Солнце тоже звезда

– Последнее ходатайство вашей семьи было отклонено. Приказ о депортации в силе, мисс Кингсли. Вы и ваша семья должны покинуть Америку сегодня вечером, в десять часов.

Он закрывает папку и пододвигает ко мне коробку с бумажными платками, ожидая, что я заплачу. Но я не из слезливых. Я не плакала тогда, когда отец впервые рассказал нам о депортации, и тогда, когда все наши ходатайства были отклонены. Я не плакала прошлой зимой, когда узнала, что мой бойфренд Роб, теперь уже бывший, мне изменяет. Я не плакала даже вчера, когда прощалась с Бев. Мы обе еще несколько месяцев назад знали, что нас ждет разлука. Я не плакала, но сдержать слезы было трудно. Бев обязательно сходила бы сюда со мной, но она уехала вместе с семьей в Калифорнию – изучать университеты штата, особенно университет в Беркли. «Может, ты все еще будешь здесь, когда я вернусь, – сказала она, после того как мы обнялись в семнадцатый раз. – Дай бог, все получится».

Бев всегда старалась быть оптимисткой, даже когда ситуация казалась безнадежной. Она была из тех девчонок, которые верят в удачу. А я – из тех, кто над ними посмеивается.

Итак. Сейчас плакать я не собиралась. Я встаю, подбираю свои вещи и иду к двери. Все мои силы уходят на то, чтобы не разреветься. В голове звучит голос матери: «Не позволяй гордости взять над тобой верх, Таша». Я оборачиваюсь и говорю настолько тихо, что едва слышу себя:

– Так, значит, вы правда ничем не можете мне помочь? Мне действительно придется уехать?

Но мистер Барнс прекрасно слышит меня. Прислушиваться к тихим голосам отчаявшихся людей – часть его работы. Он барабанит пальцами по закрытой папке.

– То, что ваш отец управлял транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения…

– Это его проблема. Почему я должна расплачиваться за его ошибку?

Мой отец. Одним прекрасным вечером он сел за руль в стельку пьяный, и его, конечно, поймали, выяснив ряд подробностей о нашей семье, а это, в свою очередь, привело к тому, что я вот-вот лишусь единственного места на Земле, которое могу называть домом.

– Ваше пребывание здесь по-прежнему незаконно, – произносит мистер Барнс, но в его голосе уже нет прежней твердости.

Я киваю, но ничего не говорю, потому что вот теперь я точно могу расплакаться. Надеваю наушники и снова поворачиваюсь к двери.

– Я был у вас на родине. Я был на Ямайке, – говорит он и улыбается, вспоминая свою поездку. – Чудесно провел время. Там полный порядок, irie[3]. У вас все будет хорошо.

Психотерапевты советуют не подавлять свои чувства, потому что в конце концов они так или иначе выйдут наружу, и это правда. Я злилась много месяцев. Мне кажется, будто я злюсь всю свою жизнь. На отца. На Роба, который на прошлой неделе заявил, что мы должны остаться друзьями несмотря ни на что. Под «несмотря ни на что» он имел в виду измену. Даже Бев мой гнев не пощадил. Всю осень она размышляла, в какой университет лучше поступить, с учетом того, куда подаст заявление ее бойфренд – Деррик. Она даже проверяла разницу во времени между городами, где находятся те или иные колледжи. «Сможем ли мы любить друг друга на расстоянии?» – постоянно спрашивает она. Однажды, когда она в очередной раз задала мне этот вопрос, я посоветовала ей прекратить так сильно зависеть от своего парня и планировать свое будущее, не ориентируясь на него. Бав страшно на меня обиделась, ведь она свято верила в то, что их любовь – навеки. Но мне кажется, после выпускного они расстанутся. В крайнем случает, в конце лета. Чтобы загладить свою вину, мне пришлось несколько недель делать за подругу домашку по физике.

Итак. В эту минуту какой-то мужчина, который, вероятно, провел на Ямайке не больше недели, говорит мне, что у меня все будет хорошо. Я снимаю наушники.

– Где именно вы были? – спрашиваю.

– В Негриле, – отвечает он. – Там очень мило.

– Вы выезжали из отеля?

– Я хотел, но моя…

– Но ваша жена не поддержала вас, потому что ей было страшно, верно? В путеводителе сказано, что лучше оставаться в пределах курортной зоны.

Я снова сажусь. Он кладет подбородок на руки, сложенные в замок, и молчит.

– Она беспокоилась о своей «безопасности»? – Я рисую в воздухе кавычки. – Или, может, ей просто не хотелось портить себе отпуск печальной картиной нищеты? – Подавленный гнев поднимается откуда-то из живота и клокочет у меня в горле. – Вы слушали Боба Марли, затем бармен принес вам какой-нибудь травы, а потом кто-то рассказал, что значит irie, и теперь вы думаете, будто все знаете о Ямайке. Вы видели тики-бар, пляж и гостиничный номер. Это не государство. Это курорт.

Он выставляет вперед ладони так, словно хочет защититься, словно пытается отодвинуть от себя мои слова. Да, я отвратительно себя веду. И мне плевать.

– Не говорите мне, что у меня все будет хорошо. Это место для меня чужое. Я жила в Америке с восьми лет. Я ни с кем не знакома на Ямайке. У меня нет акцента. Я не знаю никого из родственников, по крайней мере так, как полагается знать. Я сейчас в старшем классе. Как же выпускной, окончание школы, мои друзья?

Мне тоже хочется суетиться, как они, и волноваться обо всяких глупостях. Я даже недавно начала готовить заявление на поступление в Бруклинский колледж. Мама два года копила деньги, чтобы поехать во Флориду и купить мне «нормальную» карточку социального страхования. «Нормальной» карточке присвоен реально существующий украденный, а не поддельный номер. Человек, который продал ее маме, сказал, что менее дорогостоящие карты с фальшивыми номерами не пройдут проверку и мое заявление в университет не пропустят. А с этой картой я могу рассчитывать на финансовую поддержку. Если мне удастся получить не только ее, но и стипендию, я, возможно, даже смогу учиться в Бингемтонском университете и других учебных заведениях штата Нью-Йорк.

– А как же колледж? – заливаясь слезами, спрашиваю я. Теперь я не могу сдержаться. Я слишком долго терпела.

Мистер Барнс пододвигает коробочку с платками еще ближе ко мне. Я беру шесть или семь, а потом еще столько же.

– Вы вообще представляете, каково это – везде быть чужой? – Я вновь говорю слишком тихо, чтобы быть услышанной, и он снова меня слышит.

Я успеваю дойти до самой двери и положить ладонь на ручку, когда он произносит:

– Мисс Кингсли. Постойте.

Irie

Происхождение слова

ВОЗМОЖНО, ВЫ УЖЕ БЫВАЛИ на Ямайке и слышали слово irie. Тогда вы, наверное, знаете, что это слово из ямайского диалекта патуа. Оно также распространено среди растаманов. Знаменитый исполнитель регги Боб Марли сам был растаманом, и благодаря его песнями слово irie стало известно далеко за пределами ямайских берегов. Может быть, слыша это слово, вы проникаетесь историей религии растаманов.

Может быть, вы знаете, что растафарианство – небольшое ответвление трех основных авраамических религий – христианства, ислама и иудаизма. Для авраамических религий характерен монотеизм, а в основе их лежат различные воплощения Авраама. В слове irie – отголоски тридцатых годов, когда на Ямайке возникло растафарианство. В нем же заключена память о духовном лидере этой религии, Хайле Селассие I, который был императором Эфиопии с 1930 по 1974 год.

Изначальный и сакральный смысл этого слова – полный порядок. Все в порядке между тобой и твоим богом, а значит, между тобой и этим миром. Ты в священном месте, где царит гармония.

Но, может быть, вы не знаете историю этого слова. Не знаете о Боге, духе или языке. Тогда вам, конечно же, будет известно только современное обиходное и до крайности упрощенное определение irie – все окей.

Иногда, отыскав какое-нибудь слово в словаре, вы замечаете, что некоторые из его значений помечены как устаревшие. Наташа часто размышляет о том, какой изменчивый все-таки язык. Изначально слово несет в себе одно значение, а по прошествии времени приобретает совершенно другие. Возможно, так происходит из-за того, что его часто употребляют или упрощают смысл, который оно несет, как поступают туристы на ямайских курортах со словом irie. Или используют не по назначению, как в последнее время с ним же обращается отец Наташи.

