Правила магии

– Мэгги? – тихонько позвала она. Ответа не было. – Может, дать ей молока? – спросила Джет у Френни.

Френни пренебрежительно фыркнула.

– Зачем ему молоко? Это же просто кролик. – Френни швырнула в сторону кролика пучок травы. – Кыш! – велела она.

К их удивлению и даже смятению, кролик остался на месте, продолжая невозмутимо жевать листья одуванчиков.

– Это она, – прошептала Джет, подтолкнув сестру локтем.

– Мэгги? – позвала Френни. Она не поверила в тетину историю, но в этом кролике и вправду было что-то странное. – Уходи! – сказала она.

Джет подумала, что лучше вежливо попросить, чем приказывать.

– Милый кролик, – почтительно проговорила она, – пожалуйста, оставь нас в покое. Нам очень жаль, что все так получилось, но ты сама виновата. Мы тут ни при чем.

Кролик послушался и ускакал в рощу за садом, где стоял пчелиный улей. Собирая крестовник и куманику, Джет решила, что будет исправно каждое утро ставить на заднем крыльце блюдечко с молоком. Глядя вслед кролику, Френни подумала, что, возможно, за кротким нравом сестры скрывается намного больше, чем представляется им с Винсентом. Возможно, они совершенно ее не знают.

Теперь и у Френни были свои подозрения о доставшемся им наследии. Она взяла в привычку гулять в одиночестве дождливыми вечерами. Пока брат с сестрой предавались безделью, Френни сидела в публичной библиотеке, листая старые номера «Салемского Меркурия» и «Эссекского вестника». Она узнала, что женщины из рода Оуэнсов издавна считались ведьмами. В городской регистрационной книге, хранившейся в отделе редких изданий и рукописей, был перечислен целый ряд преступлений, в которых обвинялись члены их семьи еще в те времена, когда всякую женщину, заподозренную в противоестественных деяниях, топили в озере Лич-Лейк. Поскольку ведьмы не могли утонуть, им набивали карманы камнями. Карманы, ботинки, а то и рты, которые потом зашивали черными нитками. Преступления Оуэнсов включали в себя колдовство, чародейство, наведение порчи, кражу коровы, применение трав для лечения хворей, вспоможение при родах, не освященных узами брака, и проклятие врагам, на чьи головы сыпались беды. Самым ярым из обвинителей был судья Джон Хаторн, своей властью отправивший многих невинных на смерть.

Френни нашла запись о том, что дневник Марии Оуэнс хранится в отделе редких изданий и рукописей. Дневник был спрятан в отдельном ящике, который библиотекарша открыла массивным железным ключом. Замок заело, и с ним пришлось изрядно повозиться. Сам дневник оказался тоненькой тетрадкой в заляпанном сине-сером переплете, на который для лучшей сохранности надели прозрачную пластиковую обложку.

– Вы с ним осторожнее, – предупредила библиотекарша, которая явно боялась тонкого томика и не пожелала к нему прикасаться. Она выдала Френни пару матерчатых белых перчаток, чтобы та не испортила хрупкие, высохшие страницы. В комнате было так пыльно, что Френни дико расчихалась.

– У вас ровно двадцать минут, – сказала библиотекарша. – А то могут быть неприятности.

– Неприятности? – озадаченно переспросила Френни.

– Вы знаете, что я имею в виду. Это книга колдовских заклинаний, которую Мария Оуэнс писала в тюрьме. По-хорошему, ее следовало бы сжечь, но дирекция библиотеки даже слушать об этом не хочет. Они боятся, что, если уничтожить книгу, с нами случится беда. Так что, хочешь не хочешь, приходится ее хранить.

Остерегайтесь любви, написала Мария Оуэнс на первой странице своего дневника. Знайте, для нашего рода любовь есть проклятие.

Френни стало тревожно при упоминании о проклятии. Потому что все лето она писала Хейлину письма. По пятницам после обеда она относила их на почту и забирала все письма, которые Хейл отправлял ей до востребования. В Нью-Йорке Хейлин изучал экосистему Лоха, извивающейся маленькой речки в лесной части Центрального парка, известной как Дебри. По ночам там собирались светляки и синхронно мерцали: то загорались, то гасли. Как будто у них был один пульс на всех, их сердца бились в едином ритме, посылая во тьму один и тот же сигнал. Подобные явления наблюдались в национальном парке Грейт-Смоки-Маунтинс и в лесном заповеднике Аллеени, но Хейлин, похоже, был первым, кто обнаружил этот феномен в Манхэттене.

В то лето Френни ежедневно ходила в библиотеку, в отдел редких изданий и рукописей, и читала дневник. Библиотекари к ней привыкли и почти не обращали внимания на высокую рыжеволосую девушку, приходившую изучать записи Марии Оуэнс, сделанные таким мелким почерком, что рецепты лекарственных снадобий можно было прочесть только с помощью увеличительного стекла. Присутствие Френни слегка оживило эту угрюмую, пропыленную комнату, ее жажда знаний и интерес к местной истории импонировали сотрудникам библиотеки, и ей иногда разрешали просидеть с дневником целый час, хотя это было нарушением правил. Библиотекари по понятным причинам были искренне убеждены, что всякую книгу надо читать.

Дочитав дневник до конца, Френни поняла, что одно разбитое сердце отразилось на судьбе всего рода. Марию бросил отец ее ребенка, человек, чье имя она ни разу не назвала. Достаточно будет сказать, что он должен был стать мне врагом, но я полюбила его всей душой и совершила ошибку, признавшись ему в любви. Она хотела защитить свою дочь, и дочь своей дочери, и всех дочерей рода Оуэнсов: уберечь их от горя и сделать так, чтобы никто из них не испытал той же боли, что испытала она сама, и не сломал жизнь тем людям, которых они могли бы любить. Проклятие очень простое: Всякий мужчина, который влюбится в женщину рода Оуэнсов, встретит свою погибель.

Прочитав эти строки, Френни побледнела.

Без тебя все не так, написал ей Хейлин в одном из писем.

Потом, словно испугавшись, что он перешел все границы, Хейл зачеркнул «все не так» и написал «скучно». Но Френни сумела прочесть слова под пятном черных чернил и узнала правду. Без него тоже все было не так.

Не спрашивай, что это за чары и как они были исполнены. Меня предали и оттолкнули. Я не желаю такой судьбы никому из родных.

– Тебе не кажется, что я на нее похожа? – однажды спросила Джет, когда встретила Френни на лестничной площадке, где та сидела на диванчике под окном и изучала портрет Марии. Для одного из снадобий, упоминавшихся в дневнике, надо взять сердце голубя, причем вырвать его, пока птица еще жива. Другое снадобье настаивалось на волосах и обрезках ногтей неверного мужа, сожженных вместе с кедровой щепой и шалфеем.

– Не надо быть на нее похожей, – ответила Френни. – Она была очень несчастной. Поверь мне, ей жилось нелегко. Ее обвинили в колдовстве.

Джет села рядом с сестрой.

– Наверное, меня тоже обвинили бы в колдовстве, если бы я жила в те времена. Я умею читать мысли.

– Нет, не умеешь, – быстро проговорила Френни, но, взглянув на сестру, добавила: – Или умеешь?

– Я совсем этого не хочу, – сказала Джет. – Все происходит само собой.

– Ладно. О чем я сейчас думаю?

– Френни, – укоризненно проговорила Джет, – мысли – это очень личное. Я стараюсь не слушать чужие мысли.

– Нет, правда. Скажи мне. О чем я сейчас думаю?

Джет помедлила. Она поджала губы, собрала рукой свои длинные черные волосы и перекинула их через плечо. Здесь, в Массачусетсе, она с каждым днем становилась все краше и краше.

– Ты думаешь, что мы не такие, как все остальные люди.

– Ну, об этом я думаю постоянно, – рассмеялась Френни, испытав облегчение от того, что сестра не прочла другие ее мысли. – Ничего нового ты мне не сказала.

Позже, когда Джет вышла в сад, она встала под кустом сирени с его темными листьями в форме сердечек. Вокруг пахло мятой и сожалением о несбывшемся.

Я хочу, чтобы мы были такими, как все.

Вот о чем думала Френни.

Я хочу, чтобы нам можно было любить.

Однажды утром сестры проснулись и обнаружили у себя в комнате еще одну девочку. Эйприл Оуэнс, их двоюродная сестра, приехала погостить к тете. Эйприл выросла в изысканном мире бостонского Бикон-Хилла. Платиновая блондинка с косами до пояса и бледно-серыми, почти прозрачными глазами, она была словно девушка со старинной картины, но с более чем современными манерами. Во-первых, она привезла с собой пачку сигарет и серебряную зажигалку. Во-вторых, она подводила глаза черным. Она была резкой, язвительной, неукротимой и не признавала ничьего мнения, кроме своего собственного. И что самое странное: у нее был питомец – хорек на шлейке и поводке. Такого сестры еще не видели, и Эйприл сразу же показалась им интереснее всех остальных знакомых девчонок.

– Вы что, языки проглотили? – спросила она у сестер, молча таращившихся на нее.

– Не проглотили, – ответила Френни, выходя из задумчивости.

– Ну, хорошо, – примирительно проговорила Эйприл. – А то я уже начала беспокоиться.

Эйприл приезжала сюда прошлым летом, когда ей исполнилось семнадцать, а этим летом сбежала из Бикон-Хилла и вернулась в единственное место на свете, где ее принимали такой, как есть. Ее приезд стал сюрпризом для всех – сюрпризом, с точки зрения Френни, совершенно ненужным. Кузина Эйприл оделась так, словно готовилась ехать в Париж или Лондон, а не в крошечный городок в Новой Англии. Короткая черная юбка, полупрозрачная блузка, белые кожаные сапожки. На губах – перламутровая розовая помада. Густая длинная челка падает на глаза. Эйприл начала разбирать чемодан: шикарные наряды, косметика, несколько разноцветных свечей, изрядно зачитанный экземпляр «Любовника леди Чаттерлей», книги, долгое время бывшей под запретом и только недавно изданной в Америке.

– Дашь почитать? – попросила Джет, увидев скандальный роман, о котором все говорили.

Эйприл с улыбкой вручила ей книжку:

– Только смотри, чтобы оно тебя не испортило.

Френни с Джет уже поняли, что кузина Эйприл явно была искушеннее их самих. Своенравная белокурая бестия, она делала все, что хотела, не желая стеснять себя рамками морали приличного общества Бикон-Хилла. У нее на запястье красовалась татуировка – синяя звезда, – из-за которой ее наказали и несколько месяцев не выпускали из дома без сопровождения. Еще одна татуировка была на бедре – об этой второй ее вечно сердитые, придирчивые родители даже не знали. С самого раннего детства за Эйприл присматривали то няни, то гувернантки, то многострадальная домработница по имени Мэри, поседевшая от выкрутасов своей подопечной, ибо даже под строгим присмотром Эйприл умудрялась стоять на ушах. Согласно теории доктора Берка-Оуэнса, это было врожденное свойство личности, которое не переломишь никаким воспитанием. Как бурный поток, сметающий все преграды на своем пути.

Эйприл сменила несколько частных школ, и отовсюду ее исключали. Прирожденная бунтарка, она не признавала никаких правил и авторитетов. Она сказала двоюродным сестрам, что умеет включать и выключать свет силой мысли и знает проклятия на четырех языках. Она путешествовала по Европе и Южной Америке и многому научилась у тамошних мудрых людей, о чем, конечно, не знают ее родители, иначе их точно хватил бы удар. Похоже, она не боялась возможных последствий, или, может быть, все объяснялось проще: тетя Изабель открыла ей будущее, и Эйприл знала, что от судьбы все равно не уйдешь. Она влюбится только раз в жизни – и не в того человека, – но она не променяла бы это ни на что на свете.

– Надеюсь, вы весело проводите время, – сказала она сестрам. – Изабель все равно, чем мы тут занимаемся. У каждого человека есть священное право на удовольствие, и лучше воспользоваться им сейчас, пока есть возможность. Потому что, вполне вероятно, нас всех ждет печальный конец.

Френни бесило, что Эйприл такая всезнайка.

– Говори за себя, – хмуро пробормотала она.

– Мы замечательно проводим время, – вставила Джет, пытаясь сменить тему. – Почти каждый день плаваем в озере.

Эйприл закатила глаза:

– Они плавают в озере! Никаких чар и проклятий? Вы хоть раз заглянули в теплицу? – Сестры лишь молча смотрели на нее, и она разозлилась уже всерьез. – Как все запущено. Вы только зря тратите время. Изабель может столькому вас научить, а вы упускаете такой шанс. Как неразумные дети.

– Мы не дети. – Френни выпрямилась в полный рост. Лампа на тумбочке у ее кровати задребезжала и сдвинулась к самому краю. С ее ростом в шесть футов, с огненно-рыжими волосами, закудрявившимися от ярости, она казалась настолько внушительной, что даже Эйприл пошла на попятный.

– Без обид, – примирительно проговорила она. – Просто я говорю все как есть.

Она зажгла ароматную шалфейную свечу и принялась перекладывать свои вещи на кресло: чулки, бюстгальтеры и купленную в Лондоне одежду из молодежной коллекции Мэри Куант. Джет взяла одну блузку, очень красивую, и стала рассматривать ее так, словно это было сокровище.

– Вы же знаете о проклятии рода Оуэнсов? – спросила Эйприл, усевшись на кровать. Хорек забрался к ней на колени и тут же уснул.

– Проклятие? Звучит угрожающе, – встревожилась Джет.

– Джет, не надо верить всему, что она говорит, – предостерегла ее Френни. Она не рассказывала Джет о дневнике Марии, чтобы не огорчать свою чувствительную сестру.

– Наверняка знаете, – продолжала Эйприл. – Нам нужно поостеречься, чтобы не сломать жизнь ни себе, ни кому-то другому. Причем другому будет гораздо хуже. Так было всегда, поэтому мой вам совет: не влюбляйтесь. Не надо.

Она гладила спящего хорька, которого называла своим фамильяром[2], подразумевая, что он больше друг, чем питомец. Такое бывает, когда два существа разных видов притягиваются друг к другу и между ними возникает такая близость, что они могут читать мысли друг друга.

– Он знает, о чем вы думаете, – сказала она.

– Это вряд ли, – ответила Френни. – Не существует научного доказательства, что такое возможно.

– Он только что мне сообщил, что ты притворяешься бесчувственной и холодной, но ты гораздо сердечнее, чем хочешь казаться. И я с ним согласна.

– Вы оба не правы. – Френни сердито поджала губы, хотя ее не покидало тревожное ощущение, что она так или иначе выдала себя представителю семейства куньих.

– Как бы там ни было, мои родители хотят убить Генри, – буднично проговорила Эйприл. Хорек был на удивление смирным, с яркими, немигающими глазами, напоминающими глаза хозяйки. – Они говорят, что у нас нездоровые отношения. Если они это сделают, я никогда их не прощу. И буду мстить как смогу. Мне кажется, вы поступите так же, когда будет нужно. Наши родители только и думают, как бы им посадить нас под замок на всю жизнь. Они всегда против нас, не забывайте об этом. И никому не доверяйте.

– Вообще никому? – сникла Джет.

Эйприл смотрела на своих наивных кузин и качала головой. Они совершенно ничего не знают!

– Многие люди желают нам зла. И особенно в этом городе. Так повелось еще с семнадцатого века. – Эйприл прилегла на кровать, вытянув ноги. – Мне надо спать на кровати. Больная спина. Травма в балетной школе. Вы сами решите, кто из вас будет спать на полу, – распорядилась она по праву человека, гостившего здесь прошлым летом. – И мне нужно больше подушек.

Сестры быстро переглянулись. Если не дать отпор сразу, эта Эйприл так и будет ими помыкать. Они извинились и пошли прямиком к тете Изабель. У них есть предложение. Может быть, Эйприл будет удобнее расположиться внизу, в гостевой комнате? Там гораздо просторнее, объяснили они, к тому же Эйприл их предупредила, что она жутко храпит, так что ей лучше спать в отдельной комнате, а не с ними на чердаке. И еще у них, кажется, аллергия на хорька.

Когда они сообщили Эйприл, что у нее будет отдельная комната, той хватило выдержки сказать им спасибо.

– Реверсивная психология, – усмехнулась она. – Я как раз и хотела отдельную комнату. Больше личного пространства.

Френни прищурилась.

– На нас не действует реверсивная психология. Мы знаем, что это такое. Наш папа – психиатр.

– Сколько я повидала психологов и психиатров, вам в жизни столько не встретить, – сообщила им Эйприл. – Говоришь им, что мучаешься бессонницей или что мама с папой тебя не понимают, и они тебе выпишут любые пилюльки, какие захочешь.

Винсент услышал голоса и поднялся на чердак.

– Так-так, – сказала Эйприл, когда он встал в дверях. – Кто это у нас такой красавчик.

Это был не вопрос, и ответа никто не ждал. Винсент пожал плечами, но не стал возражать.

– Мужчина из рода Оуэнсов наделен силой большей, чем сила седьмого сына седьмого сына. Наверняка ты колдун.

– Э… спасибо, – сказал Винсент, польщенный ее вниманием.

– Да какой он мужчина? – фыркнула Френни. – Ему только четырнадцать. И если он изучает магию по книжке, это еще не значит, что он колдун.

Эйприл задумчиво посмотрела на Френни. Возможно, она встретила свою ровню, хотя, наверное, нет. Несмотря на суровую внешность, Френни была на удивление наивной.

Джет и Винсент все-таки не устояли перед ярким, дерзким обаянием своей старшей кузины и жадно слушали ее наставления. Она рассказала, как незаметно ускользнуть из дома – вылезти в окно и спуститься по водосточной трубе, – и предупредила, что в ящиках комодов и под кроватями прячутся мыши.

– И аккуратнее с пчелиным ульем, – сказала она. – У них такой сладкий мед, что стоит только его отведать, сразу захочется заняться сексом.

Джет с Френни смущенно переглянулись, а Винсент ухмыльнулся и спросил:

– Откуда ты знаешь?

Эйприл одарила его усталым, пресыщенным взглядом.

– Я пробовала, – сказала она.

– Секс или мед? – поддразнил ее Винсент.

– А ты как думаешь? – Эйприл смотрела на него так пристально, что он смутился и пожал плечами. Этот раунд остался за ней. – Вы же должны понимать, что мы не такие, как все обычные люди. – Ответом было глухое молчание, и Эйприл поняла, что смогла захватить их внимание. – Слушайте, вы такие наивные, это что-то. Откуда, вы думаете, у вас эти способности? Мы потомственные волшебники. Магия у нас в крови. Это значит, что мы ничего не решаем. Она просто есть. Генетический фактор. Как голубые глаза или рыжие волосы. Этим и определяется, кто вы такие.

– Не надо мне говорить, кто я, – разозлилась Френни.

– Можете спорить сколько угодно, – сказал Винсент. – Мне все равно, откуда взялась эта магия. Главное, что она во мне есть. Пока вы выясняете, что и как, я буду жить своей жизнью, а колдун, не колдун, это дело десятое.

Он спустился по узенькой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Вышел из дома через заднюю дверь, захлопнув ее за собой. Им было слышно, как его ботинки стучат по ступенькам крыльца. Встав у окна, девушки наблюдали, как Винсент шагает по улице Магнолий.

– Пошел искать неприятности на свою голову, – весело проговорила Эйприл.

– Откуда ты знаешь? – спросила Джет.

Эйприл усмехнулась, и в этой усмешке их семейное сходство проявилось особенно сильно.

– Мне с ним по пути.