Помоги проекту - поделись книгой:
– Это когда ты будешь уверенно ездить галопом.
Стаська кивнула и отошла, подавленная громадностью предстоявшей задачи. Галопом она ещё ни разу не ездила. Только вот так, как сегодня, – сугубо несанкционированным. Представить, чтобы она захотела ДОБРОВОЛЬНО повторить этот ужас…
Танечку, хозяйку вороного коня, увёз домой папа, подъехавший на большом серебристом автомобиле. В воротах автомобиль притормозил. Танечка сидела закутанная в пушистый клетчатый плед и держала в руке то ли персик, то ли абрикос… в любом случае, что-то немыслимо вкусное и большинству людей по определению недоступное. Она открыла окно и пригласила Стаську в машину.
– Спасибо, – поблагодарила Стаська. – За мной сейчас тоже приедут!
Ещё минут через пятнадцать ей начало казаться, что дядя Лёша не появится никогда. Стаська тёрла одну варежку о другую и прятала руки в карманы старенького пальтишка (имелось и новое, но не в нём же, действительно, на конюшню!). Наверное, Танечка уже подъезжала к своему дому. И рядом с ней за рулём сидел папа. А дома их обоих ждала, наверное, мама…
У Стаськи тоже был дом, и её тоже там ждали. Тётя Нина с дядей Валерой…
Далёкие огни машин, сновавших по Выборгскому шоссе, замерцали и подозрительно расплылись. Стаська шмыгнула носом, сняла очки и стала их протирать…
…И, конечно, упустила тот самый момент, которого так отчаянно дожидалась. Безо всякого предупреждения в лицо ударил яркий свет фар, а секунду спустя рядом скрипнули тормоза. В поле зрения возник грязный борт «Нивы». И сплошь облепленные снегом, точно у полярного вездехода, рога. Стаська не успела ни проморгаться, ни вытереть слезы, ни вернуть на место очки – открылась дверца, и знакомые руки втянули её в кабину, в уют и надёжное, изгоняющее все печали тепло.
– Стаська! – сказал Снегирёв. – Совесть у тебя есть? Ты что, серьёзно вообразила, будто я могу не приехать?..
Он ругал её ещё долго. За то, что мёрзла на улице («Ну ведь чуяло моё сердце! Нет бы хоть в конюховку…»). За то, что без него не стала пить чай («Вот простудишься, и живо прекратятся все твои лошади! Никуда тебя тётя Нина больше не пустит, да и правильно сделает!..»). За то, наконец, что не позвонила ему на сотовый и не выяснила, когда он появится («Мне тебе что, как маленькой, номер фломастером на руке?..»).
В общем, Стаська мигом почувствовала себя в родной обстановке, и было хорошо и совсем не обидно, вот только глаза почему-то не просыхали, и больше всего хотелось покрепче прижаться к дяде Лёше и сидеть так до самого дома. Они пили чай и делили пополам свежую, невероятно вкусную плюшку. А ещё дядя Лёша заставил её снять сапожки и сунуть озябшие ноги в вытащенные откуда-то большие, жаркие овчинные рукавицы. Эти рукавицы Стаська нипочём не променяла бы на Танечкин плед. А замызганную «Ниву» – на серебристую иномарку!..
– Стасик, – сказал дядя Лёша, когда они выехали на шоссе. Даже на мгновение отвернулся от дороги, чтобы посмотреть ей в глаза. – Ты запомни одно. Я к тебе приеду всегда… Всегда и при любых обстоятельствах. Поняла?..
– Поняла, – отвечала абсолютно счастливая Стаська. Дядю Лёшу она тоже ни на кого бы не променяла.
По капоту машины стекали оранжевые отсветы фонарей.
