомились с историей галлов и сильно полюбили этих вояк. Так что ни Лебрак, ни Курносый, никто другой не был оставлен после четырех часов, потому что все, и в частности вожак, приложили заметные усилия, чтобы угодить этому старому лопуху отцу Симону.
На этот раз пронесло.
Предусмотрительно позаботившиеся о том, чтобы засунуть в карман свой полдник, Тентен с пятью бойцами выдвинулись вперед, пока остальные отправились по домам, чтобы прихватить по куску хлеба. И, когда при виде вражеского войска раздался боевой клич лонжевернцев «В задницу вельранцев!», они уже ловко и удобно попрятались, готовые ко всем превратностям рукопашного боя.
Карманы у всех были набиты камнями; некоторые напихали их даже в кепки и носовые платки. Рогаточники и пращники внимательно проверяли узлы своего оружия; большинство старших были вооружены терновыми палками с колючками или обожженными сучковатыми ореховыми копьями с затверделыми остриями. Кое-кто, содрав с палок кору, украсил себя примитивными украшениями: зеленые и белые кольца чередовались, напоминая пестроту зебры или негритянские татуировки. «Надежно и красиво», – говорил Було, вкус которого был, возможно, не столь тонок, как острие его копья.
Стоило авангарду обеих армий вступить в бой при помощи града взаимных оскорблений и приличной перестрелки камнями, главные силы не заставили себя ждать.
На расстоянии едва ли пятидесяти метров, рассыпавшись цепью, иногда прячась в кустах, прыгая то влево, то вправо, чтобы уберечься от снарядов, противники вели себя недоверчиво, осыпали друг друга взаимными оскорблениями, подзуживали подойти поближе, обзывали друг друга презренными трусами, потом перебрасывались камнями, и все начиналось сызнова.
Однако системы не было: то верх одерживали вельранцы, а то вдруг лонжевернцы, размахивая своими дубинами, в порыве отваги оказывались в преимуществе; но вскоре их пыл охлаждал град камней.
Все же один вельранец получил камнем по лодыжке и поковылял к лесу. У лонжевернцев с ловкостью обезьяны взобравшийся на дуб Курносый проворно управлялся со своей рогаткой, но не сумел избежать выстрела вельранца – ему показалось, это был Тугель-Горлопан. Камень угодил верхолазу по кумполу, и его залило кровью.
Ему даже пришлось слезть и попросить носовой платок, чтобы перевязать рану. Однако ничего определенного не вырисовывалось. Впрочем, Гранжибюс обязательно хотел воспользоваться засадой Тентена и стибрить, как он говорил, хоть одного противника. Вот почему, поделившись своим замыслом с Лебраком, он сделал вид, будто в одиночку направляется к кусту, занятому Тентеном, чтобы с фланга напасть на неприятеля. Однако он изо всех сил постарался, чтобы несколько вельранских бойцов обратили на него внимание. А сам прикинулся, будто не замечает их маневров. Итак, он продвигался в сторону куста то ползком, то на карачках и тайком ухмылялся, когда вдруг увидел Мига-Луну и еще двоих вельранцев, готовящихся наброситься на него и уверенных в общем превосходстве своих сил против одного неприятеля.
Он, словно совершая оплошность, двинулся вперед, и трое врагов стали поджимать его с боков.
В это самое время Лебрак бросился в мощную атаку, чтобы отвлечь основные силы неприятельского войска, а Тентен, которому из куста все было видно, готовил своих к боевым действиям:
– Атас, старики! Сейчас начнется!
Гранжибюс был уже в шести шагах от их укрытия со стороны вельранцев, когда трое вражеских бойцов, внезапно выскочив из-за кустов, стремглав бросились за ним.
Как будто не ожидая этого нападения, лонжевернец резко развернулся и кинулся наутек, но достаточно медленно, чтобы дать преследователям возможность догнать его и заставить их поверить, что они вот-вот его сцапают.
Вскоре он добежал до куста Тентена с буквально висящими у него на хвосте Мигом-Луной и двумя его приспешниками.
Тут Тентен, дав сигнал атаковать, с устрашающими криками тоже выскочил со своими пятью бойцами, отрезав вельранцам путь к отступлению.
– Все на Мига-Луну! – приказал он.
Не так-то это оказалось просто… Трое противников, парализованные от страха при виде этой неожиданной сцены, встали как вкопанные, а потом быстренько ломанулись к своим, и двое, как и предполагал Тентен, действительно сбежали. Но Миг-Луна, как дурак, был схвачен шестью парами острых когтей и поднят, унесен в лагерь лонжевернцев под одобрительные возгласы и воинственные выкрики победителей.