До приказа о депортации он никогда не говорил на ямайском диалекте и старался убрать ямайский акцент. Теперь, когда нас вынуждают вернуться, папа постоянно использует ямайские словечки, словно турист, который учит иностранные фразы перед путешествием за границу. «Irie», – отвечает он кассирам в продуктовых магазинах на их обычный вопрос «Как ваши дела?». Он говорит irie почтальону, который разносит газеты. Он широко улыбается. Он засовывает руки в карманы, отводит плечи назад и ведет себя так, словно мир щедро осыпает его всевозможными благами. Его поведение чересчур неестественно, и Наташа уверена: люди видят отца насквозь, однако это не так. Наоборот, у них поднимается настроение, словно они верят, что он непременно поделится с ними частичкой своего везения.

Использовать слова, по мнению Наташи, нужно так, как мы используем единицы меры: метр всегда остается метром. Нельзя искажать значение слова. Кто решает, что оно поменялось, и когда? Бывает ли какой-то промежуток времени, на протяжении которого слово имеет сразу оба значения? Или когда не значит совсем ничего?

Если Наташе придется покинуть Америку, то все ее друзья, даже Бев, перестанут с ней общаться. Разумеется, вначале они будут звонить и писать, но это не то же самое, что видеть друг друга каждый день. У них не будет двойного свидания на выпускном. Они не будут вместе праздновать зачисление в университет или плакать над отказами. Рассматривать глупые фотки с выпускного. Расстояние между ними с каждым днем будет только расти. Бев останется в Америке и продолжит жить американской жизнью. Наташа окажется на Ямайке, в той стране, где родилась и при этом ощущает себя чужой.

Сколько времени пройдет до тех пор, как друзья о ней окончательно забудут? Сколько ей понадобится месяцев, чтобы научиться говорить на патуа? Сколько минует лет, прежде чем ее прошлая, американская жизнь окончательно забудется?

Однажды значение irie снова поменяется, и оно станет очередным словом с длинным списком архаичных или устаревших значений. Irie? – спросит тебя кто-нибудь с идеальным американским акцентом. Irie, – ответишь ты, давая понять, что все окей, но на самом деле ты не хочешь ничего рассказывать о своих делах. Никто из людей и не вспомнит об авраамических религиях, растафари или о ямайском диалекте. Это слово будет совершенно лишено какой-либо истории.

Даниэль

Местный парень погряз в пучине родительских ожиданий и разочарований, на спасение надежды нет

В ТОМ, ЧТО ТВОЙ СТАРШИЙ БРАТ – сверхуспешный козел, все-таки есть один плюс: это снимает груз ответственности с твоих плеч. Чарли всегда в полной мере оправдывал ожидания родителей за нас обоих. Теперь, когда он уже не кажется идеальным, ответственность переложили на меня.

Диалог, который происходил уже 1 миллиард 300 тысяч раз (плюс-минус) с тех пор, как Чарли вернулся домой из Гарварда, выглядит примерно вот так:

Мама. У тебя нормальные оценки?

Я. Ага.

Мама. Биология?

Я. Ага.

Мама. А математика? Ты не любишь математику.

Я. Я в курсе, что я не люблю математику.

Мама. Но оценки нормальные?

Я. По-прежнему «хорошо».

Мама. А почему не «отлично»? Тебе пора взяться за ум. Ты уже не маленький мальчик.

Сегодня у меня собеседование с выпускником Йельского университета. Мы будем говорить по поводу моего поступления туда же. Йель – только Второй в списке лучших учебных заведений, но я в кои-то веки топнул ногой и отказался подавать заявление в Лучшее учебное заведение (Гарвард). Мне претит сама мысль о том, что я поступлю туда же, куда и Чарли, и снова буду «всего лишь» его младшим братом. Плюс ко всему, никто не знает, примут ли меня в Гарвард теперь, когда Чарли временно отчислили.

Мы с мамой сидим на кухне. По случаю сегодняшнего собеседования она варит для меня манду (пельмени). Для того чтобы еще больше проголодаться перед пельменями, я жую хлопья Cap'n Crunch (лучшие хлопья, известные человечеству) и пишу в своем блокноте фирмы Moleskine.

Я корплю над поэмой о разбитом сердце, и корплю уже целую вечность (плюс-минус). Проблема в том, что мне никто еще не разбивал сердце, так что эта тема дается мне с трудом. Писать за кухонным столом – роскошь. Я не смог бы делать это в присутствии отца. Вслух он не выражает свое неодобрение моим увлечением поэзией, но определенно точно его не одобряет.

Мама прерывает мое жевание и творческий процесс одной из вариаций нашей стандартной беседы. Я отвечаю ей на автомате, вставляя свои «ага» между порциями хлопьев, как вдруг она меняет сценарий. Вместо привычного «Ты уже не маленький мальчик» она говорит:

– Не будь как твой брат.

Она произносит это на корейском. Для усиления эффекта. И благодаря Богу, или Судьбе, или Чистейшему Невезению Чарли заходит на кухню как раз в этот момент. Я перестаю жевать. Любой, кто посмотрел бы сейчас на нашу семью со стороны, подумал бы, что все в порядке: мать готовит завтрак для двух своих сыновей. Один сын за столом ест хлопья (без молока), потом на кухне появляется второй, и он тоже собирается позавтракать. Но в действительности происходит совсем другое. Маме становится так стыдно, что она заливается краской. Румянец едва заметен, но он есть. Она предлагает Чарли пельмени, несмотря на то что он терпеть не может корейскую кухню и отказывался от нее с тех пор, как начал учиться в средней школе.

Что делает Чарли? Просто притворяется. Притворяется, что не понимает ни слова по-корейски, что не слышал, как мама предложила ему пельменей, что младшего брата не существует. Ему почти удается обмануть меня, но потом я смотрю на его руки – пальцы сжимаются в кулаки – и понимаю, что с ним происходит в действительности. Он все слышал и все понял. Мама могла бы назвать его эпическим отморозком, аниматронным членом с яйцами – любые другие оскорбления задели бы его меньше, чем фраза «не будь как твой брат». Ведь мама всегда упрекала меня по-другому: «Почему ты не можешь стать таким, как твой брат?» То, что теперь она изменила свое мнение, не принесет ничего хорошего ни мне, ни Чарли.

Он достает из шкафа стакан, наливает в него воду из-под крана и пьет, потому что хочет побесить мать. Она открывает рот, чтобы произнести: «Нет.

Пей из фильтра», но тут же его закрывает. Чарли делает три быстрых глотка и, опустошив стакан, ставит его в шкаф. Немытым. Дверцу шкафа оставляет распахнутой.

– Умма[4], оставь его в покое, – говорю я ей после того, как брат уходит.

Я зол на него и зол из-за него. Чарли трудно вынести критику родителей. Я лишь могу догадываться, какая это засада – целый день работать в магазине с отцом. Готов поспорить, папа отчитывает его в любую свободную минуту: когда не приходится улыбаться покупателям и отвечать на вопросы о накладных прядях, маслах из чайного дерева и уходе за поврежденными волосами. (Мои родители держат специализированный магазин косметики для афроамериканцев. Он называется «Красота черных волос».)

Мама открывает пароварку, чтобы проверить, готовы ли пельмени. Ее очки запотевают. В детстве меня всегда это веселило. Мама специально делала так, чтобы очки запотели как можно сильнее, а потом притворялась, будто не видит меня. Сейчас она просто снимает их и протирает полотенцем.

– И что случилось с твоим братом? Почему он не справился? Он всегда справлялся.

Без очков она выглядит моложе, симпатичнее. Странно ли считать собственную маму симпатичной? Вероятно. Уверен, что эта мысль никогда не приходит в голову Чарли. Все его девушки (все шесть) были очень миленькими и пухленькими белокожими блондинками с голубыми глазами. О, нет, вру. Была одна девчонка, Агата. Она стала последней, с кем он встречался в школе, перед тем как поступить в университет. Глаза у нее были зеленые.

Мама снова надевает очки и ждет ответа. Я должен найти для нее ответ. Она не выносит неопределенности. Неопределенность – ее враг. Думаю, это потому, что она росла в нищете в Южной Корее.

– Он всегда справлялся. Что-то случилось.

И теперь я чувствую еще большее раздражение. Может, ничего с Чарльзом и не случилось. Может, он вылетел из университета просто потому, что ему не нравились занятия. Может, ему не хочется быть врачом. Может, он вообще не знает, чего хочет. Может, он просто изменился. Но в нашей семье меняться не позволено. Мы обязаны выучиться на врачей! Мы встали на этот путь, и сойти с него так просто не выйдет.

– Вам, мальчики, легко тут. Америка сделала вас нежными.

Если бы всякий раз, когда я слышал это, у меня появлялась еще одна извилина в мозгу, я был бы чертовым гением.

– Мы родились тут, мама. Мы всегда были нежными.

Она усмехается.

– Что насчет собеседования? Ты готов? – Она обводит меня взглядом, и то, что она видит, ее не удовлетворяет. – Тебе бы постричься перед ним.

Уже несколько месяцев она настаивает, чтобы я избавился от своего короткого хвостика. Я издаю звук, который одновременно значит и согласие, и несогласие. Она ставит передо мной тарелку с манду, и я ем их молча. Из-за важного собеседования родители позволили мне сегодня не ходить в школу. Сейчас только восемь утра, но я ни за что не соглашусь остаться дома еще на пару часов и вести все эти разговоры. Прежде чем я успеваю сбежать, мама вручает мне кошелек.

– Anna[5] забыл его взять. Отнеси ему.

Я уверен, что она собиралась отдать его Чарли, когда тот собирался в магазин, но забыла из-за той истории на кухне.

Я беру кошелек, хватаю свой блокнот и тащусь наверх одеваться. Моя спальня – в конце длинного коридора. Я прохожу мимо комнаты Чарли (дверь, как обычно, закрыта) и родительской спальни. У стены стоит парочка нераспакованных маминых холстов. Сегодня у нее выходной, и, готов поспорить, она предвкушает, что проведет день в одиночестве за рисованием. Последнее время она рисует тараканов, мух и жуков. Я посмеиваюсь над ней. Говорю, что сейчас у нее Эпоха Мерзких Насекомых, но она нравится мне даже больше, чем Эпоха Абстрактных Орхидей, которая закончилась несколько месяцев назад.

По пути в свою комнату я делаю небольшой крюк, заглядывая в пустую спальню, которую мама использует в качестве своей арт-студии. Мне интересно, нет ли там новых рисунков. И точно: она нарисовала гигантского жука. Сам холст не очень большой, но жук занимает почти все свободное пространство. Мамины рисунки всегда были яркими и красивыми. И ее затейливые, почти анатомические изображения насекомых получаются просто великолепными. Гигантский жук выполнен в темных перламутровых оттенках зеленого, синего и черного. Панцирь жука сверкает, словно масло, разлитое на воде.

Три года назад папа сделал маме сюрприз на день рождения – он нанял в магазин помощника на полставки, чтобы она могла сидеть дома несколько дней в неделю. А еще он купил для нее набор масляных красок и несколько холстов. Я никогда прежде не видел, чтобы мама плакала от радости. С тех самых пор она очень часто рисует.

Оказавшись у себя в комнате, я в десятитысячный раз (плюс-минус) задумываюсь о том, как сложилась бы мамина жизнь, если бы она осталась в Корее. Какая бы ее ждала судьба, если бы она никогда не познакомилась с моим папой? Если бы у нее не появились мы с Чарли? Стала бы она художницей?

Я надеваю новый, сшитый на заказ серый костюм и красный галстук. «Слишком ярко», – сказала мама, когда я примерял его в ателье. Очевидно, она думает, что только картинам позволено быть яркими.

Я заявил, что красный цвет поможет мне выглядеть увереннее. Сейчас, когда я смотрю на себя в зеркало, я должен признать, что действительно выгляжу уверенно и изысканно (да, изысканно). Жаль, что я одеваюсь так ради этого собеседования, а не ради действительно важного лично для меня события. Я смотрю прогноз погоды в интернете и решаю, что пальто мне не понадобится. Сегодня обещают до двадцати градусов выше нуля – идеальный осенний день.

Хоть я и раздражен тем, как мама повела себя с Чарли, я целую ее и обещаю постричься, а потом выхожу из дома. Сегодня днем моя жизнь запрыгнет в Поезд, направляющийся к станции Доктор Даниэль Чжэ Хо Бэ, но до того самого часа этот день принадлежит мне. Я займусь тем, чем мне подскажет заняться мир. Я представлю, что я в гребаной песне Боба Дилана – я последую за ветром[6]. Я буду представлять, что будущее – это широко распахнутая дверь и случиться может все что угодно.

Наташа

ВСЕМУ ЕСТЬ ПРИЧИНА. Так говорят. Моя мама, например, часто повторяет: «Всему есть причина». Обычно люди произносят эти слова, когда произошло что-то неприятное, но еще не фатальное: автомобильная авария, в результате которой никто не умер; растяжение ноги, а не перелом.

Как и следовало ожидать, моя мама не сказала излюбленную фразу, узнав о депортации. Какие вообще могут быть причины у этого кошмара? Мой папа, который, собственно, во всем виноват, говорит: «Порой мы не способны постичь Божий замысел». Я бы посоветовала ему не полагаться во всем на Бога, ведь надежда на чудо не может быть жизненной стратегией. Но для того чтобы это сказать, мне придется с ним заговорить, а я не хочу.

В глубине души почти все верят, что у жизни есть некий смысл. Справедливость. Элементарная порядочность. Хорошее случается с хорошими людьми. Плохое – лишь с плохими. Никто не хочет признавать тот факт, что жизнь стихийна. Папа недоумевает, откуда взялся мой цинизм, но я вовсе не циник. Я реалист. Лучше видеть жизнь такой, какая она есть, а не такой, какой тебе хочется ее видеть.

Нет никаких причин. Все просто происходит.

Но вот некоторые очевидные факты: если бы я не опоздала на встречу, я бы не познакомилась с Лестером Барнсом. И если бы он не произнес слово irie, я бы так и молчала у него в кабинете. А если бы я молчала, то сейчас не держала бы в руке бумажку с именем адвоката, который славится тем, что решает самые сложные дела.

Я выхожу из здания, минуя охрану. Чувствую иррациональный и совершенно несвойственный мне порыв поблагодарить ту женщину – Ирэн, но она в нескольких метрах от меня, нежно поглаживает чьи-то вещи. Я проверяю, нет ли на телефоне сообщений. Несмотря на то что в Калифорнии всего 5:30 утра, Бев уже прислала мне кучу вопросительных знаков. Я раздумываю, не сказать ли ей о последних событиях, но потом прихожу к выводу, что пока никаких масштабных изменений не случилось.

«Пока ничего», – пишу в ответ. Может, я эгоистка, но мне хочется, чтобы она была здесь, со мной. Но, если быть совсем честной, я бы с радостью ездила по университетам вместе с ней и вообще вела жизнь обычной старшеклассницы. Я снова смотрю на записку. Джереми Фицджеральд. Мистер Барнс не разрешил мне позвонить и договориться о встрече с адвокатом по его телефону.

– Дело практически безнадежное, – воскликнул он, а потом буквально вытолкнул меня за дверь.

Очевидный факт: никогда не стоит браться за заведомо безнадежное дело. Лучше изучить все варианты и выбрать тот, который хотя бы в теории может привести к успеху. Но если безнадежный вариант – ваш единственный шанс спастись, тогда у вас нет выбора.

Ирэн

Предполагаемая история

В ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ ИРЭН скачивает альбом группы Nirvana. Она прослушивает его три раза подряд. В голосе Курта Кобейна ей слышится то же, что и Наташе, – идеальное и прекрасное страдание; этот голос полон одиночества и тоски и звучит с таким надрывом, что должен в конце концов оборваться. Лучше бы он правда оборвался. Потому что все лучше, чем жить, желая чего-то и не получая этого. Все лучше, чем жить.

Она следует за голосом Курта Кобейна – он ведет туда, где царит полный мрак. Она ищет статьи про Кобейна в интернете и выясняет, что у его истории не было счастливого конца.

Ирэн составляет план. Сегодняшний день станет для нее последним. По правде говоря, ей долгие годы приходила в голову мысль убить себя. В текстах Кобейна она наконец находит правильные слова. Ирэн пишет предсмертную записку без адресата: «Oh well. Whatever. Nevermind»[7].

Наташа

ВЫЙДЯ ИЗ ЗДАНИЯ и сделав пару шагов, я набираю номер.