Катина семья состояла из двух человек: она сама и отец. Олег Павлович Дегтярёв женился достаточно поздно, и притом не на длинноногой красотке вдвое моложе себя, как это почему-то принято у сорокалетних, а на ровеснице. Супруга решила рожать, и в результате врачебного недосмотра удалось спасти только ребёнка. Теперь они жили вдвоём. Олег Павлович так больше и не женился, и Катя, получившая весьма однобокое воспитание, выросла далеко не барышней. К двадцати восьми годам у неё за плечами был юрфак и служба в милиции, ознаменовавшаяся тысячей и одним скандалом. Сердце, что называется, успокоилось «Эгидой» – вот уже третий год подряд, заезжая вечером за отцом на работу, Катя по дороге домой с удовольствием пересказывала ему подробности дня.
У неё был джип «Исудзу Родео», видевший жизнь, но ухоженный и надёжный. Прошлой весной ребята из УБЭПа накрыли подпольный автосервис, оформили бесхозные машины как конфискат и предложили ей «Исудзу» по дешёвке. Дешёвка, понятно, была относительная, но папа сразу продал свою новую «Волгу» и всячески поддержал. Он вообще был у неё замечательный…
– Как машинка? Хорошо завелась? – Олег Павлович вышел из бокового подъезда и бодро заскочил в джип, даже и не подумаешь, что мужику скоро семьдесят. – Вот что, Катерина, двигай для начала на рынок. Свининки прикупим…
Сегодня они ехали в Солнечное, на казённую дачу к старому сослуживцу отца, справлявшему юбилей. Ехали с ночёвкой – вечером встреча и разговоры, завтра поутру – лес, лыжи и шашлыки. Так у них было принято.
Катя крутила руль, лавируя в плотном потоке, включала и выключала дворники, чистившие заплёванное снегом стекло. Олег Павлович косился на дочку, в который раз пытаясь решить, на кого она была больше похожа, на него самого или на мать. Наверное, всё-таки на него. К сожалению. Ей сидеть бы в тёплом местечке, которое он после университета для неё было подыскал, ей замуж бы выйти и внуков ему нарожать, так ведь нет – непременно на мины. С пистолетом за жуликами по крышам и чердакам. И ведь никто спасибо не скажет, что характерно. Уж он-то знал это точно. Сам досыта нахлебался…
В тёмном заснеженном городе было подслеповато и мерзко, щётки размазывали по стеклу грязно-белые полосы. Хорошо хоть на завтра обещали переменную облачность и лёгкий морозец…
Весело урчал мотор, лежал на полу за сиденьем пакет со свининой, луком и перчиками «вырви глаз». Металлически-красный джип резво пробежал мимо Петропавловки, миновал улицу Куйбышева, по которой в самом деле ездить только на вездеходе – одно достоинство у неё, что короткая. Но едва Катя одолела Сампсониевский мост и включила левый поворотник, собираясь укатиться на Выборгскую, как по закону стервозности движение застопорилось. Спокойно дремавший на углу гаишник выскочил на середину перекрёстка и грудью закрыл выезд на набережную. Скоро со стороны Литейного моста послышался душераздирающий вой сирен, замелькали проблесковые огни – открывающие, закрывающие, и, сверкая чёрным лаком, на бешеной скорости вылетел умопомрачительный красавец «шестисотый». С тонированными – от бортов не отличишь – стёклами и утыканный антеннами, как дикобраз. Зарябило в глазах, заложило уши… Замначальника Управления внутренних дел куда-то очень спешил. Вероятно, домой.
– Киллеры, бездельники, мать вашу!.. Выходной взяли никак? – зло буркнула Катя. Она узнала машину. – Пап, когда вы там скинетесь наконец и Храброва этого к чёрту закажете?..
– Всех козлов заказать, так у нас бюджета не хватит, – Олег Павлович полез о карман за «Казбеком». – Отравиться с горя, что ли, пока стоим…
– У тебя, – Катя подкрутила кондиционер, – от компромата на него сейф не треснул ещё?
– Скоро треснет, – Олег Павлович в очередной раз забыл про кондиционер, приоткрыл окно и выпустил струйку дыма: – Ему бы подумать, что он у себя на коллегии скоро врать будет, а не на «Мерседесах» раскатывать…
Блистательный кортеж тем временем скрылся вдали, перекрёсток, успевший обрасти во все стороны пробками, опять заработал, и «Исудзу» наконец повернула налево. Но далеко продвинуться не удалось – гаишник, оказывается, присмотрелся к ухоженному джипу и взмахнул жезлом, приглашая остановиться.
– Вы что же это на перекрёстке устроили?.. – начал он, представившись и увидев, что за рулём сидит девушка. На самом деле Катя ничего на перекрёстке не устраивала – выехала пусть по мигающему, но всё же зелёному. А что поперечный поток дружно сорвался на красно-жёлтый и самому нетерпеливому в результате пришлось немного притормозить, так за это штрафовать следовало никак не её. Сержант, однако, настроен был кровожадно. Катя, в принципе, и сама могла бы от него отмахаться эгидовскими мандатами, но Олег Павлович решил не терять времени. Со вздохом выбрался вон, обошёл нос «Исудзу», поздоровался с гаишником и показал ему красную книжечку.
– Товарищ генерал-лейтенант… – испуганно вытянулся сержант. Он успел заглянуть в Катины права и, естественно, уловил семейную связь. – Счастливой дороги…
– Спасибо! – Катя убрала права в поясную сумочку, и джип тронулся с места. Гаишник проводил его взглядом. Генерал-лейтенант Дегтярёв сидел в Большом доме и был существенно круче только что пронёсшегося Храброва. А номера на «Исудзу» – как у всех простых смертных, и сам – нипочём не подумаешь, что генерал. Так, седоватый пожилой дядька…
– А в Швеции, между прочим, – заметила Катя, – юный сержант министра внутренних дел штрафанул. За превышение скорости. И тот заплатил, да потом ещё в прессе оправдывался…
– Ага, – сказал генерал.
– Вот куплю себе «Хаммер», – вздохнула Катя мечтательно, когда ныряли под Кантемировский мост. – И Храброва… с его «Мерином» вместе… Или Скунса поймаем – и не вам отдадим, а на Храброва напустим…
В это время по встречной полосе промелькнула сплошь залепленная снегом серая «Нива». Ни Катя, ни генерал Дегтярёв на неё никакого внимания не обратили.
Плата за страх
Та памятная суббота началась для Валерия Александровича Жукова с телефонного звонка, протрещавшего в половине восьмого утра.
Обычно Жуковы на ночь телефон выключали. Дело в том, что их номер всего одной цифрой отличался от номера ближайшего отделения милиции; то есть звонки с просьбами срочно прислать наряд или выяснить, за что задержали такого-то, были постоянным и привычным явлением повседневности. При этом недра телефонной системы жили по своим собственным непостижимым законам. Звонки, как грибы, шли «слоями». Иногда Жуковых никто не тревожил по две-три недели подряд. Иногда же милицию требовали по пять раз за день.
Или, что гораздо неприятнее, – за ночь.
Поэтому с вечера телефонная вилка обычно выдёргивалась из розетки. Периодически об этом забывали – особенно в периоды очередного затишья. Порой такая небрежность проходила безнаказанной. Порою же…
– Алё!.. – Жуков в одних трусах выбежал в коридор и схватил трубку, спросонья чуть не уронив аппарат. Он был внутренне готов произнести обычное: «Это не милиция!», выдернуть вилку и отправиться досыпать (хотя после драматичного спринта босиком по холодному полу и неизбежных расспросов жены досыпание делалось проблематичным).
Однако вместо встревоженных или – что тоже бывало – полупьяных излияний из трубки послышалось нечто совершенно иное.
– Ты на всех так гавкаешь-то? – долетел с Комендантского аэродрома раздражённый голос Жукова-старшего. – Или только на отца?
– Извини, бать… – Валерий Александрович потёр пальцами переносицу и опустился на край табуретки, зябко поджимая босые ступни. Отец звонил ему не особенно часто, но если уж звонил, то трубку клал не раньше чем через полчаса. – Извини, – повторил он. – Мы тут спим ещё, я сорвался, думал – опять милицию требуют…
– Спите?.. Белый день на дворе! – буркнул отец. За окнами стояла чернильная зимняя тьма, но для пожилого человека это была мелочь, не стоившая, чтобы принимать её во внимание. – Тоже взяли моду, дрыхнете до обеда!.. Срам один!.. Твоя бабушка в час ночи ложилась, а в три уже вставала корову доить!..
Жукова-старшего звали Александром Васильевичем. Если учитывать ещё и фамилию, он приходился частичным тёзкой сразу двум знаменитым полководцам и тем немало гордился. И надо ли говорить, что норов у него был – куда там обоим великим. Сын, сорокапятилетний доктор наук, только тихо вздохнул и приготовился ждать, чтобы родитель завершил общепедагогическое вступление и перешёл к конкретным проблемам. Спорить со стариком было бесполезно. Равно как и пытаться внушить ему уважение к иному образу жизни…
– Так ты что, не слышишь, КАК я говорю?!. – взорвался Александр Васильевич.
Жуков-младший снова потёр переносицу и вроде бы догадался.
– С зубами что-нибудь?.. – спросил он осторожно.
– «Что-нибудь»!.. Не свозил меня тогда к доктору, а теперь…
Когда человеку прилично за семьдесят, своих зубов у него остаются, как правило, считанные единицы. Одна из таких «считанных единиц» у Александра Васильевича давно уже давала повод для беспокойства. Зуб, служивший опорой для мостика, пошатывался в челюсти и временами болел. Ещё добрых полгода назад, летом, Валерий Александрович предлагал отцу съездить к знакомому стоматологу, искоренить причину дискомфорта и сделать новый протез. Старик, однако, упёрся рогом – не поеду, и всё. Пускай сам выпадет, тогда, мол, и посмотрим.
Теперь это называлось – «не свозил меня тогда к доктору». Жуков-младший вздрогнул от незаслуженной обиды, но промолчал.
– Ну и что ты теперь делать намерен?.. – грозно поинтересовался отец.
Что в таких обстоятельствах делают люди, поднятые с постели ни свет ни заря?.. По счастью, стоматолог был добрым личным знакомым, и уровень отношений допускал экстренные звонки в любое время суток. Накинув халат, Валерий Александрович разыскал сначала очки, потом телефонную книгу и хотел было уже набрать номер, но спохватился и пошёл на кухню, где за оконным стеклом висел прибитый к деревянной раме термометр. Не хотелось даже и думать о том, как всё будет, если за ночь вдруг существенно похолодало. Жуковский «Москвич» уже месяца два стоял в гараже на приколе, поднятый на специальные подставки для временной разгрузки рессор и густо намазанный консервирующим составом, чтобы не портились хромированные детали. Машина, сошедшая с конвейера двадцать три года назад, рассчитана была преимущественно на летнюю эксплуатацию. То ли с тех пор наступило климатическое похолодание, то ли конструкторы прежних времён не усматривали у народа веских причин для зимних поездок… В общем, запуск мотора в серьёзный мороз был чреват всевозможными неприятностями и трудами – инструкция предписывала заливать (да не по одному разу) подогретые тосол и масло. А если учесть, что электричество в жуковском гараже то и дело отключали, проблема приобретала черты катастрофы…
Пока Валерий Александрович, протирая очки, шёл на кухню к термометру, в голове у него успела пронестись нечестивая мысль об Алексее Снегирёве и его вездеходе. Если там, к примеру, минус пятнадцать…
На градуснике был ровнёхонько ноль. И, словно в подтверждение, по подоконнику тяжело шлёпали капли, срывавшиеся откуда-то сверху. А дальше, над крышами, виднелись унизанные огоньками высокие трубы тепло-энергоцентрали. Огоньки мерцали, как алые звёзды, и тучи белого дыма, вылетавшие из труб, стелились практически горизонтально… Жуковская квартира располагалась на последнем этаже, под чердаком. Валерий Александрович прислушался и услышал, как сырой оттепельный ветер гремел на крыше листами железа.
Сзади приоткрылась дверь. Заспанная Стаська вышла на кухню, отчаянно зевая и кутаясь в большой старый платок.
– Дядь Валь, – сказала она, – может, дяде Лёше позвоните?..
Следом за девочкой, шире распахнув дверь толчком лобастой головы, на кухню проник Рекс. Просторная кухня сразу сделалась тесной. Кавказский овчар по возрасту ещё числился щенком, но назвать его таковым не поворачивался язык. Это был вовсе не тот трогательный пушистый комочек, который людям свойственно представлять себе при слове «щенок». Перед Жуковым стоял могучий мохнатый зверь с тяжёлым взглядом и страшенными зубищами. Нину, помнится, чуть удар не хватил, когда Снегирёв приволок кобеля в дом и торжественно подарил его онемевшей от восхищения Стаське. Нина побаивалась Рекса даже теперь, когда стало ясно, что «своим» не приходится его опасаться.
Рекс направился к миске с водой, и Валерий Александрович уступил ему дорогу.
– Нет, – сказал он воспитаннице. – Никому звонить мы не будем. Сами справимся.
– Ну-у-у… – огорчилась Стаська. – Он же всё время говорит…
– Мало ли что он говорит, – строго повторил Жуков и поставил на плиту чайник. – Нехорошо так вот на шею человеку садиться.
– Но он ведь…
– Не спорь! – Жуков раскрыл телефонную книгу, отыскал номер врача и взялся за трубку. – Раз уж встала, иди-ка лучше телохранителя своего прогуляй.
По мнению Валерия Александровича и Нины Степановны, у страховидного пса, который хозяев дома к тому же просто
Так что непогода и безлюдная утренняя темнота за окном отнюдь не являлись помехой для прогулки по свежему воздуху. Стаська принесла поводок, и Рекс с терпеливым достоинством позволил застегнуть на себе тяжёлый ошейник. У Жуковых было специальное приспособление вроде совка с полиэтиленовым пакетом внутри, чтобы сразу убирать следы собачьей жизнедеятельности и не навлекать замечаний. Стаська взяла спецсовок и направилась с Рексом наружу.
Закрыв за ней дверь, Валерий Александрович позвонил зубному врачу и договорился насчёт визита. Потом разложил на столе городской атлас и стал прокладывать оптимальный маршрут. Сам он жил на углу Московского проспекта и Фрунзе. Александр Васильевич – на другом конце города, на Байконурской. От двери до двери было ровно двадцать пять километров. Зубной кабинет помещался посередине, на Васильевском острове. Вроде не Бог весть что для опытного и знающего город автомобилиста. Жуков водил машину уже двадцать годков, так что летом (когда, собственно, он и предлагал бате полечить зуб!) никаких проблем не возникло бы вообще. Беда состояла в том, что Валерий Александрович никогда в жизни своей ещё не ездил зимой.
Возиться в гараже пришлось почти два часа. Во-первых, к воротам пришлось натуральным образом пробиваться, поскольку возле них нарос метровый сугроб. Потом вытаскивать лом и сбивать ледяные наросты, мешавшие открыть двери нараспашку. И Валерий Александрович, и Стаська при этом полностью взмокли, и он стал бояться, как бы воспитанница не простудилась.
– Дядь Валь, – время от времени делала она осторожные заходы. – А мы бы с Рексом машину посторожили…
Она периодически каталась с «дядей Лёшей» на его «Ниве», но это было как бы в порядке вещей, тогда как небывалая поездка по снегу на «Москвиче» сулила настоящее приключение. Тем более что Стаська чувствовала, как волнуется дядя Валера, и стремилась, как все подростки, на подвиг. Однако стоматологическое путешествие обещало занять целый день, и Стаськины опекуны решили между собой, что таскать ребёнка туда-сюда по зимнему холоду определённо не стоит.
– У тебя лошадь вечером, – привёл Жуков убийственный довод. – А мы, может быть, целый день провозимся, и ты не успеешь!
Наконец в гараже зажгли свет, и с «Москвича» был стащен брезент. Проверить давление в шинах, спустить, поддомкрачивая каждое колесо, машину с подпорок, проверить масло и тосол, прокрутить двигатель несколько раз заводной ручкой, разгоняя загустелую смазку… И вот Валерий Александрович забрался за руль и не без некоторого мандража повернул ключ зажигания. Новенький аккумулятор, который по просьбе Снегирёва поставили в автомастерской, не подвёл. Двигатель чихнул и завёлся, и в зеркальце было видно, как из выхлопной трубы повалил густой синий дым: Валерий Александрович был педантом и с осени, вывернув свечи, налил масла в цилиндры.
Когда машина прогрелась, Жуков выехал из гаража. Это была сама по себе немалая эпопея, потому что в узком проезде перед гаражом вечно стояли автомобили, и выезжать приходилось короткими галсами, каждый раз полностью перекладывая руль. Стаська усердно помогала Валерию Александровичу, стоя у медленно движущейся кормы «Москвича» и давая отмашку, чтобы он ненароком не протаранил щегольской «Опель», стоявший точно напротив.
Потом он проехался вдоль гаражей, испытывая тормоза. Педаль показалась ему вяловатой, и он подумал, что по большому счёту тормоза следовало бы прокачать… но не сейчас же ими, действительно, заниматься? Он выбрал посыпанный песочком участок, остановил «Москвич», прислушался к ощущениям и решил, что ехать можно. Разумеется, сугубо осторожно и потихоньку.
Стаська между тем в целях экономии времени уже закрывала ворота.
– Дядь Валь, мне никак, – пожаловалась она подошедшему Жукову, указывая на верхнюю запирку двери.
Валерий Александрович попробовал поставить упрямую железяку на место и тоже потерпел неудачу. То ли гараж от холода покоробился, то ли крыша просела под тяжестью снега… Оставлять дверь «на честном слове и одной петле» не хотелось, но эту проблему тоже следовало отложить на потом. Жуков повесил замок, подбросил Стаську с Рексом домой («Ну что? Ведь покаталась немножко?..») и вырулил на Московский.
«И что я её, в самом деле, с собой не взял, – размышлял он через несколько минут, сворачивая на Фонтанку. – Еду себе и еду… как все белые люди…»
Не имея опыта, он был внутренне готов ко всяческим ужасам, к тому, что не оборудованный шипами «Москвич» будет елозить как корова на льду, и потому ехал, что называется, на цыпочках. Не газовал, не делал резких манёвров и тормозил почти исключительно двигателем. Осторожность приносила плоды: машина отлично слушалась и спокойно катила вперёд.
А что касается Стаськи, подумал он виновато, то тут история, кажется, повторялась. Его собственные отношения с родителями всю дорогу были игрой в одни ворота. Сначала он считался маленьким и глупым и права голоса по определению не имел, а посему должен был делать то, что ему предначертывали мама и папа. Великие и премудрые. А потом мама с папой из великих и премудрых как-то сразу вдруг превратились в стареньких и слабеньких, и выросший сын опять-таки должен был при любом раскладе подчиняться их воле. Теперь уже – чтобы не травмировать стариков.
Единственным выхлопом, случившимся за сорок пять лет, была его женитьба на Нине, состоявшаяся без родительского благословения, и этого, как он отлично знал, ему по большому счёту до сих пор не простили…
…Ну и кому, спрашивается, было бы хуже, если бы Стаська сидела сейчас рядом с ним, на своём излюбленном переднем сиденье, и смотрела по сторонам?.. Тоже мне какая экспедиция на Северный полюс. В машине тепло, и двигатель так по-деловому урчит, и дорога очень даже неплохо расчищена…
Подъезжая к Измайловскому мосту, Валерий Александрович совсем приободрился и вспомнил, что в автомастерской, где довелось побывать «Москвичу», ему сделали хорошую антикоррозийную обработку, позволявшую не опасаться снега и соли. «А что, – сказал он себе, аккуратно въезжая на мост, – может, как возвернусь, и не ставить его опять на прикол? Бегает же, так чего ему в гараже прокисать…»
Впереди загорелся зелёный, и Жуков бодро устремился вперёд со второй передачи, держа курс вдоль трамвайных путей…
…Впоследствии он так и не смог толком припомнить, что же именно послужило причиной случившемуся: его слишком энергичный разгон или, наоборот, то, что в какой-то момент он решил «придержать коней» и слегка тормознул. В памяти остался лишь факт, что автомобиль внезапно и безо всякого предупреждения понесло влево, на трамвайные рельсы. Теоретически Жуков знал, как в таких случаях следует поступать: вертеть руль в сторону заноса, делая его управляемым. Однако теория – это одно, а практика – нечто совершенно иное. Валерий Александрович мгновенно и жарко взмок, перед внутренним взором пронеслись красочные картины жуткой аварии, а руки сами собой до предела выкрутили руль вправо. Это весьма помогло «Москвичу» изящно преодолеть обе пары рельсов и как намыленному выскользнуть на встречную полосу. Слава Богу, что в субботу утром машин и трамваев на улицах куда меньше, чем в будни, – только это и спасло Жукова от окончательных неприятностей. Ещё несколько судорожных и в корне неверных манипуляций газом, сцеплением и тормозами привели к тому, что «Москвич» поменял направление и столь же изящно и неуправляемо устремился направо. Валерий Александрович снова отчаянно закрутил руль… и увидел, что движется точно в бок неведомо откуда возникшему мусоровозу. Он успел мысленно пережить хлёсткий «жестяной» удар и почти увидел, как вздыбливается голубой капот, только что бывший чистым и гладким, как мнутся в гармошку оба крыла, как хрустит нарядный хромированный бампер, а из сплющенного радиатора белым облачком вырывается пар… И дождём сыплются из потревоженного контейнера мусоровоза всякие бутылки и банки…
Грузовик успел сманеврировать или всё объяснялось чистым везением – осталось навеки загадкой. «Москвич» грациозно проплыл за кормой мусоровоза. И наконец-то остановился, развернувшись почти в первоначальном направлении.
Валерий Александрович зачем-то поспешно выключил двигатель, словно опасаясь, как бы машина опять куда не отправилась по собственной воле. Стащил с головы сделавшуюся тесной шапку и вытер мокрое лицо. У него тряслись руки. «Москвич» стоял чуть левее грузовика, и Жуков увидел, как открылась водительская дверь и наружу высунулся встревоженный шоферюга. Надо полагать, он тоже на сто процентов ждал столкновения и не сразу понял, куда же подевался чуть не протаранивший его автомобиль… Разглядел – и с облегчением двинулся дальше.
Валерий Александрович некоторое время сидел неподвижно, силясь собраться с мыслями. Потом стало холодно. Он завёл машину и поехал вперёд. Очень медленно и осторожно.
Как всё-таки правы были они с Ниной, когда решили оставить воспитанницу дома…
Над городом разгорался поздний зимний рассвет.