Армия вельранцев в смятении отступила к лесу, зато окружившие пленника лонжевернцы во все горло воспевали свою победу. Подавленный случившимся Миг-Луна, окруженный вставшими возле него стеной четырьмя стражниками, почти не пытался сопротивляться.
– Эй, дружок, вот ты и попался, – ужасающим голосом произнес Большой Лебрак, – вот погоди, мы с тобой разберемся!
– Ай, ай, ай! Только не делайте мне больно! – залепетал Миг-Луна.
– Ну да, малыш, чтобы ты и дальше обзывал нас вонючками и парнями без яиц!
– Это не я! Ой, боженька! Что вы собираетесь со мной сделать?
– Несите нож! – скомандовал Лебрак.
– Ой, мамочки мои! Что вы хотите мне отрезать?
– Уши! – проорал Тентен.
– И нос, – добавил Курносый.
– И пипиську, – продолжил Крикун.
– Не говоря уж о яйцах, – завершил перечисление Лебрак. – Кстати, посмотрим, есть ли они у тебя!
– Прежде чем резать, надо бы ему мешок привязать, как бычкам, – заметил Гамбетт, которому, похоже, случалось присутствовать при подобных операциях.
– Конечно! Как висельнику?
– Точно! – подтвердил Тижибюс.
– Только не делайте мне больно, а то я маме скажу! – причитал пленный.
– Плевать я хотел на твою маму, как и на папу римского, – цинично возразил Лебрак.
– И господину кюре скажу! – добавил испуганный Миг-Луна.
– Говорю же тебе, плевать я хотел!
– И учителю, – бедняга замигал пуще прежнего.
– Чихал я на него! Ты еще в придачу и угрожаешь нам! Этого еще не хватало! Ну, ты дождешься, голубчик!
И, обращаясь к своим товарищам, прибавил:
– Подайте-ка мне отрезалку!
Вооружившись ножом с деревянной ручкой, Лебрак подступил к своей жертве.
Сначала он просто провел тупой стороной лезвия по ушам Мига-Луны. Ощутив холодок металла, тот решил, что ему и впрямь отрезают уши, и принялся рыдать и вопить. Удовлетворенный произведенным эффектом, Лебрак переключился на «отделку», по его собственному выражению, одежды несчастного.
Начал он с куртки: оторвал металлические пряжки с воротника, срезал пуговицы с рукавов и передней полы, потом раскроил петли, после чего Курносый отбросил в сторону эту бесполезную вещь. Та же участь постигла брючные пуговицы и петли. Не избежали своей судьбы и помочи: брюки тоже слетели прочь. Затем пришел черед рубахи; ни на груди, ни на рукавах, ни на воротнике не осталось ни одной пуговицы или целой петли; потом были полностью уничтожены клапаны и пряжки; поддерживающие чулки резиновые подвязки были конфискованы, а шнурки разрезаны на тридцать шесть частей.
– Подштанников, что ли, нет? – поинтересовался Лебрак, заглядывая в брюки с обвисшими помочами. – Ладно, а теперь вали отсюда!
Сказав это, он, точно честный заседатель, который при республиканском режиме, без ненависти и страха, подчиняется лишь велениям своей совести, напоследок ссудил ему лишь мощный и крепкий удар ногой в то место, где спина теряет свое благородное название.
Ничто больше не поддерживало одежду Мига-Луны, а он плакал, маленький и жалкий, стоя среди насмехающихся и улюлюкающих врагов.
– Ну-ка, давай, давай, арестуй меня, – ехидно предложил Гранжибюс, пока бедолага, прикрыв свою больше не застегивающуюся исподнюю рубаху курткой, висящей, как у торговца козами, тщетно пытался засунуть в штаны полы своей растерзанной сорочки.
– А теперь пойди, послушай, что скажет тебе твоя мамочка, – Курносый подсыпал соли на раны несчастного.
И в наступающей темноте, медленно волоча ноги, на которых едва держались башмаки, плачущий, постанывающий и всхлипывающий Миг-Луна присоединился к ожидающим его в лесу товарищам, которые окружили его и оказали ему всю помощь и поддержку, на какую только были способны.
А там, на востоке, слышались победные крики и издевательские оскорбления еле различимой в сумерках армии торжествующих лонжевернцев.
В завершение Лебрак подвел итог:
– Каково мы им врезали? Будет этим фрицам урок!
Потом, поскольку ничего нового на опушке не происходило и этот день окончательно принадлежал им, они по общинной дороге вдоль Соты спустились к карьеру Пепьо.
А уж оттуда, по шестеро в ряд, взявшись под руки, они, стуча каблуками и отбивая шаг, под командованием своего полководца двинулись к Лонжеверну. Лебрак шел отдельно, размахивая дубиной, а Курносый впереди с привязанным к острию его боевой палки красным от крови носовым платком вместо знамени. Бойцы распевали во все горло:
Поделиться книгой: