Помоги проекту - поделись книгой:
Луи Перго
Пуговичная война. Когда мне было двенадцать
Originally published under the title «La guerre des boutons» by Louis Pergaud.
© Яснов М. Д., Брусовани М. И., перевод, 2018
© Челак В. Г., иллюстрации, 2018
© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2018
Немного о «Пуговичной войне» и ее авторе
«Пуговичная война» – один из самых популярных подростковых романов во Франции, причем и среди юных читателей, и в кругу родителей. Он входит в программы классного и внеклассного чтения, его читают по радио, разыгрывают на школьных сценах и театральных подмостках, придумывают, пишут (и даже публикуют!) продолжения, пытаясь угадать, какая судьба ждала героев романа – Лебра́ка и его товарищей. За столетие бытования романа в литературе его пять раз экранизировали; фильм Ива Робе́ра, снятый в 1962 году, считается классикой французского кино. Старшие узнают в романе черточки и детали своего детства, младшие находят проблемы и положения, с которыми встречаются и сегодня. Детская, подростковая психология малоизменчива. Меняются реалии жизни, и каждое поколение читает свою судьбу с чистого листа. Что до реалий, то деревенская школа, описанная Перго: темы занятий, разговоры в классе, учебники, карты на стенах, поведение одноклассников, реакция учителя – все, если верить воспоминаниям и свидетельствам современников писателя, воскрешает атмосферу Третьей Республики, с ее законом о всеобщем образовании, который подростки принимали в штыки. Не удивительно, что конец перемены всякий раз казался им концом детства!
Роман Луи́ Перго́ появился одновременно с другим французским романом о подростках – с «Большим Мольном» Але́н-Фурнье́. Судьбы писателей оказались схожи: Ален-Фурнье тоже погиб на фронте, ему было 27 лет, Перго – 33. Но если книга Ален-Фурнье преисполнена романтикой юности, то мир Перго иной. Его задачей было ни в коем случае не приукрашивать действительность: он хотел написать «честную книгу». Поэтому деревенская жизнь передается им со всей ее правдой и во всей ее полноте: с плохо скрываемой ненавистью учеников к учителю, с нередко проскальзываемым презрением к родителям и в то же время страхом перед ними, с жестокостью и грубостью, под которыми, бывает, скрываются нежность и беспомощность. И, конечно, подобный уклад жизни прежде всего отражается в языке, в речи героев. Вот так они и говорят – не чураясь дурных слов, высказывая напрямую все, что думают, прибегая к таким оборотам, которые куда как далеки от литературного языка… Неужели автору (а следом за ним и переводчику) «пересказывать» эти разговоры «окультуренным» языком? Тем более что Перго в своем предисловии недвусмысленно и прямолинейно замечает: «Забота об искренности стала бы моим оправданием, если бы я хотел извиниться за рискованные словечки и чересчур образные выражения моих героев».
На все это накладывается «дух времени» – прежде всего жажда реванша, которая переполняла французское общество после фактического поражения во Франко-прусской войне. Это чувство диктует идеи и поступки наших героев, когда, наскучив обычными стычками, мальчишки переходят к экспроприации пуговиц у взятого в плен противника. Эскалация насилия становится главной движущей силой в войне подростков из двух деревень (сколько подобных историй мы узнали за прошедшее столетие!). По мере развития действия их отношения ужесточаются, в них втягиваются взрослые, и вот уже это не игрушечная война двух мальчишеских банд, а чуть ли не глобальная катастрофа, где ни у одной из враждующих сторон нет за душой ни правды, ни справедливости.
Всё было бы куда как сурово, если бы уже в самом начале не возникало имя Рабле. Великий Франсуа Рабле, автор романа «Гаргантюа и Пантагрюэль», остроумец, насмешник, сатирик, гуманист и педагог – вот кто становится путеводной звездой для Луи Перго! И, присягая в верности урокам этого гения, Перго откровенно заявляет, что хотел написать книгу, «которая была бы одновременно галльской, раблезианской и эпической». Галльской – то есть национальной, французской. Раблезианской – то есть написанной в традициях народной смеховой культуры. Эпической – то есть преисполненной значительности, передающей наиболее важные черты современности.
В 1896 году во Франции была учреждена Академия Гонку́ров – в память о знаменитых писателях, братьях Гонку́р. С 1903 года Академия стала присуждать ежегодную премию за лучшую книгу прозы; эта награда быстро превратилась в самую престижную литературную премию Франции, какой и остается по сей день.
Тогда, в середине девяностых годов XIX века, подросток Луи Перго в маленькой деревушке, затерянной в предгорьях Вогезов, и думать не думал, что пройдет немного времени, и он станет одним из первых лауреатов Гонкуровской премии.
Луи Перго родился в 1882 году. Его детство и отрочество совпали со всеми общественными и культурными событиями конца века, которые разворачивались под знаменами Третьей республики (1870–1940), надолго пережившей своих первых свидетелей и летописцев. Франко-прусская война и Парижская коммуна покончили с монархией, но Республика долго вставала на ноги, и в провинции эхо столичных событий вязло в по-прежнему реакционном укладе жизни, в безработице, в бедности, а то и в бессмысленности существования.
Между тем начинался новый век, и оставшиеся два десятилетия, отведенные Перго судьбой и прерванные Первой мировой войной, оказались важнейшими в становлении новой европейской, да и всей мировой культуры.
Всё было новым: живопись шагнула от импрессионистов до кубистов, музыка – от Оффенбаха до Сати; поэзия, поднявшаяся до самых темных высот символизма, вспомнила Рембо и «проклятых» поэтов и попыталась сочетать их иронию и усложненную семантику с последними открытиями живописи; театр был готов к встрече с русским балетом; в журналистике царил дух острой конкуренции, открывались многочисленные журналы и толпы соискателей жаждали стать обладателями множества литературных премий и призов. На смену салонам, которые были центром художественной и артистической жизни Парижа конца XIX века, пришли литературные редакции с их духом свободолюбия и мужской солидарности. Во французском обществе создавался своеобразный, ни на что прежнее не похожий интеллектуальный климат. Всё это войдет в историю как
Но все это – там, в таинственном и одновременно открытом для всех Париже. А что в провинции? В каждом из регионов была своя атмосфера: народ оставался разобщенным, политические предпочтения и религиозные убеждения нередко приводили к распрям.
Перго родился и вырос в департаменте Ду, входящем в историческую область Франш-Конте́, на востоке Франции. Отец его был приходским учителем, Луи пошел по его стопам и, получив необходимое образование, с 1901 по 1907 год учительствовал в разных деревенских школах родной провинции. За эти годы он выпустил два сборника стихов, не имевших никакого успеха, затем перебрался в столицу, бедствовал, но продолжал писать, переполненный воспоминаниями о детстве и отрочестве, о нравах и реалиях сельской жизни. В 1910 году его роман «От Лиса до Сороки» неожиданно получил Гонкуровскую премию, опередив, в частности, представленную на премию книгу знаменитого уже тогда Гийома Аполлине́ра «Ересиарх и К°». Затем он написал книгу рассказов о животных «Месть ворона» (1911) и «Роман о Миро, охотничьем псе» (1913), между которыми вклинился роман «Пуговичная война» (1912), и именно эта книга сделала Перго знаменитым, но уже после гибели автора.
В самом начале Первой мировой войны Перго был мобилизован. 7 апреля 1915 года во время ночной атаки писатель был ранен в ногу. Его искали, но не нашли. Есть предположение, что немцы подобрали раненого и поместили в лазарет, который на следующий день был уничтожен огнем французской артиллерии.
Читая сегодня «Пуговичную войну», мы не только знакомимся с реалиями прошлого и не только сопереживаем юным персонажам романа, но и получаем от чтения огромное эстетическое удовольствие: Перго наполнил свою книгу такой жизненной силой, такими насмешками, иронией и веселостью, что нам остается только следовать за его героями, припомнив слова знаменитого исследователя Рабле Михаила Бахтина: «Двери смеха открыты для всех и каждого».
Посвящается моему другу Эдмону Роше{2}
Предисловие от автора
Тот, кто наслаждается, читая Рабле, этого великого и истинно французского гения, с удовольствием примет, я надеюсь, мою книгу, которая, несмотря на свое название, не адресована ни маленьким детям, ни юным девственницам.
К черту стыдливость (только на словах) тех немощных времен, из-под ханжеских плащей которых частенько несет только неврозом да ядом! И к черту «настоящих римлян»: я – кельт{3}.
Именно поэтому я и захотел написать честную книгу, которая была бы одновременно галльской, раблезианской и эпической. Книгу, в которой текли бы жизненные соки, сама жизнь, сам восторг. И звучал смех, этот великий радостный смех, что сотрясал животы наших отцов – знаменитых выпивох или бесценных подагриков.
Так что я вовсе не боялся ни крепкого словца – лишь бы оно было смачным, ни рискованных эпизодов – главное, чтобы они были эпическими.
Мне захотелось воссоздать одно мгновение моей детской жизни, нашей восторженной и жестокой жизни дикарей-крепышей, во всей ее искренности и героизме, то есть свободной от школьного и семейного лицемерия.
Очевидно, что в изложении подобного сюжета было бы невозможно придерживаться одного только словаря Раси́на[1].
Забота об искренности стала бы моим оправданием, если бы я хотел извиниться за рискованные словечки и чересчур образные выражения моих героев. Но никто не обязан читать мою книгу. А после этого предисловия и украшающего титульный лист эпиграфа из Рабле я не признаю ни за одним ментором, светским или религиозным, мечтающим о более или менее тошнотворных нравоучениях, права сетовать.
К тому же – и это лучшее мое оправдание – я задумал эту книгу в радости, я писал ее с наслаждением, она развлекла нескольких друзей и рассмешила моего издателя[2]. Поэтому я имею право надеяться, что она понравится «людям доброй воли»{4}, как сказано в Евангелии, а на все остальное, по словам одного из моих героев, Лебрака, мне начхать.
Книга первая
Война
I. Объявление войны
Что касается войн… и впрямь поразительно, какими ничтожными причинами вызываются жестокие войны… и улаживаются эти раздоры благодаря столь ничтожным случайностям: …вся Азия, говорят, была разорена и опустошена в результате войн из-за распутства Париса{5}.
– Подожди меня, Гранжибю́с[3]! – окликнул Було́[4], придерживая учебники и тетради подмышкой.
– Пошевеливайся, а то я не успею потрепаться!
– Есть новости?
– Возможно!
– И что?
– Да пошли же!
Було догнал братьев Жибюсов, своих одноклассников, и все трое бок о бок двинулись по направлению к общинному дому.
Стояло октябрьское утро. Покрытое серыми тяжелыми тучами небо смыкалось на горизонте с ближними холмами и придавало пейзажу меланхолический оттенок. Сливовые деревья облетели, яблони пожелтели, падали листья с ореха – сначала планировали медленными широкими кругами, а потом полет их ускорялся, и они ястребом бросались на землю, когда угол падения становился более острым. Воздух был влажным и теплым. Иногда налетал ветер. Монотонное гудение молотилок прерывалось глухой нотой, когда в них исчезал очередной сноп, и превращалось в скорбную жалобу, напоминающую безнадежный предсмертный всхлип или горестный плач.
Лето закончилось, наступала осень.
Было около восьми утра. Солнце печально пробиралось между туч, и тоска, неопределенная и смутная тоска давила на деревню и окрестности.
Полевые работы были завершены, и по одному или небольшими группами вот уже две-три недели в школу возвращались маленькие подпаски с обветренной, загоревшей на солнце кожей и с начисто выбритыми (при помощи машинки для стрижки быков) головами. Мальчишки были одеты в залатанные, но чистые штаны из дешевой шерстяной ткани, с дополнительными грубыми нашлепками на коленях и в паху, и в новые серые, в мелкий рисунок, гризе́товые[5] рубахи. Постепенно линяя, в первые дни носки эти рубахи окрашивали ладони в черный цвет, делая их похожими, как говорили сами ребята, на жабьи лапы.
В тот день они плелись по дороге ни шатко ни валко; их походка словно отяжелела от этой унылой погоды, осени, от самого пейзажа.
Впрочем, кое-кто – старшие – уже оживленно болтал на школьном дворе. Учитель, отец Симо́н, сдвинув ермолку на затылок и водрузив очки на лоб, стоял у входа с улицы и властным взглядом наблюдал за происходящим. Он следил за порядком, распекал неторопливых; малыши, проходя перед ним, приподнимали кепочки и разбегались по двору.
Похоже, на братьев Жибюсов из Вернуа́ и догнавшего их по пути в школу Було не действовала приятная меланхолия, замедлявшая поступь их товарищей.
Они явились по меньшей мере на пять минут раньше, чем в другие дни, так что, увидев их, отец Симон торопливо вытащил часы и поднес их к уху, чтобы убедиться, что они идут и он вовсе не пропустил положенное время.
Трое дружков торопливым шагом с озабоченным видом немедленно направились во дворик позади туалетов, укрывшийся за домом соседа – папаши Огю́ста, или попросту Гюгю́. На узкой площадке уже топтались многие старшеклассники, пришедшие раньше них.
Там были Лебра́к[6], их верховода, которого еще называли Большой Пес, и его правая рука Камю: у него был нос пятачком, так что его кличка была Курносый, как раз под стать фамилии[7]. Он отлично лазал по деревьям и не имел равных себе в искусстве отыскивать гнезда снегирей (кстати, в тех местах снегирей тоже прозывают курносыми). Еще там был Гамбе́тт, или Бека́с-с-Побережья, чей отец, потомственный республиканец, сам сын героя восьмидесятых, в суровые времена защищал Гамбетта́[8]{6}. Там был знающий всё на свете Ла Крик по прозвищу Крикун[9], и Тенте́н, и Гинья́р Косой, который отворачивался в сторону, чтобы посмотреть прямо на вас, и Тетá-Головастик с огромным черепом. Короче, самые крепкие парни деревни. Они обсуждали серьезное дело.
Появление братьев Жибюсов и Було не прервало обсуждения. Похоже, вновь прибывшие были в курсе. Само собой, они незамедлительно включились в разговор, внеся в него новые важные факты и аргументы.
Все задумались.
Старший Жибюс, которого для краткости звали Гранжибюс, чтобы отличать от его младшего брата, Птижибюса, или Тижибюса[10], произнес следующее:
– Значит, когда мы, мой брат и я, вышли на перекресток к Менелотам, у ме́ргельного[11] карьера Жан-Батиста, вдруг откуда-то свалились вельра́нцы. И давай реветь, как быки, швырять в нас камнями и грозить палками. И стали обзывать нас дураками, болванами, жуликами, свиньями, вонючками, хиляками, сопляками, парнями без яиц и…
– Парнями без яиц… – нахмурившись, повторил Лебрак. – Ну и чё ты им на это ответил?
– На это мы, мой брат и я, свалили оттуда, потому что были в меньшинстве, а вот ихних было не меньше пятнахи, и они точно бы нам вломили.
– Они обозвали вас парнями без яиц? – выкрикнул крепыш Курносый. Он явно был шокирован, задет и разозлен таким ругательством, оно касалось их всех, ведь на братьев Жибюсов напали и оскорбили их только потому, что они принадлежат к коммуне Лонжеве́рна и учатся в здешней школе.
– Так вот я вам теперь и говорю, – продолжал Гранжибюс, – ежели мы не болваны, не хлюпики и не трусы, мы им покажем, что у нас есть яйца!
– Во-первых, что это еще за хрень «парень без яиц»? – вставил Тенте́н.
Крикун задумался:
– Парень без яиц!.. Все знают, что такое яйца, а то! Потому что они есть у всех, даже у слепого из Лизе́. Они как каштаны очищенные, вот что. Но парень без яиц…
– Это точно означает что-то плохое, вроде ничтожества, – прервал его Тижибюс, – потому что вчера вечером я болтал с Нарси́сом, знаете, мельником, и вставил просто так, проверить, мол, ты парень без яиц, а мой отец, которого я не видел, а он как раз шел мимо, не сказав ни слова, сразу влепил мне две знатные оплеухи… Вот…
Довод был железный, это все почувствовали.
– Ну, тысяча чертей, чё рты раззявили? Мстить надо, вот! – заключил Лебрак. – Все за это?
– Эй, валите отсюда! – пугнул Було малышей, которые тоже подошли поближе, чтобы послушать.
Компания, как говорится, «единодружно» поддержала Лебрака. В этот самый момент в дверях школы возник отец Симон, он уже готов был хлопнуть в ладоши и таким образом дать сигнал к началу учебного дня. Едва завидев его, все стремительно бросились в туалет, поскольку никак не могли выбрать минутку и постоянно откладывали на последний момент удовлетворение естественных гигиенических потребностей.
А заговорщики молча, с безразличным видом построились парами как ни в чем не бывало, словно мгновение назад они не приняли очень важного и твердого решения.
На уроках в то утро что-то не заладилось, и учителю пришлось громко кричать, чтобы призвать учеников быть внимательными. Не то чтобы они галдели, но все как-то витали в облаках и оставались совершенно невосприимчивы к историческому обзору метрической системы, достойному вызвать интерес молодых французов-республиканцев.
Им, например, показалось чудовищно запутанным определение метра. «Десятимиллионная часть четверти… часть половины… что за фигня!» – думал Лебрак.
Склонившись к своему соседу и другу Тентену, он доверительно шепнул ему:
– Эвон как!
Большой Лебрак, разумеется, хотел сказать: «Эврика!». Он смутно помнил про Архимеда, который когда-то придумал, как сражаться при помощи лука.
Крикун с трудом убедил его, что речь идет не о растении, потому что Лебрак в крайнем случае допускал, что можно сражаться горохом, стреляя им через пустотелый черенок металлической ручки. Но луком…
– К тому же, – говорил он, – это не идет ни в какое сравнение с яблочными огрызками и хлебными корками.
Крикун рассказал, что Архимед был знаменитым ученым, который решал задачки одной левой, и этот последний довод заставил Лебрака, который был столь же невосприимчив к красотам математики, как и к правилам орфографии, восхититься этим парнем.
Год назад бесспорным вожаком лонжевернцев он стал благодаря другим достоинствам.
Упрямый как мул, хитрый как лиса, шустрый как заяц, он не имел себе равных в умении разбить стекло с двадцати метров, каким бы способом ни метать камень: рукой, из пращи, обрубком палки или из рогатки; в рукопашной схватке он был страшным противником; он нагло издевался над кюре, школьным учителем и сельским сторожем; он мастерил самые лучшие брызгалки из веток бузины, толстых, как его ляжка, – брызгалки, которые стреляли в вас водой с пятнадцати шагов, так-то, дружок! То-то и оно! И пистолеты из бузины, которые стреляли и трещали, как настоящие, так что потом и пулек из пакли было не отыскать. И в шары он выигрывал чаще других: он умел целиться и пробрасывать, как никто другой; когда играли, он мог вломить парням по копытам аж до слез. Но – никакого высокомерия или пренебрежения. Время от времени он возвращал своим незадачливым партнерам несколько выигранных у них шаров, за что прослыл крайне великодушным.
Замечание вожака и товарища так взволновало Тентена, что он навострил уши, вернее, зашевелил ими, как кот, замысливший дурное, и покраснел от возбуждения.
«Ага, – подумал он, – приехали! Я так и знал, что этот чертов Лебрак найдет повод отметелить их!»
И, погрузившись в мечты, он заплыл в море предположений, и окончательно утратил способность оценить труды
Ишь чего удумали эти вельранцы!
Какие практические выводы были сделаны после этого первого урока, узнаем позже; довольно того, что у наших героев был собственный способ незаметно открывать закрытую высочайшим повелением книгу и таким образом избегать сбоев памяти. Это не помешало отцу Симону в следующий понедельник впасть в настоящую ярость. Но не будем опережать события.
Когда на башне старой приходской колокольни пробило одиннадцать, все еле дождались разрешения покинуть класс, потому что уже знали – неизвестно как: с помощью прозрения, или излучения, или каким-то иным способом, – что у Лебрака есть план.
Как обычно, в коридоре произошла давка, кто-то схватил чужой берет, кто-то потерял башмак, некоторые успели исподтишка обменяться тумаками; но тут вмешался учитель, порядок был восстановлен, и из школы выходили спокойно.
Стоило учителю вернуться в свою конуру, друзья, словно стайка воробышков на свежий навоз, буквально набросились на Лебрака.
Среди рядовых солдат и разной мелюзги находилось с десяток основных бойцов Лонжеверна, жаждущих насладиться речью вожака.
Лебрак изложил свой замысел, простой и смелый. А потом спросил, кто из них пойдет с ним нынче вечером.
Удостоиться подобной чести хотелось всем, но достаточно было четверых. Так что они выбрали для этой операции Курносого, Крикуна, Тентена и Гранжибюса. Гамбетт, Бекас-с-Побережья, не мог сильно задерживаться, Гиньяр Косой плоховато видел в темноте, а Було по сравнению с четырьмя отобранными был недостаточно ловок.
На этом они расстались.
Поделиться книгой: