Зрителям на трибунах – за перемещением игроков.

Слушателям советского радио было все отчетливо видно на магическом экране доверия – абсолютного доверия к своему комментатору.

Ставка Синявского на доверие аудитории оказалась беспроигрышной.

Из помехи рассмотрения футбола на английском стадионе Синявский сделал примету, объединяющую все достоверности, превратил традиционный для литературы лондонский туман в линзу особого художественного своеобразия.

«Туман, туман», – твердили на другой после репортажа день. И обсуждали игру во всех подробностях, словно сочиненный Синявским и пережитый вместе с ним матч был многократно повторен еще не существовавшей тогда видеозаписью…

Такова моя версия. Кто дал мне на нее право? Да сам же Синявский и дал – иначе и не мыслю. Импровизируя, он и нас увлекал за собой в импровизацию.

Он как бы призывал нас к идеалу: зритель футбола – прежде всего раскованный зритель. Этого зрителя он и воспитывал в своем слушателе.

«Большой игрок, – говорил мне Щагин, – всегда играет с удовольствием».

Веегда ощущает своего зрителя, вроде бы даже и не думая о нем, вовсе вроде бы и забывая о его присутствии.

Но забыть о переполненном стадионе, растворить себя в игре можно, когда зритель распахнут тебе навстречу, свободен от груза заданности и нездоровых пристрастий, когда он раскован, расположен к восприятию тонкостей, игровых нюансов.

Когда поле игры – биополе Игрока.

А что же касается авторства Зрителя – то оно ведь и в таланте чуткого восприятия…

Я признался, что английские репортажи слышал лишь в магнитной записи. Что воспроизводил себе картину тех событий в многократных повторениях хроникальных кадров и беседах с действующими лицами – и это было не в труд, а было веселым удовлетворением давнего, неутоленного любопытства.

Я ведь мог бы и не признаваться в источниках информации – настолько отчетлива для меня теперь картина: не документальная, может быть, но созданная навсегда общим воображением. Я вполне мог сослаться на одного Синявского, все трактовать «по Синявскому», сразу – к чему я в итоге-то и пришел.

Дверь на профессиональную кухню я пробовал приоткрыть только потому, что самому интересно было думать о Синявском, говорить о Синявском. Мне кажется, что размышления о таланте Синявского расширяло границы разговора о спорте тех лет, а не уводило в сторону.

От больших спортсменов, от того же Щагина, от Стрельцова и других, я слышал в адрес Синявского и достаточно критического. Он ничего, мол, не видел. «Так лепил», Сергей Соловьев из «Динамо» как-то сравнил радиорепортажи с телевизионными: ну ничего похожего, все наоборот, говорит, на экране – одно, а он – совсем, совсем другое. Да, телеэкран становился главным критерием в оценке позднего Синявского. И бытует, бытует версия – именно телеэкран поставил Синявского в тупик.

Ну, во-первых, перефразируя знаменитые наполеоновские слова о войне и генералах, заметим, что большой спорт, наверное, слишком серьезное дело, чтобы поручать его одним спортсменам.

А во-вторых, экран-то и подтвердил достоинства Синявского. Камера телеоператора способна отразить, изобразить игру, но для необходимого изображенной игре конферанса – не пересказа «картинки», а конферанса – необходима индивидуальность. Необходимо доверенное лицо. Выражение лица, которого пусть на экране и не видно, но чье присутствие ощутимо. И обещает нам, обеспечивает сопричастность нашу к заполнившему экран событию.

Было другое… Мне кажется, что Синявский не был бы Синявским, не заметив, не поняв, что с поколением спортсменов, расставание с которыми предстояло на исходе сороковых годов, уходит и он в какой-то весьма существенной части своего необъяснимого одной логикой дарования.

Уходящие с большой арены спорта люди уносили с собой и очень личную тему его репортажей.

И мы тосковали, грустили, когда исчезали из его репортажей имена, которые он же сам к нам и приблизил, сам привел этих людей в повседневную нашу жизнь, приобщив нас к их судьбе.

Игрок сборной страны конца шестидесятых годов Муртаз Хурцилава говорил, что в детстве, мечтая попасть в тбилисское «Динамо» и только в тбилисское «Динамо», он не сомневался, что будет играть вместе с лучшими футболистами послевоенных лет Борисом Пайчадзе, Автандилом Гогоберидзе – куда они могут уйти, исчезнуть, он не представлял себе футбола без них.

Нечто подобное и со мной происходило, как с болельщиком, – вот тогда, может быть, я и сделал первый шаг из болельщиков в зрители?

Хорошо помню свое огорчение, в нелепости которого некому и незачем было признаваться в тот момент, когда после сезона пятидесятого года в аббревиатуре названия моего любимого клуба изменилась одна буква: вместо «К» – «С». Все закономерно, верно, правильно. Но для моего поколения прежнее название звучало привычнее, острее – сильнее связывало с воспоминаниями военных лет, первого, что вошло в наше сознание. Я понимаю – да и тогда понимал, – что если улицу, где я сейчас живу, Красноармейскую переименовывать нет необходимости, то Центральный Дом Армии и соответственно его клуб не могли не изменить своего имени. Но что-то – чувствовал я – уходило для меня вместе с прежним названием. Что-то терялось…

А ведь и правда – сезон пятьдесят первого года был, по существу, последним для того состава, что под именем ЦДКА буквально перевернул всю послевоенную спортивную жизнь.

К пятидесятому году в ЦДКА уже не было ни Боброва, ни Федотова. При оставшихся Никанорове, Башашкине, Ныркове, Петрове, Водягине, Дёмине, Гринине, Николаеве все равно получалось быть сильнейшими, становиться чемпионами. Но таких, как Федотов и Бобров, уже не будет никогда – мы не ошибались в тревожных предчувствиях расставания.

Бобров перешел из ЦДКА в ВВС. Мы расценивали это изменой.

Но желать теперь Боброву неудачи, беды – нет, на это я не был способен, хотя и считал справедливым, что без партнеров из ЦДКА он уже не может того, что прежде мог.

Помню его в игре за ВВС против московского «Динамо», когда у меня все основания были желать ему удачи. Он и забил гол в первом тайме. Но один тайм и проиграл, на второй не вышел. А во втором тайме его новой команде учинен был разгром. Один Трофимов у «Динамо» забил три гола. А общий счет 5:1, хотя и стоял в воротах ВВС Анатолий Акимов.

И еще помню репортаж по радио о какой-то кубковой игре. Бобров вместе со Стригановым и, кажется, Бабичем играют за клубную команду ВВС или как-то там. Против ужгородского «Спартака». Дополнительное время. Или даже переигровка. Ну зачем бы я столько лет держал в памяти да и вообще брал в голову, как говорится, столь незначащий факт, не будь он с Бобровым связан? Все это к тому, что значил для нас в то время большой игрок. Он интересен был во всех проявлениях. Наверняка, ведь потому и хоккей с шайбой сразу же приобрел свою публику, что играли в него любимые футболисты – и тот же Бобров, и Никаноров, Трофимов, Блинков. Мы и на зиму не хотели, не могли с ними расстаться.

Потом по-хозяйски сетовали: недостаточен был приток молодых… А молодым не только в основной состав было не пробиться, но и наше-то внимание на себя обратить оборачивалось проблемой. Каждый новобранец казался инородным телом – как это он вместо Федотова или Карцева? И смотреть на него неохота.

А может быть, все-таки в масштабе дарования вновь прибывших дело?

Как-то ведь появился Бобров? Пришел и словно был всегда. Вот вместо Боброва – кто?

…Чего нам сейчас, может быть, больше всего не хватает, так это ощущения предстоящего праздника большого спорта.

Это странно, казалось бы. Мы знаем заранее, сколько интересных, представительных, в том числе международных, – авторитет внутренних соревнований, к сожалению, все снижается и снижается на их фоне – состязаний ждет нас впереди. И нет никаких сомнений, что узнаем мы подробности, все подробности не понаслышке, а непременно рассмотрим их на телеэкране. У нас уже накопился гигантский опыт – чего мы только не видели. Олимпиады – летние и зимние, торжества их театрализованных открытий, чемпионаты мира и Европы. Да к чему перечисления – если не в сам момент борьбы, то уж в видеозаписи точно мы видели все из заслуживавшего внимание.

Но я о другом – об ощущении предстоящего.

Ничего не могу сравнить с тем, как ожидала Москва конца сороковых годов открытия в столице футбольного сезона – дня 2 мая.

Да, как и сейчас, сезон начинался в южных городах. Известны были первые результаты. Но все эти цифры, слухи, пусть и подтвержденные газетными отчетами, не шли ни в какое сравнение с тем, что ожидало доставших билеты на «Динамо».

И не надо ни с чем сравнивать. Это примета времени. Известное движение известного характера во времени, кажется, прошедшем, чтобы не повториться.

Сегодня мы больше не сталкиваемся с таким ажиотажем в преддверии нового сезона. И не будем спешить обвинять или благодарить телевидение. Или объяснять, что нынешние сезоны почти сливаются друг с другом.

Выл ведь тогда еще и праздник самого пребывания на стадионе – я об этом…

Была ли зависимость, прямая зависимость, от качества, от класса игры?

Несомненно. Это подразумевалось.

2 мая по традиции чемпион встречался с обладателем Кубка. А главные награды, как правило, разыгрывались в узком кругу: ЦДКА, «Динамо», «Спартак».

В сорок девятом году Кубок неожиданно выиграло «Торпедо». Но и 2 мая пятидесятого торпедовцы не разочаровали в себе. В финале предыдущего сезона они играли с новыми чемпионами – динамовцами (ЦДКА они победили в полуфинале). В день открытия сезона динамовцам предоставлялась возможность реабилитировать себя. Они ею не воспользовались. Увидел в старом календаре-справочнике снимок – и он немедленно ожил для меня. Вспомнил свое предвкушающее оцепенение, когда мяч с правого фланга (я смотрел с Южной трибуны) прострелили вдоль ворот Хомича и торпедовский инсайд Нечаев успел к передаче вовремя. Нечаев уже и в клубной истории затерялся, рядом с Ивановым или Стрельцовым он и не виден, а вот был же в один из праздничных дней главным действующим лицом.

В сорок восьмом году ЦДКА выиграл и первенство и Кубок. И 2 мая следующего года пришлось играть со вторым призером – с «Динамо», конечно. Все фотокорреспонденты столпились за воротами Хомича, а голы-то забили Никанорову. Но на газетных снимках, в основном, фигурировали динамовские ворота.

…После зимы, когда катки растаяли, а снег почерневшими островками сохраняется почти до майских праздников, когда краска на заборе облупилась и внутри ограды не обнаружишь никакого движения, стадион какой-то месяц и сам на себя не похож – будто размыт в весеннем воздухе.

Но к первому дню праздника, за одну ночь преобразившийся, вновь окрашенный в свои цвета, он надвигается на город резкой, бездонно-голубой яркостью воспоминания-напоминания, закольцованного бетоном над светло зазеленевшим квадратом поля между двумя парусами сеток, растянутых за полосатыми штангами футбольных ворот.

…Меня взяли с собой на открытие сезона друзья родителей – Поликановы. От неловкости осознания оказанной любезности я теряю какую-либо координацию движения и мыслей. Не могу, не умею еще выразить, что происходит со мной – и выгляжу бесчувственным, неблагодарным болванчиком. Вижу, чувствую: Поликановых шокирует мое равнодушие. Но я ничего не могу поделать с собой. Не могу объяснить им, что взволнован до апатии, до бессилия. Не способен говорить, не способен реагировать. Отвечаю невпопад. Может быть, спрашивают, мне и неинтересен вовсе футбол. Может быть, мне и не было смысла с ними идти. Потерянно и глупо пожимаю плечами. А кругом уже смеются – притащили зачем-то на стадион ребенка, чужого ребенка, ничего не смыслящего в футболе и, главное, совершенно футболом не интересующегося. И – на такой матч. Всеобщее недоумение. И – всеобщее неодобрение. В такой день недолго и чувство юмора потерять – каково было попасть сюда, добыть билет. И я ничего не могу с собой поделать, никого не в состоянии опровергнуть. Впервые, наверное, понимаю, что значит быть непонятым из-за несоответствия, несовпадения внутреннего с внешним.

Кажется, я сейчас, когда пишу об этом через тридцать шесть лет, готов расплакаться от жалости к себе тогдашнему. Но тогда – никаких слез. Что вы – на футболе, перед самым выходом на поле ЦДКА, Боброва, Дёмина?

Я стою, странный для окружающих, набычившийся мальчик среди взрослых, среди переполняющегося через край стадиона – некому мне сказать, рассказать ни про Дементьева (он сейчас выходит на поле, на разминку перед игрой), ни про Галочку Дементьеву, ни про окрепшие за зиму мысли о ЦДКА, о Боброве, о Федотове…

Но, слава богу, начинается игра – и всем уже не до меня, я, наконец, лицом к лицу с Футболом.

Дальше, однако, хуже. Выясняется, что Поликанов и его товарищи из редакции «Правды» все болеют за «Спартак» и я только один – за ЦДКА. И ЦДКА ведет в счете уже 2:0. Новые игроки «Спартака» Чучелов и Сальников из Ленинграда переехали. Поликанов ими недоволен: «Землю роют… ленинградцы».

Я опять, как и осенью, не могу дифференцировать игру, воспринимаю ее целиком, вместе с трибунами, с мальчиками, подающими мячи на гаревой дорожке, вбираю в себя сразу, захлебываюсь впечатлением.

Сейчас-то я отлично понимаю Поликанова. И меня – бы нынешнего, наверняка, раздражал бы восьмилетний мальчик, ничего не смыслящий, однако в полном упоении разделяющий торжество противоположного лагеря.

ЦДКА уже два года подряд в чемпионах. Но для таких давнишних, довоенных болельщиков, как Поликанов, привыкших к миру устоявшихся ценностей, успехи армейского клуба еще ничего не доказывают. Ну и мы ведь так сейчас относимся к прошлогоднему чемпиону – «Зениту». Внутренне сопротивляемся новоявленному лидерству. Верны прежним привязанностям и считаем неудачи лидеров временными.

И Поликанову я казался примазавшимся без раздумий к тому, что очевидно, что сиюминутно.

И я помню свое отчаяние оттого, что не в состоянии его переубедить, что никогда не приобрету его расположения, уважения, как не случайный на стадионе человек.

И когда во втором тайме Чучелов забивает гол ЦДКА, мне вдруг кажется, что весь стадион обрушивается своими аплодисментами на меня и за ЦДКА вообще только я один, чего, разумеется, никак уж не могло быть в тот год, в тот день.

«Он же ничего не понимает в футболе», – сказала серьезно жена Поликанова моим родителям про меня.

Мне, однако, кажется, что в то посещение стадиона я и про футбол, и про себя кое-что понял…

В год, предшествующий Московской Олимпиаде, когда их стадион реконструировался, динамовцы играли с ЦСКА на поле своих извечных противников – на стадионе, что на Песчаной улице.

По ходу не то чтобы даже скучной, а какой-то безразличной – к чему нам теперь, увы, не привыкать – игры разговор сидящих рядом со мной на трибуне (это все были люди с небезызвестными футбольными именами) вертелся вокруг прежних встреч сегодняшних противников: говорили не только о той неповторимой атмосфере праздничности, в которой при всей непримиримости соперничества проходили эти встречи, но, главным образом, о том, что у каждого из присутствующих лично связано с историей этого великого противостояния. Припоминали и различные курьезы, хотя самым-то курьезным надо было посчитать сам факт таких вот устных мемуаров в минуты, когда исход самой встречи еще не решен. Впрочем, интерес к исходу и мог быть какой-нибудь арифметический – возьмут очко, значит, закрепятся где-то в середине (матч, как видите, происходил еще не в самые худшие для некогда лидировавших, непременно лидировавших клубов времена) таблицы, что, согласитесь, не повод еще для волнений, не говорю, страстей…

Коснувшись с горечью арифметики, снижающей, безусловно, уровень разговора о прежних ЦДКА и «Динамо», я вдруг подумал, что цифры, выражавшие счет встречи во времена настоящих ЦДКА и «Динамо», несли печать несомненной магии. И на долгие времена кодировали интригу.

За сезоны с сорок пятого по пятидесятый год команды нанесли друг другу по нокаутирующему удару. Сначала динамовцы победили в игре чемпионата -4:1. Через два года в кубковом матче их соперники взяли реванш. За эти годы динамовцы дважды побеждали убедительно – 3:1. Но соперники побеждали чаще, правда, чаще с минимальным перевесом. Что, по мнению одних, свидетельствует о более сильной воле игроков ЦДКА. По мнению других, как догадываетесь вы, приверженцев «Динамо», отражает невезение, выпавшее на долю одного из клубов.

Ничья в играх чемпионата за это пятилетие зафиксирована лишь однажды. 2:2 – в первом круге чемпионата сорок восьмого года. Мне повезло – я был на той игре. Был я в том же сезоне на еще одной ничейной игре между ними.

Прошло совсем немного дней после того матча, последнего матча турнира в самом конце сентября, драматического матча, когда динамовцам для победы в чемпионате достаточно было ничьей и они за четыре минуты до конца не удержали ничейного счета. На тот матч я должен был попасть, но в последний момент не попал и был безутешен. А вот теперь вижу, что для будущей моей профессии важнее было услышать репортаж Синявского. Как, оказывается, бывает…

На студии документальных фильмов несколько лет назад у меня была возможность сколько угодно раз прокрутить момент, когда Бобров забивает решающий гол «Динамо». Мяч отскакивает от полосатой штанги, к нему подбегает Бобров и мимо распростертого Хомича вбивает мяч…

И – все.

Все – это подлинный документ.

Так было. Как же иначе? Раз на пленке…

Но я не верю. Я-то сам многократно со слов Синявского пересказывал этот эпизод, изображал его в лицах. Помню, как читал описание бобровского гола во всех вышедших на следующий после игры день газетах.

И сложившееся, развившееся, разросшееся в моем распаленном воображении отталкивает от себя хроникальное свидетельство. Не верю ему – верю себе, не бывшему на стадионе, но видевшему происходившее там настолько отчетливо и в произвольных укрупнениях фантазии.

И когда пишу в дальнейшем о Боброве, игнорирую кинодокумент без всякого зазрения совести.

И полно: мог ли я отсутствовать на той, сентябрьской игре? Когда, повторяю, через несколько дней увидел ЦДКА и «Динамо» в тех же самых составах, снова сведенных в кубковой игре, где ничьи невозможны. А они были абсолютно равны по силам, все, кажется, отдав в предыдущем поединке, который еще звучал в них. Почему я и считаю, что тот тоже видел и представляю себе его вполне.

Они все-таки сыграли вничью. И если бы не пенальти, забитый Дёминым, играли бы еще неизвестно сколько времени. Поскольку эта третья, а затем и вынужденная четвертая игра были уже лишними в том сезоне.

Отношения были выяснены – и для болельщиков с той и другой стороны, я думаю, тоже, – когда счет в последней игре чемпионата стал 2:2. Опять 2:2, как и в первом круге. Вторая ничья за сезон. И – первенство за «Динамо», чуть-чуть ровнее и оттого чуть-чуть сильнее проведшего тот сезон, что выразилось бы преимуществом в какое-то очко.

Но сильнее все-таки оказалось ЦДКА – сильнее на одну-единственную удачу, неизменно ожидавшую Боброва возле ворот соперников. Именно Боброва, одному богу известно почему знающего наверняка: куда отскочит от штанги мяч. И бывшему, конечно, тут как тут. Сколько же и как долго и подробно рассказывал я про этот момент, обнаруживая в нем неоспоримую логику, – и тогда, и позже…

Назови болельщику тех лет счет в игре между «Динамо» и ЦДКА – и картина матча немедленно начинает восстанавливаться перед ним: с погодой, какая в тот день была, с деталями сборов и поездки на стадион…

Что же говорить о самих участниках этих встреч – сплошь «звездах», людях с необычайно ранимым самолюбием?

Впрочем, отличие матчей тех лет – полнейшее единение поля с трибунами.

Когда я говорю о каком-либо из этих матчей, например, с Трофимовым, остается двойственное ощущение – предельной откровенности и невозможности высказать все друг другу до конца. Единение возможно, видимо, только пока идет игра. Дальше – после футбола – игроку и зрителю, болельщику трудно найти точку соприкосновения.

Футбол продолжает жить в них по-разному.

Ни одна, скажем, из побед ЦДКА над «Динамо», вызывавших мое детское ликование, не казалась Трофимову закономерной – по игре…

Все должно и, главное, могло быть иначе. В его разборе изнутри каждый раз выходило так, что, не случись той или иной ошибки с их стороны – он конкретно называл, указывал эти ошибки, – все повернулось бы по-другому.

В драматическом порыве, сумбуре, нравящемся мне и дающем энергию для рассказа, Трофимов трезво и горько видел неточное движение, досадный шаг, неверный ход. И до сих пор сожалел о нем – неважно, он ли был виноват или кто-либо из партнеров.

До осени пятидесятого года я ни разу не видел поражений ЦДКА. И почти уверен был, что при мне, когда я на стадионе, ничего плохого с моей командой и не может произойти. Поверьте: в таком настроении особенно приятно было идти на футбол. Я почти всерьез ощущал себя соучастником происходящего действия.

Сидел я высоко, на закруглении перехода Восточной трибуны в Северную. Мне все было отлично видно оттуда – я уже научился сосредоточиваться. И от поля меня было не отвлечь. Стиснутый со всех сторон, вжатый в скамью, я чувствовал себя растворенно-уютно в многотысячном гудении трибун. Я сам себе «кадрировал» изображение предматчевых приготовлений – разминка перед игрой казалась мне тогда зрелищем чрезвычайно важным. Как я любил момент, когда с несколькими мячами появлялись на поле игроки, – даже и передать сейчас не могу, как любил. Не с чем сравнить эту прелюдию к матчу.

Тренер ЦДКА Борис Аркадьев – я прекрасно, отчетливо, как по телевизору, видел его со своего места – показался мне озабоченным.

И недаром – очень скоро Бесков ударом белой бутсы, увиденным сквозь пасмурный день всем стадионом, но для вратаря неотразимым (Никаноров не выходил почему-то на разминку и сейчас как-то рассеянно запоздал с броском), забил гол.

А вот как забил второй гол Трофимов – о том мяче тогда долго говорили да и потом всегда вспоминали, – своих непосредственных впечатлений не соберу. Помню только свое смятение – гол в наши ворота возник, казалось бы, из ничего. Трофимов со скромным удовольствием отмечает, что все задуманное у него получилось.

Он сместился со своего правого края в центр по фронту атаки и сумел пробить, несмотря на отчаянное противоборство лучшего в стране центрального защитника Анатолия Башашкина. Вот, оказывается, как оно было. Расстроил меня тогда Василий Дмитриевич. А сейчас мне его доверительность в рассказе только приятна. И все-таки почему-то жаль, что прошло, стерлось тогдашнее огорчение…

Мой приятель, намереваясь снять документальную телевизионную картину, в основе сценария которой – воспоминание о событиях того самого матча «Динамо» с ЦДКА осенью сорок восьмого года, очень рассчитывал на впечатления Бескова, забившего в той игре гол. И наткнулся на резкий ответ: «Неужели вы думаете, что мне легко вспоминать матч, где мы проиграли?»

Для романа, пожалуй, самым интересным было бы то, что осталось на душе у ветеранов знаменитых сражений-спектаклей. Неутоленное. Неотыгранное.

…Люди топтались на бетонных полосках вдоль скамеек, отыскивая свои места на трибунах, и многоярусное кружение вокруг поля казалось наводкой на резкость.

…Зрители плечом к плечу устраивались на своих местах, трибуны завершали свое кружение. Окончательно устанавливалась резкость изображения.

В обведенном бетоном квадратике тоннеля у подножия Северной трибуны обозначалась пульсация красных и синих точек – выходили на поле игроки…

Как всякий пишущий, я озабочен точностью формулировок и радуюсь, конечно, когда фраза заряжена определенным сходством с предметом, явлением, когда мысль, которую хочешь выразить, вдруг да и напомнит прицельный удар по воротам, раз уж свожу я разговор к футболу и через ранний интерес к футболу пробую понять начала собственной жизни и вообще современную мне жизнь в отдельных ее аспектах.

Но я был бы скорее огорчен, вместись мои воспоминания в формулировки полностью, без остатка. Меня ведь больше волнует несформулированное…

Переполненный стадион – тоже ведь своего рода формулировка, пластическая формулировка интереса к спорту.