Гибель «Титаника»
Кот Васька, тёти-Фирин баловень и любимец, несказанно радовался появлению огромного круглого аквариума на столике возле шкафа. Когда хозяйка наливала в аквариум тёплую воду, возле него можно было греться не хуже, чем у батареи. Остывая, стеклянный шар, конечно, делался не столь привлекательным. Но в любом случае за ним всегда можно было спрятаться и с любопытством разглядывать знакомые предметы, удивительно изменившие облик.
А поскольку тётя Фира ещё и закрывала аквариум от пыли толстым гладким стеклом, дивное новшество быстро превратилось для кота в идеальный трамплин для запрыгивания на шкаф. И в излюбленную посадочную площадку при соскакивании обратно…
Гораздо меньше удовольствия доставляли Ваське одинаковые литровые баночки, во множестве появившиеся на подоконнике и на буфете. Эти баночки почему-то нельзя было не только подробно обследовать – даже и близко к ним подходить. Тётя Фира вооружалась мерным стаканчиком и наливала в них кипячёную воду, выдержанную в аквариуме ровно двадцать четыре часа. Потом сыпала из пакетиков белый, не имеющий запаха порошок и мешала стеклянной палочкой до полного растворения. Закрывала кусочками марли, надевала резинки… и кот заново лишался жизненного пространства для игры и прогулок.
Скоро на дно банок начинали оседать белые хлопья. Через три дня Эсфирь Самуиловна торжественно цедила раствор. Осадок высушивала на фильтровальной бумаге и уносила куда-то, а склянки тщательно кипятила в большой зелёной кастрюле. Потом всё повторялось сначала.
И если «норвежский лесной» подходил к банкам ближе чем на два метра, хозяйка строго шикала на него и – дело неслыханное – даже замахивалась полотенцем. Естественно, репрессии лишь подогревали Васькину любознательность. И он давно понял: всё то, что воспрещалось ему днём, можно было беспрепятственно совершить ночью. В первый же вечер после появления таинственных баночек кот терпеливо дождался, когда тётя Фира выключила свет и уснула, а потом вспрыгнул на полку буфета и планомерно изучил всё там стоявшее. К его некоторому разочарованию, ничего вкусного или по крайней мере съедобного в банках не обнаружилось. Так, как пахло из-под марлевых крышек, мог бы пахнуть разведённый в воде мел… Хозяйкина химическая лаборатория сразу лишилась привлекательности, и кот перестал на неё посягать. Тётя Фира гладила любимца и хвасталась Снегирёву:
– Видите, Алёша, какой котик послушный? Сказала – нельзя, он сразу и понял…
…В тот день ничто не предвещало трагедии. Эсфирь Самуиловна расставила на столе батарею прошпаренных банок, выложила полученные под залог и расписку пакетики безымянного вещества. Скрупулёзно вымыла руки и сняла с аквариума стекло, собираясь в полном соответствии с инструкцией разливать воду. Происходило всё это далеко не впервые, и Васька, спавший в углу дивана, лишь лениво приоткрыл один глаз. Правда, в следующую секунду пришлось открыть уже оба и даже вскинуть голову, навостряя уши: на тумбочке заверещал телефон.
Звонила Софочка. Младшая невестка прислала ей из Израиля письмо с новостями тамошней жизни, которые требовалось немедленно обсудить. Разговор получился долгим. Эсфирь Самуиловна сначала стояла у тумбочки, прижимая трубку плечом и по давней привычке держа на весу «стерильные» руки. Потом поняла, что повторной обработки не миновать, ногой пододвинула табуретку и села.
Васька сладко зевнул, потянулся и стал жадно следить за бликами на стене. Сквозь окно в комнату заглядывало нечастое зимнее солнце, а тётя Фира, оставившая мысль о стерильности, как на грех, вертела в руке очки – по обоям метался стремительный и яркий солнечный зайчик. Кот сжался в тугую охотничью пружину, жёлтые глаза разгорелись, а кончик хвоста начал подёргиваться.
Поделиться книгой: