Шпионка. Почему я отказалась убить Фиделя Кастро, связалась с мафией и скрывалась от ЦРУ

Марита Лоренц

Шпионка

почему я отказалась убить Фиделя Кастро, связалась с мафией и скрывалась от ЦРУ

Marita Lorenz

YO FUI LA ESPIA QUE AMO AL COMANDANTE

© Ilona Marita Lorenz, 2015

© Григорьева О., перевод на русский язык, 2018

© Вартанова Е., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

От официальной истории к правде

«Свидетель, не заслуживающий доверия». Так охарактеризовал меня один из членов специального комитета Палаты представителей Конгресса США, занимавшегося расследованием убийства Джона Ф. Кеннеди. Когда в 1978 году я давала свидетельские показания под защитой иммунитета от судебного преследования.

Да, я была свидетелем, и не только свидетелем, событий, знаковых для политической жизни второй половины XX века, но находилась рядом с людьми, которые эти события вершили. Военный Берлин, концентрационные лагеря, преследования и боль. Куба и революция. Фидель, большая любовь моей жизни. Что касается доверия, об отсутствии которого упомянул представитель той самой власти, что научила меня красть и убивать, лгать и обходить закон… Это, дорогой читатель, я, пожалуй, оставлю на ваше усмотрение. Я знаю, как было на самом деле, потому что я была там. Все, что я увидела и пережила, навсегда осталось в моей памяти, я не могу это стереть.

Меня зовут Илона Марита Лоренц. Я родилась в Германии в 1939 году, за несколько дней до вторжения Гитлера в Польшу. За время войны я побывала в больнице в Дрангштедте и концлагере Берген-Бельзен. Я выжила. Вскоре после освобождения, в семилетнем возрасте, меня изнасиловал американский сержант.

В 1959 году, в возрасте девятнадцати лет, я познакомилась с Фиделем Кастро. Я стала его любовницей и забеременела. На Кубе меня накачали наркотиками и подвергли, как мне тогда сказали, насильственному аборту. Однако два десятилетия спустя Фидель представил мне Андреса, сына, которого у меня отняли на том операционном столе. Кто может понять чувства матери, которая покинула остров с пустым лоном?

ЦРУ и ФБР принудили меня к участию в «Операции 40», задуманной правительством и объединившей спецагентов, кубинских эмигрантов, солдат удачи и мафиози ради попытки свергнуть Кастро – впрочем, безуспешной. Потом меня послали в Гавану, чтобы отравить его с помощью двух таблеток. Нет, я не провалилась, как сотни тех, кто пытался убить его после меня. Я просто оказалась не способна на это. Я не жалею, наоборот, своим поступком я горжусь больше всего в своей жизни.

Вскоре после этого в Майами я влюбилась в Маркоса Переса Хименеса, венесуэльского диктатора, и родила от него дочь, Монику, мою малышку Монику. Когда его репатриировали, а адвокат украл деньги фонда, который Маркос открыл на наше имя, я попыталась последовать за ним в Венесуэлу. Но оказалась брошенной на произвол судьбы посреди сельвы с маленьким ребенком на руках и жила несколько месяцев в индейском племени яномами.

В ноябре 1963 года я отправилась из Майами в Даллас под конвоем, в котором состояли Фрэнк Стерджис, много лет спустя задержанный в связи с Уотергейтом, агент ЦРУ, несколько кубинских эмигрантов и человек, с которым я познакомилась в тренировочном лагере в Эверглейдс при подготовке к «Операции 40». Его звали Оззи, но весь мир знает его как Ли Харви Освальда, обвиняемого в убийстве Джона Фицджеральда Кеннеди и убитого Джеком Руби, с которым я столкнулась в мотеле в Далласе.

Я была девушкой мафии в Нью-Йорке. Некоторые из моих любовников были мафиози, хотя был и один, важная шишка, который служил в полиции. Я вышла замуж и родила сына, Марка, моего Пчелку, от человека, который шпионил за дипломатами советского блока по заданию ФБР, а я ему помогала. Когда, еще до свидетельских показаний в Конгрессе, Стерджис предал широкой огласке в прессе то, чем я занималась, мой мир начал рушиться.

Я была женщиной в окружении мужчин. Я лгала и выдумывала, чтобы защитить себя или своих детей, и сказала правду тогда, когда посчитала нужным. Теперь я хочу внести ясность. Может быть, это заставит какого-нибудь человека, тайно работающего на правительство Соединенных Штатов, задуматься о том, что не стоит позволять другим принимать за тебя решения.

Последние несколько лет я живу на пособие (мне не выплачивают пенсию) в полуподвале в Квинсе вместе с собакой Бафти, кошкой, черепахой и огромной оранжевой рыбой, которая время от времени так отчаянно бросается на стекло аквариума, словно хочет покончить с собой.

Я никогда не думала о самоубийстве, хотя иногда мне хотелось умереть. Но умереть легко, жить – вот настоящее испытание. Каждый день – это борьба. Я часто жалею о времени, потраченном на задания, которые не имели ко мне никакого отношения, о надеждах, напрасно возложенных на неподходящих мужчин. Зато я горжусь тем, что выжила в нескольких войнах, сумела пережить изнасилование, несколько покушений на жизнь, преследования властей, бесконечные лишения, а уж сколько раз меня обворовывали и предавали… Даже родные люди.

В моей истории есть светлые моменты, есть и мрачные. Найдутся те, кто посчитает ее невероятной. Но пусть знают: реальность всегда превосходит выдумку. А мое повествование к тому же тесно связано с официальной историей, которая, позвольте напомнить, не всегда правдива.

1

Не говори, не думай, не дыши

Судьбой мне было предназначено всегда оставаться одинокой. Даже не знаю почему.

Я должна была появиться на свет вместе с сестрой-близнецом, Илоной. Но когда моя мать приехала в больницу Святого Иосифа в немецком городе Бремене, на нее напустил овчарку офицер СС, обвинивший ее в том, что она до самого конца беременности продолжала посещать гинеколога-еврея. Это нападение моя сестра не пережила, в отличие от меня, и, хотя я должна была зваться Маритой, меня назвали Илона Марита Лоренц в честь погибшей малышки.

Это случилось 18 августа 1939 года. Оставались считаные дни до того, как Германия захватит Польшу и затлеет фитиль, от которого разгорится Вторая мировая война. Маму практически выгнали из больницы, чтобы освободить место для потенциальных раненых, и она не могла рассчитывать на моего отца, которого в это время не было в Германии. Как и почти всегда, что до моего рождения, что после, он был в море.

Маму звали Алиса Джун Лофленд. Ее жизнь, вплоть до сегодняшнего дня, окутана тайной и порождает множество вопросов. Ее секреты уже никогда не раскрыть. Это была настоящая актриса, смысл роли которой, подозреваю, никто никогда не поймет. У нее было два свидетельства о рождении. Одно из них датировалось 15 октября 1902 года. Другое – тем же днем, но 1905 года. Очевидно, что одно из них фальшивое, однако ни я, ни кто-либо другой из нашей семьи не сумели выяснить, какое же. Когда я спрашивала маму об этом, она всегда отвечала одно и то же: «Какое это имеет значение?» Типично для женщины, отличающейся предельной сдержанностью.

С точностью можно лишь сказать, что родилась она в Уилмингтоне, штат Делавер, на востоке Соединенных Штатов, и там же выросла. Ее семья возделывала землю, но она с самого детства чувствовала себя не такой, как они. Поэтому как только девочка подросла, родители отправили ее в Нью-Йорк, в частную школу на Парк авеню, «самую лучшую», по маминым словам. Там она научилась танцевать и начала свою актерскую карьеру, даже играла в бродвейских постановках под псевдонимом Джун Паже. Возможно, именно тогда она почувствовала в себе склонность к этому миру масок и персонажей, который больше никогда не смогла покинуть. А может, не захотела или не знала как.

В юности она пережила какое-то несчастное любовное увлечение. Однако, судя по письмам и документам, что мы на протяжении многих лет находили в семейных архивах, у нее было, по крайней мере, несколько романов. Мы знаем, что одним из мужчин, потерявших голову от красоты этой решительной голубоглазой блондинки, был Уильям Пайл Филиппс, богатый финансист. Однако Алиса хотела детей, а этот человек, помимо того, что был немолод, приходился ей еще и двоюродным братом, так что эта авантюра в глазах моей матери не имела никакого шанса на благополучное продолжение. Кроме того, ей хотелось независимости и ролей в кино. Филиппс умолял не бросать его и обещал ей главную роль в собственном фильме. Он хотел открыть кинотеатр только для нее одной – все это не изменило ее решения. Мама, свободно владеющая французским, решила уехать в Париж, где уже начали снимать звуковое кино. Ей было восемнадцать или девятнадцать лет, и мне кажется, что ею двигали не столько надежды на профессиональный успех, сколько стремление избавиться от преследования как Филлипса, так и других мужчин. А их было немало: мама умела будить роковые страсти.

Итак, то ли в поисках новой жизни, то ли в попытке избавиться от старой в 1932 году в порту Нью-Йорка она села на пассажирский корабль «Бремен» северонемецкой судоходной компании «Норддойчер Ллойд» и в пути познакомилась с помощником капитана Генрихом Лоренцем, моим будущим papa. Я никогда не называла его отцом, папой или папочкой, для меня он всегда был papa. Он был сильным, темноволосым и темноглазым. Что-то в нем было от итальянца, и женщины, да что там, и мужчины тоже, сходили по нему с ума.

Он родился 8 апреля 1898 года на юге Германии, в городке Бад Мюнстер на Штайн Эбенбурге, известном своими источниками, в семье землевладельцев. Однако, как и для мамы, чье увлечение сценой было далеко от прополки и уборки урожая, будущее, которого он для себя желал, не имело ничего общего с семейными виноградниками. Море было его жизнью, его мечтой, его свободой. И он своего добился. В двенадцать лет он уже ходил в плавание. Окончив училище, служил на нескольких торговых кораблях, а в 1918 году был принят в немецкий морской флот. После Первой мировой войны он несколько лет ходил на шхуне до Южной Америки, а затем начал работать на «Ллойд».

Мама так никогда и не добралась до Парижа, потому что за время путешествия они полюбили друг друга. Она осталась в портовом местечке Бремерхафен, где у papa тогда был дом, и 31 августа 1921 года они поженились.

Алисе претила жизнь в рыбацком городке, поэтому она убедила papa переехать в Бремен, примерно в шестидесяти километрах к югу, где она беззаботно провела первые годы своего брака. Работа моего отца достаточно хорошо оплачивалась, чтобы она могла щеголять в мехах и бриллиантах. Они жили в чудесном двухэтажном доме со сверкающими французскими окнами, полуподвалом, гаражом и садом с березой. Утренний кофе, завтрак, обед и ужин подавали в столовой. Мы никогда не ели на кухне «как челядь» – так она говорила. В центре стола всегда стояли цветы или ваза с фруктами, столовая посуда была из тонкого фарфора, а приборы – серебряными. Горячие блюда привозили на тележке, а стол после каждого приема пищи застилали кружевной скатертью.

Мама держала домработницу, но не гнушалась и сама время от времени ползать на коленях, вручную натирая полы воском, и заниматься другими домашними делами, чтобы все всегда было идеально.

Я никогда не называла его отцом, папой или папочкой, для меня он всегда был papa. Что-то в нем было от итальянца, и женщины, да что там, и мужчины тоже, сходили по нему с ума.

Алиса гордилась своей принадлежностью к английской знати с острова Уайт: она сумела проследить свою родословную по материнской линии до Х века и до дома Осборнов и кичилась тем, что в семье «не было ни рабочих, ни торговцев», а все были «культурными, духовными людьми с хорошими манерами». Она сама, несмотря на несовершенное владение немецким, посвящала свободное время чтению в оригинале таких великих писателей и философов, как Артур Шопенгауэр или Иммануил Кант, практиковалась в игре на фортепьяно и продолжала образование самостоятельно.

Papa за время службы обзавелся хорошими связями, и в дом были вхожи важные люди того времени. В дни приема гостей к дверям подъезжали черные экипажи с откидывающимся верхом, а хозяин встречал их в парадном костюме с медалями, при шпаге. Однако papa нечасто бывал дома. Почти все время он был в отъезде, а каждый раз, когда возвращался, наготове был очередной ребенок. В первую беременность мама ждала тройняшек, но 27 мая 1934 года у нее случились преждевременные роды, и две девочки не выжили, только мальчик. Он был первенцем, и papa хотел назвать его Фрицем в честь брата. Но во время морского путешествия в 1932 году на «Бремене» мама познакомилась с сыном кайзера Германии, который попросил ее почтить память его погибшего брата. Она удовлетворила эту просьбу, и моего старшего брата назвали Иоахимом, хотя я всегда звала его Джо или Джо-Джо.

Затем, 11 августа 1935 года, в семье появился Филипп, Кики. В нем-то больше всего и проявилась страсть к музыке и искусству, которую мама так старалась привить нам всем. В выборе имени для своего второго отпрыска papa принимал так же мало участия: когда мама бросила безнадежно влюбленного в нее финансиста Филиппса, она подарила ему не только разбитое сердце, но и обещание, что раз уж ей так хочется иметь детей, одного из них она назовет в его честь.

9 октября 1936 года родилась моя единственная сестра, с которой у меня всю жизнь будут сложные отношения. Papa настаивал, чтобы ее назвали Эльзой, но мама решила, что она будет Валерией. С последним ребенком мама опять одержала верх, papa хотел назвать меня Анной.

Семья шпионов?

Пока Европа и весь остальной мир заглядывали в бездну, мои родители вступили на извилистый путь, навсегда окутанный для меня завесой тайны. Я так и не смогла выяснить их истинные политические взгляды, и только с течением лет открылись некоторые подробности, наводящие на мысли о шпионских интригах и двойной игре. Судя по тому, как сложилась в дальнейшем моя жизнь, что-то из этого сохранилось в моей ДНК.

Например, в 1938 году papa вместе с капитаном другого немецкого судна был задержан как «важный свидетель» по делу, которое расследовало ФБР. «Нью-Йорк таймс» назвала это самой значительной «охотой на шпионов» со времен Первой мировой войны. Действующая с 1935 года, эта сеть, попавшая в поле зрения ФБР, выдавала немецких агентов секретных служб за членов экипажей немецких судов, чтобы дать им возможность прибыть в Соединенные Штаты и обосноваться там. Затем они налаживали связь с американскими военными, готовыми сотрудничать с Германией и выдавать секреты вооруженных сил и морского флота. Парикмахер с лайнера «Европа», Йоханна Хоффман, задержанная в феврале, когда papa командовал судном, считается ключевой фигурой в цепочке передачи сообщений завербованных Германией американцев, которые друг о друге ничего не знали.

Задержание papa и второго капитана произошло 3 июня, о чем написали на первой полосе «Нью-Йорк таймс». Однако уже на следующий день, как сообщала та же газета, они без малейших проблем отплыли обратно в Германию. Улыбаясь, они махали спецагенту ФБР Леону Турроу и помощнику Генерального прокурора Лестеру Данигану. И хотя у меня нет доказательств, мне кажется, именно тогда отец начал сотрудничать с Соединенными Штатами, работая в контрразведке или как минимум действуя в качестве информатора, о чем есть упоминания в официальных документах.

Война разразилась, когда мне было всего две недели от роду, 1 сентября 1939 года. Сначала papa водил военные корабли и суда, которые ходили до Гренландии, обслуживая метеорологические станции. Но в 1941 году ему было приказано вернуться в связи с назначением на пост капитана «Бремена». Этот корабль ждала громкая слава, поскольку он должен был участвовать в операции Seeloewe («Морской лев»), планировавшейся Гитлером в период битвы за Британию. Боевые орудия и танки должны были быть спрятаны на закамуфлированных кораблях. Однако план так и не был приведен в действие. 16 марта papa поступил срочный телефонный звонок с новостью, что «Бремен» объят огнем в порту Бремерхафена. По официальной версии, его поджег пятнадцатилетний юнга после конфликта с владельцами. Мальчик был приговорен к смерти и казнен, несмотря на то, что на самом деле британским секретным службам удалось внедриться в военно-морские силы Германии, и нападение на корабль было осуществлено с воздуха. Планы фюрера были сорваны, и он лично приказал казнить юношу в попытке сохранить лицо.

Вскоре после взрыва «Бремена» маму арестовали. Это был первый, но не последний раз, когда она оказалась в лапах гестапо. Ее подозревали в сотрудничестве с британскими секретными службами при планировании нападения, но не смогли ничего доказать и вынуждены были отпустить. Несмотря на то, что в попытке найти у нее еврейские корни обнаружилось ее благородное происхождение и гестапо практически вынуждено было поздравить papa с женитьбой на отпрыске столь знатного рода, они не прекратили за ней слежку. Напротив, должно быть, это роняло тень подозрения и на ее мужа. По крайней мере, papa боялся, что так оно и было.

Задержание papa и второго капитана произошло 3 июня, о чем написали на первой полосе «Нью-Йорк таймс».

Мой брат Джо вспоминает случай, когда родители имели достаточно напряженный разговор с каким-то адмиралом, который уговаривал их присоединиться к сети сопротивления нацистскому режиму, зародившейся среди немецких военных. Papa отказывался, аргументируя тем, насколько рискованно для такой операции участие человека, женатого на американке. Спустя годы брат узнал этого военного на фотографии. Им оказался Вильгельм Канарис, начальник абвера, службы германской военной разведки. Позднее он был обвинен в помощи союзникам, осужден за государственную измену и казнен в 1944 году в концлагере Флоссенбург.

Хоть родители и не вступили в сеть Канариса, есть признаки их участия в заданиях контрразведки. 1 мая 1941 года, например, они вдвоем были в Гватемале: присутствовали на приеме, организованном германским посольством в Тегусигальпе. Но не в качестве гостей, как остальные приглашенные, а с секретным заданием: шпионить за нацистами в пользу американцев.

Постоянно жить под подозрением для мамы стало невыносимо, и она попыталась уехать из Германии. Однако гитлеровская Европа не отпускала ее: как бы сильно ей этого ни хотелось, бежать она не смогла. На первом месте для нее была безопасность детей. Она попыталась организовать наш отъезд в Соединенные Штаты и для этого послала письмо в Швейцарское консульство. Однако когда швейцарцы связались с американцами, те ответили, что она может вернуться, а вот мы, дети, – нет, поскольку являемся гражданами Германии. Она не захотела оставить нас, а это обращение к американским властям стоило ей нового ареста и нового допроса, в этот раз по обвинению в попытке передать данные в Вашингтон через консульство.

«Шанель № 5», запах фосфора

Хотя я была совсем маленькой, в моей памяти навсегда запечатлелись образы различных мест, происшествия, ощущения, которые меня испугали или взволновали. Эти впечатления поддерживают мою связь с прошлым, с любимыми, которые далеки от меня сейчас физически или, что гораздо хуже, эмоционально. Одно из самых стойких воспоминаний о моей матери – запах «Шанель № 5», а еще помню, как она разводила огонь для поддержания тепла и топила снег. Я помню каждый уголок подвала, где мы прятались во время бомбардировок, а лучше всего я помню запах фосфора. Чтобы при первых звуках сирены бегом спуститься в этот подвал, мы спали одетыми на двухэтажной кровати центральной комнаты на втором этаже дома. Когда падали бомбы, нам были видны отблески сквозь черную занавеску, закрывающую маленькое окошко. Там, внизу, в этом погребе под комнатой, что выходила в сад, прямо под нашим балконом, мы проводили долгие нестерпимые часы.

Я была еще совсем маленькой и не могла бежать так же быстро, как она, тогда мама прятала меня в траншею и накрывала своим телом, чтобы защитить.

У Джо была британская каска с покатыми краями, должно быть, мама или papa нашли где-то. Для Филиппа придумали другую каску – из кастрюли, а чтобы не было слишком уж неудобно, подсовывали внутрь носки. Из носков же мама смастерила мне куклу. Чтобы я успокоилась, мама все время, что мы были внизу, обнимала меня и напевала. В темноте стоял стойкий запах бананов, висевших под лестницей: должно быть, подарок с одного из кораблей, идущих из Латинской Америки и перехваченных немцами. Однако часто нашей единственной пищей, как с отвращением вспоминает моя сестра Валерия, были гнилые овощи и кусок прогорклого масла.

В минуты ужаса подвал был для нас чем-то бо́льшим, чем просто укрытием. Следовало вести себя очень тихо, не издавать ни звука, и я росла, повторяя мантру, необходимую каждому, кто находится в опасности: «Не говори, не думай, не дыши».

Дело в том, что нам угрожали не только бомбы, падающие с неба. Опасность таилась совсем рядом, на улице, в тени немецких солдат, чьи стальные подошвы при каждом шаге издавали металлический звук, для меня навсегда теперь означающий «Берегись!». Мы должны были соблюдать полную тишину, чтобы они нас не услышали. Но боялись мы не того, что до них донесутся наши крики или испуганные рыдания, а того, что обнаружат коротковолновый радиоприемник, спрятанный мамой за фальшивой кирпичной стеной. Каждый вечер в девять часов она слушала Би-би-си и таким образом была в курсе того, как на самом деле обстояли дела. Обладание таким аппаратом рассматривалось как государственная измена, и один раз ее почти в этом обвинили: Джо захотелось послушать музыку, и он включил радио. Передачу услышал один из проходящих мимо немецких солдат. К счастью, мама догадалась объяснить, кем работал papa, и убедила, что ему нужно радио, чтобы знать о штормах и быть в курсе прогноза погоды перед отправлением корабля. Наверное, она была убедительна, потому что в тот раз ее не арестовали. И даже приемник не отобрали.

Без сомнения, мама была женщиной храброй и решительной – именно она принимала решения в семье и держала всех вместе. В тех редких случаях, когда papa отпускали в увольнительную, он приезжал на три-четыре дня, а потом ему приходилось возвращаться, и все оставалось на Алису: начиная с квартирной платы и заканчивая вопросом, чем накормить детей. Это она спасла дом, когда в 1941 году начался пожар после бомбардировки. И она же помогала французам и британцам, несмотря на то, что это не один раз подвергало ее риску ареста, допроса и пыток.

Мой старший брат Джо вспоминает: когда ему было пять лет, по дороге на свой первый урок игры на скрипке он проходил мимо зоны, где нацисты держали французских пленников, которые занимались сбором мусора в нашем квартале. Вернувшись домой, он рассказал об этом маме, и тогда она велела ему в следующий раз сказать им: «Je suis américain. Vive la liberté»[1]. Потом мама стала оставлять для них у дверей дома еду и вещи, что они просили, хотя она не всегда могла выполнить их запросы, потому что заказывали даже радиоприемник.

Одно из самых стойких воспоминаний о моей матери – запах «Шанель № 5», а еще помню, как она разводила огонь для поддержания тепла и топила снег.

Нет никаких сомнений в том, что она была женщиной сильной, настоящим бойцом. Она отдалась всей своей душой и телом схватке, счастливый исход в которой был только один – выжить любой ценой. Однажды во время бомбардировок один смертельно пьяный поляк, из перемещенных лиц, ввалился к нам в дом. В его затуманенном мозгу, должно быть, родилась мысль, что мама одна, без мужчины, способного ее защитить, представляет собой легкую жертву, и он попытался ее изнасиловать. Он навалился на нее, но Алиса, собрав все свои силы, сумела его оттолкнуть. Это дало ей немного времени, и она сразу догадалась воспользоваться его явным опьянением, чтобы соблазнить его выпивкой.

Этот мужик уже так надрался, что даже не понял, что в бутылке – жидкость для натирания паркета. Он умер у нас в подвале. Алиса вытащила его за ноги по пандусу гаража и бросила недалеко от дома – в воронку от бомбы, полную снега. Много лет спустя я упомянула этот ужасный случай, и единственное, что она мне сказала в ответ: «Он это заслужил».

Во время войны ей в одиночку приходилось принимать самые тяжелые для любой матери решения. В 1944 году, когда русские подходили к городу, в дом явились немецкие офицеры с требованием отправить Джо в школу в Мейсене. Гитлер понимал, что, потеряв столько солдат в войне, необходимо обучать и воспитывать новое поколение, за которым будущее. Отказ отдать своего сына ради этой великой миссии влек за собой, как ей без всяких любезностей объяснили, лишение продуктовой карточки, без которой невозможно было прокормить троих детей. Не имея никакой возможности избежать этого, в 24-часовой срок Алиса была вынуждена отпустить старшего из своих детей.

Он до сих пор помнит, как она провожала его на поезд. Применив все свои замечательные актерские способности, она взахлеб рассказывала Джо, какое захватывающее приключение его ждет, как он заведет новых друзей, насколько лучше станет его жизнь. Ни на секунду не переставая улыбаться, она взволнованно и восхищенно рисовала перед ним картины счастливого будущего, сожалея о том, что не может поехать с ним. Ее единственной задачей было успокоить Джо-Джо, хотя внутри она, наверное, умирала от страха, что больше никогда не увидит своего старшего сына.

Потом мама отправила Филиппа жить с преподавательницей фортепьяно, что прятала евреев, а Валерию оставила у наших соседей Тантценов. Отец семейства работал дантистом в СС, а еще фотографом, и на всех углах Бремена висели изображения нашей мамы с четырьмя детьми в качестве символа идеальной немецкой семьи.

После этого вынужденного разделения во имя выживания остались мы с ней вдвоем. Иногда приходилось выходить из дома. Я была еще совсем маленькой и не могла бежать так же быстро, как она, тогда мама прятала меня в траншею и накрывала своим телом, чтобы защитить. Это была та же траншея, которую затем наводнили британские солдаты, что прерывали битву, чтобы выпить чаю, и шотландские солдаты, что время от времени играли на волынках. Было так странно слышать эти звуки, они сбивали меня с толку, и я уже не понимала, на каком свете нахожусь.

В нашем квартале было бомбоубежище, но находиться там было не очень приятно. Соседи-немцы недолюбливали маму, она им не нравилась, и они это неоднократно демонстрировали. Я считала, что они завидуют ее красоте, хотя наверняка это происходило, потому что она была иностранкой и являлась наглядным примером врага. Она не вывешивала нацистский флаг в день рождения Гитлера, 20 апреля, и однажды за это на нее донесли в гестапо.

И уж конечно, донесли бы еще, если бы знали все, что она сделала за эти годы борьбы, зверств, сопротивления, – целый список ежедневных маленьких подвигов, о которых мы узнали из воспоминаний и благодарственных писем, которые получили после окончания войны. Например, однажды она спасла пилота сбитого самолета, которого нашла среди обломков. Мама спрятала его у нас в подвале и одолжила форму papa, чтобы помочь ему сбежать. Она гасила зажигательные бомбы, тайком приносила еду заключенным соседнего трудового лагеря, а ее радиоприемник помог кое-кому лучше организовать сопротивление…

Немецкие дети не плачут

Во время войны маму несколько раз арестовывали, иногда по доносам соседей, а бывало, нацисты узнавали о ее коллаборационистских действиях. К счастью, она ни разу не попалась на чем-то серьезном, и, хотя это не избавило ее от побоев и пыток, рано или поздно ее отпускали как жену немца.

Однако, когда мне было пять лет, ее снова задержали, и в этот раз, на мое несчастье, все вышло по-другому. Я осталась одна и сильно заболела тифозной лихорадкой. Меня увезли в Дрангштедт, недалеко от Бремерхафена: там у СС было что-то вроде детской больницы. Это было мое первое заключение, которое оказалось самым мучительным. За всю мою жизнь мне не было так тяжело на сердце, как там.

Комплекс административных зданий и бараков в Дрангштедте находился посреди густого соснового леса и был окружен заграждением из колючей проволоки. Там был бассейн, на дне которого виднелась огромная свастика. Место казалось мне уединенным, темным, пронизанным леденящим холодом. Постоянно слышны были выстрелы и лай собак. Дети от смешанных браков немцев с иностранцами, такие же, как я, спали в общей спальне. Я же находилась отдельно, одна, в комнате № 29. Кроватка была с прутьями, а на окнах стояли решетки. Я была сама себе злейшим врагом: сбитая с толку, тоскующая по маме и родному дому, я не переставая плакала. За это медсестры меня били и кричали:

– Немецкие дети не плачут!

Потом следовали инъекции. Просто ужасные: самой толстой иглой, принудительное питание, касторка, побои. Но самыми мучительными были ледяные ванны. Меня сажали в ванну с холодной водой и заставляли держать руки под краном, из которого все лилась и лилась студеная вода. Мне казалось, я умираю, потому что постепенно я переставала чувствовать свое тело, переставала вообще что-то чувствовать. До сих пор эти ванны снятся мне в кошмарах.

Так и протекала моя жизнь: в слезах, тоске, боли и страданиях, пока однажды нас всех оттуда не забрали. Вместе с другими детьми меня усадили в кузов грузовика. Я помню только серое колючее одеяло, слишком тонкое, чтобы защитить от холода, и как мы все прижимались друг к другу в попытке согреться.

Ад на земле

Я была настолько больна, что не поняла, как в итоге оказалась в лагере Берген-Бельзен. Помню ужасный запах, казалось, вокруг одни мертвые, никто не улыбался, не разговаривал. Я могла только плакать. Рыдала так долго, что слезы перестали приносить облегчение, рыдала, пока совсем не осталось слез: тело смирилось с бессмысленностью того, что нам приходилось выносить. В бараках вместе со мной находились и маленькие дети, и подростки. Позже я узнала, что в этих же бараках умерла Анна Франк. Мы ужасно мерзли, как в том грузовике, что привез меня сюда, и жались друг к другу, не разбирая, кто жив, а кто уже почти мертв. Ели черный хлеб, иногда похлебку с горохом или какими-нибудь овощами. Счастливым был день, когда давали картошку. Это все, что нам перепадало.

Я еще об этом не знала, но, оказывается, моя мать тоже находилась в том же лагере, только в другой зоне. Она всегда очень неохотно рассказывала о событиях войны, однако из ее записей, которые я находила потом многие годы, и из разговоров с ней я узнала, что Йозеф Крамер, комендант лагеря, прозванный узниками «Бельзенским зверем» (он же работал в Освенциме), придумал изощренную систему психологических пыток. А вот физические мучения применялись преимущественно к одной женщине, которую он называл «американской свиньей».

«Особую радость надзирательницам доставляло издевательство надо мной, – написала мама в одной из своих заметок, которые я сохранила вместе с ее стихами и воспоминаниями. – Одна из них, Эльфрида Швестер, ненавидела всех американцев, а меня в особенности […]. Каждое утро, в четыре часа, она срывала с меня простыню и выливала бадью холодной воды на мое охваченное лихорадкой тело. Потом поднимала меня за волосы, хлестала по лицу и щипала за соски, пока я не теряла сознание».

Я была сама себе злейшим врагом: сбитая с толку, тоскующая по маме и родному дому, я не переставая плакала. За это медсестры меня били и кричали:

– Немецкие дети не плачут!

Маму нашел Джо, уже почти при смерти. Он в одиночку возвращался домой из школы в Мейсене после бомбардировки Дрездена 14 февраля 1945 года. Этот эпизод мой брат, обладающий феноменальной памятью, описывает, как «необыкновенное жуткое зрелище, закат богов: небо, пылающее на 180 градусов, вспышки пламени, вздымающиеся на километры вверх, неся с собой человеческие тела; воздух высасывало от земли, оставляя сгорающих в адском пламени людей…» Пережив такое, Джо-Джо ожидал, что его возвращение будет праздником, воссоединением с семьей, которую он не видел несколько месяцев. Но его радость рассеивалась по мере приближения к дому: сначала район Шваххаузен, потом наша улица, где он играл всю жизнь, и, наконец, дом номер 31, наш дом, с березой, садом, качелями, песочницей. Джо представил, как мама выбежит встречать его, а за ней Филипп, Валерия, я… Он затаил дыхание, поднялся на крыльцо. Через дверь главного входа виднелся мексиканский ковер, висящий на стене. Нажал на звонок. Тишина. Он подождал и нажал снова. Снова нет ответа. Он, должно быть, позвонил не меньше десяти раз, пока с ужасом понял: никого нет. В то время как он раздумывал, что же делать, из дома слева выбежала госпожа Тантцен с радостным криком: «Джо-Джо!» Она не стала отвечать на его вопросы о нашем местонахождении. Джо переночевал у соседей, с которыми жила Валерия, и только утром за завтраком, после его настойчивых расспросов они рассказали, что маму забрали в Берген-Бельзен. Брату было всего десять лет, но, как он сам говорит, к этому возрасту он «уже научился бороться с трудностями и вместо того, чтобы заплакать, уже знал, что должен делать».

Я была покрыта синяками и весила двадцать килограммов. Я была почти мертва. Почти. Нас, детей, в лагере выжило всего двести.

С собой у него было всего четырнадцать марок, что не помешало ему на следующий день сесть на поезд и через сорок пять минут добраться до лесистой зоны, тропинки которой, как он надеялся, приведут его к концентрационному лагерю. Навстречу ему попались две немки в рабочей одежде. Они вышли со стороны, противоположной главному входу, и Джо спросил у них, как обойти охраняемые ворота.

– Это запрещено.

– Мне очень нужно. Моя мама там.

Выражение их лиц изменилось. Одна из них погладила его по голове и вздохнула: «Бедный мальчик». Другая спросила:

– Твоя мать еврейка?

Джо ответил, что нет, и объяснил, что Алиса – американка. Тогда одна из женщин повернулась к другой и сказала:

– Так немного лучше.

Они рассказали, что работают в лагере и идут в обход главных ворот, чтобы не шагать лишних два километра, а потом показали, где провисла проволока и можно пролезть, приподняв ее; где спрятана доска, чтобы пересечь огромную лужу, и где располагается лечебный блок, в котором могла находиться его мать. Еще они дали ему два совета:

– Ради бога, никому не говори, как ты вошел, и ни за что не смотри налево, когда доберешься туда.

Джо отправился в путь, но не смог удержаться и тут же нарушил одно из указаний: посмотрел налево. Картина, которую он увидел, и сегодня стоит у него перед глазами: «Это были странные трехметровые холмы». Однако вскоре он понял, что это не земляные валы – это зловещее нагромождение из скелетов, рук, ног, черепов.

Страшные башни из трупов остались позади, и Джо подошел к лестнице, ведущей в лечебный блок. Медсестра спросила, кто он и что здесь делает, на что мальчик ответил, что ищет свою мать, Алису Джун Лоренц, гражданку Соединенных Штатов.

– А, американку, – поняла женщина и повела его через комнаты, полные лежащих на полу людей.

Алиса лежала на жалком подобии кровати, обритая, почти в коме. Джо наклонился над ее хрупким телом. Она почувствовала, что он рядом, открыла глаза и слабым голосом произнесла:

– Джо-Джо, ты здесь, откуда?

Он рассказал, что приехал из Мейсена, и спросил, почему ей обрили волосы.

– Один человек здесь хочет, чтобы мне было плохо. Но ты не переживай, они отрастут.

Тогда брат спросил о Филиппе, Валерии, обо мне… Мама ответила просто:

– Надеюсь, мы все скоро увидимся.

Медсестра потребовала, чтобы Джо ушел, потому что мама была слишком слаба, а главным образом, потому что в ней осталось еще что-то человеческое и она понимала, насколько рисковал этот сопляк, оставаясь здесь. Никто еще не приходил сюда по доброй воле и никому не удавалось отсюда уйти. Опасность явилась в лице полковника в форме, высоких кожаных сапогах и белом пальто. Он, как и предполагала медсестра, начал спрашивать, что это за мальчик, почему он здесь. Обращался он напрямую к Джо, задавал вопросы о родителях, хотел знать, является ли он членом молодежной нацистской организации и другие подробности. Несмотря на десятилетний возраст, брат сумел на все дать подходящий ответ: например, рассказал, как papa три раза прорывал британскую блокаду, чтобы доплыть до Гренландии.