Штормовое предупреждение

Варосян протягивает мне большой поднос и улыбается, обнажая все свои тридцать два ровных, как фортепьянные клавиши, зуба. Я встаю, принимаю поднос и не знаю, что делать дальше. Я смотрю на поднос. На нем рядами лежат нанизанные на деревянные палочки шашлыки. Неужели это все мне? Для чего-то начинаю считать палочки. Наконец догадываюсь, что одному мне всего не осилить, и ставлю поднос на середину стола.

Все ждут, когда я начну есть. Я протягиваю руку и осторожно беру одну из палочек. Вслед за мной приступают к еде и остальные. Командир расспрашивает меня о детдомовской жизни. Отвечаю односложно, мне как-то неловко разговаривать с командиром сидя, все время подмывает встать.

Напротив стоит Варосян и смотрит на меня с уважением и готовностью. На полусогнутой руке у него перекинута салфетка, она еще больше подчеркивает готовность Варосяна немедленно откликнуться на любое требование.

Инженер-капитан-лейтенант Васильев заводит с Варосяном разговор:

- Если вы и впредь будете кормить нас такими огнедышащими блюдами, мне придется вдвое увеличить запасы пресной воды.

Круглое лоснящееся лицо Варосяна сияет от удовольствия. Он понимает, что механик не просто шутит, а иносказательно хвалит его за кулинарные способности.

- Иначе у бачков с питьевой водой круглосуточно будет стоять очередь, - продолжает Васильев, - и лодка из боевого корабля превратится в толкучку, в базар. Что тогда будете делать?

Варосян задумывается. Потом вскидывает голову и, сверкнув озорным взглядом, бодро докладывает:

- А я тогда, товарищ капитан-лейтенант, на этом базаре лавровым листом торговать буду!

Стол вздрагивает от дружного хохота. Мне нравится находчивость кока, я тоже смеюсь.

Когда возвращаюсь в центральный пост, Сема сует мне лист бумаги. Разворачиваю его. Так и есть - стихи. Называются они «Служил на подлодке матрос». Под заголовком, чуть сбоку выведено: «Посвящается моему другу Васе Богатыреву». Смотрю на Сему. Вижу, как он краснеет. Начинаю читать. Стихотворение мне нравится.

Однако дочитать до конца не успеваю. Акустик докладывает:

- Цель, правый борт - двадцать…

И тотчас же по отсекам рассыпается сигнал тревоги.

- Боевая тревога! Торпедная атака!

Я чувствую, как во мне опять все напрягается. Но руки спокойны. Это - главное. Сейчас я должен вести лодку как по лезвию ножа, особенно на боевом курсе. Слух привычно отметает все посторонние звуки и ловит только чуть хрипловатый голос командира:

- Пли!

Лодка вздрагивает. Я отворачиваю на курс отхода. Становится тихо, слышу даже, как стучит собственное сердце. Я знаю, почему оно так стучит. Ведь ему сегодня тоже двадцать лет, и оно, наверное, тоже очень хочет, чтобы торпеды прошли точно под целью.

Начинает стучать в висках. Пульс отстукивает время. Минуты или секунды? Мне кажется - часы.

- Торпеды прошли под целью!-кричит акустик.

Я оглядываюсь, вижу его сияющую физиономию, и мне хочется его расцеловать. Смотрю на главного старшину Проценко, на лейтенанта Мельникова, ловлю добрый блеск усталых глаз командира лодки, и мне кажется, что всех этих людей я знаю очень-очень давно. Я не вижу тех, кто находится сейчас в других отсеках, но уверен, что и они сейчас ликуют. Может быть, они не знают, что во время атаки на руле стоял я, забыли о том, что у меня сегодня день рождения. Но мне ничуть не обидно. Честное слово!

ДРУЗЬЯ

Раздетые по пояс и разморенные солнцем, мы после обеда сидим на палубе и только изредка лениво перебрасываемся замечаниями да прислушиваемся к разговору двух друзей - матросов Михаила Топоркова и Керима Сатырбаева.

Вчера на политзанятиях обычно отмалчивавшийся Керим, чувствительно подталкиваемый в бок кулаком Топоркова, поднял руку. Но, выйдя к карте, он смущенно потоптался около нее, безнадежно махнул рукой и, метнув на Топоркова свирепый взгляд, сконфуженно побрел на свое место. После занятий он подошел к старшине и попросил вычеркнуть свою фамилию из списков увольняющихся в город. Топорков, не упускавший случая побывать на берегу, на этот раз тоже не пошел в увольнение - то ли потому, что чувствовал и свою вину, то ли просто из солидарности. Сейчас он укоризненно вздыхал:

.- Как же так, Керим, а? Ведь и готовились вместе, знаю, что можешь, а ты… сдрейфил. Малодушие, да и только. Неужели ты так ничего и не знаешь про семилетку?

- Э, друг, не так говоришь. Веришь, сердце понимает, а язык сказать не умеет!

- Сердце - оно, конечно, штука важная. Можно сказать, самая важная деталь в человеке. Ну, а язык-то тебе для чего дан?

Керим сердится. В его круглых, маленьких и острых глазах вспыхивают огоньки, на лице выступают крупные капли пота.

- Язык! Разный язык бывает. Умный язык бывает - сам песни складывает. Лист на ветру тоже говорит. Не свое говорит, а что ему ветер подскажет. Это - глупый язык.

- Эх ты, пустыня каракумская! Скажет тоже! Да слышал ли ты, как лес разговаривает? Там, брат, каждый листок свое тебе шепчет. Бывало, заберешься в самую гущу леса, сядешь под березу и слушаешь, слушаешь. Листочки шепчут и шепчут, а думы так и цепляются одна за другую. Хорошо!

Топорков поворачивается на бок и задумчиво глядит вдаль, вспоминая родные леса. Керим тоже смотрит на море и тоже, наверное, вспоминает.

Хорошей дружбе всегда радуешься и немного завидуешь. Без нее жизнь пуста и неуютна, как сидящее на мели судно, покинутое командой и обросшее ракушками. И, пожалуй, никто не умеет ценить дружбу так, как моряки.

Когда недоверчивый и вспыльчивый Сатырбаев пришел на катер, никто не предполагал, что он может завоевать расположение именно Топоркова - первого на катере балагура и насмешника, острого, а подчас и ядовитого на язык. Топорков обставлял шутки тонко, с расчетом на внезапность, и, если они удавались, сам хохотал долго и заразительно. Оплошавший вначале обычно обижался, но уже через минуту добродушно смеялся над промахом другого. Керим так не умел. Попав «на удочку», он злился, уходил куда-нибудь и долго ни с кем не разговаривал.

Старшина, заметивший это, сделал Топоркову внушение:

- Зря вы обижаете человека. Худого он вам ничего не сделал. От коллектива отпугнете матроса. Не понимает он шуток, ну и оставьте его. Вы бы лучше помогли ему, например, в политической учебе.

Топорков обещал, но пока обдумывал, как лучше подойти к матросу - предложить помощь, не ущемляя его гордого самолюбия.

Вскоре после разговора со старшиной Топорков сидел в моторном отсеке, перебирал карбюратор и не заметил, как в отсек спустился Сатырбаев. Он долго молча наблюдал за мотористом. Но вот Топорков увидел молодого комендора:

- Тебе чего?

- Сюда пришел. Первый смеешься - первый учить будешь.

- А… Ну, коли обидел, извини. Учить мне, конечно, нечему тебя, а вот помочь - пожалуйста. Чем богаты, тем и рады. Давай присаживайся, посидим рядком да поговорим ладком. Обсудим.

Но Керим не хотел обсуждать.

- Сказывай, что это?

- Карбюратор. Он рабочую смесь для цилиндров готовит. Постой, а зачем тебе?

- Знать хочу. Все знать хочу. Почему такая маленькая машина весь катер везет, много тонн везет?

- «Везет»! Телегу возят, тебя ишак по степи возил. А катер ходит. Понял? Ну вот опять ты! Эх и горяч: плюнь - и зашипишь. Ладно, больше не буду… Так говоришь, знать все хочешь? Это неплохо. Да ведь видишь, какое дело: у тебя своя специальность определена, вот ее и надо бы сперва изучить как следует.

- Что специальность? Одна пушка. Маленькая пушка, почти пулемет. Части знаем, разбирать, собирать умеем. Стрелял. Командир сказал: «Хорошо Сатырбаев стрелял, молодец Сатырбаев!»

- Эх, Керим, Керим! На катере без году неделя, а уже хвастаться? Нехорошо, дружище!

- Значит, не веришь?

- Нет, почему же? Верю. Из тебя может толковый матрос получиться, только вот эту глупость надо выжить из себя.

- Зачем говоришь «глупость»? Керим себя знает, он еще тебе себя покажет, всем покажет! - Сатырбаев вскочил и пошел к трапу.

- Погоди, а как же…

Но Керима и след простыл.

- Вот чудак! Ничего, перекипит, успокоится.

Топорков ждал, что Керим остынет и снова придет, но того не было. А на другой день вышли в море.

Катер шел полным ходом. За кормой весело кипела вода, а от бортов, точно гигантские усы, расходились две большие волны. Ровно гудели моторы, монотонно и назойливо свистел ветер. Море напоминало Кериму степь, хотя воздух и небо были другими. Там воздух сухой и колючий, обжигает горло, а здесь - густо напоенный запахом моря, прохладный й приятный. Небо там светлее и выше, а здесь оно как бы сливалось с морем, иногда казалось, что катер идет прямо по воздуху.

Пристально вглядываясь в четкую черту горизонта в своем секторе наблюдения, Керим старался представить, какой эффект он произведет на земляков, когда приедет в отпуск. Все будут говорить: «Ах, какой Керим! Герой

Керим!» Он будет всем нравиться, особенно девушкам, и особенно одной…

Сигнал боевой тревоги оборвал его мысли. С мостика одна за другой разносились команды:

- Орудие зарядить!

Керим одним движением открыл кранец, выхватил оттуда магазин и вставил его в гнездо.

- По щиту…

Секунды напряженного ожидания.

- Огонь!

Сердито зарычали пулеметы, словно молнии, засверкали трассы.

Пушка молчала. Керим торопливо закидывал взводной рычаг, растерянно и виновато глядя на своего командира старшину первой статьи Видунова…

Когда вернулись в базу, Керим привел свое заведование в порядок, но в кубрик не спустился: было стыдно. Привалившись к рубке, он сидел и ждал, когда его позовет для разговора старшина, а то и сам командир катера.

Неожиданно он услышал их голоса.

- Так в чем же дело?-спрашивал командир.

- Сатырбаев вместо боевого учебный магазин поставил.

- Это я понял. А вот почему? Ведь не мог же он перепутать даже второпях!

- Не должен бы.

- В том-то и дело, что он не просто перепутал. Мы часто говорим: избегать условностей, проводить тренировки в обстановке, приближенной к боевой. Говорим много, а делаем, видимо, еще мало. И даже не столько мало, сколько непродуманно. Сатырбаев хорошо понимает, что, случись такое с ним в боевой обстановке, его оплошность дорого бы обошлась всему экипажу. Но он был уверен, что все это еще «не настоящее», что, мол, в настоящем бою он сумеет себя показать. Он полагал, что эта тревога - просто очередная тренировка и ограничится она только наводкой, как делали мы сегодня уже дважды…

Керим сразу понял, что сделал ошибку непростительную, но считал ее чисто случайной. А теперь выходило - не так это. Командир сумел увидеть то, о чем сам он, Сатырбаев, и не подозревал. Верно, что были мысли и насчет «не настоящего», он и правда думал, что опять будет только наводка.

После ужина Керим подошел к Михаилу. Спросил:

- Смеешься?

- Нет. Обидно только, за тебя обидно. Не везет тебе, Керим.

- Э, не так говоришь. «Хвастаешь, Керим, а не умеешь ничего», - вот как говорить надо.

- Ну, что ж,, пусть будет так. Так даже лучше.

- Скажи, что делать надо?

- Исправлять ошибку.

- Не то говоришь. Как в глаза людям глядеть?

С этого дня Керима особенно потянуло к Михаилу* Тот хоть и безжалостно ругал его, часто говорил ему неприятные слова, но Керим чувствовал в них не только справедливость, но и доброжелательность.

Теперь Керим много времени проводил на своем боевом посту. Строгий и скупой на похвалу старшина первой статьи Видунов стал еще требовательнее. Но даже он был доволен молодым комендором. Очередные стрельбы Сатырбаев выполнил отлично, пушку содержит в образцовом порядке, стал скромнее. Поэтому, когда командир катера спросил о Сатырбаеве, старшина ответил:

- Старается. Поощрить думаю, да вот хотел посоветоваться с вами, не рано ли?

- А вы не бойтесь. Если заслуживает - поощряйте.

- Одно мне не нравится: моторы он для чего-то с Топорковым изучать начал.

- А по-моему, это тоже хорошо. Взаимозаменяемость необходима в бою.

Старшина вежливо напомнил:

- По расписанию Сатырбаев не моториста заменять должен.

- Правильно. Но в бою расписание часто меняется. Нехватка моториста - это потеря хода, а потеря хода в бою - это гибель.

Довод был сильный, но и он еще не совсем убедил старшину. Конечно, Сатырбаев может изучить и вторую специальность без ущерба для первой. Только непорядок, когда человек гоняется за профессиями. По глубокому убеждению старшины у всякого к одному делу должно призвание быть. И пусть он любит это дело, отдает ему всего себя без остатка, а не раздваивается. Именно таким было отношение самого старшины к службе, в этом была его правда жизни. Но и в словах командира он тоже чувствовал правду, хотя еще и не понимал ее, не умел соединить со своей.

Однако происшедший вскоре случай заставил старшину окончательно убедиться в правоте слов командира.

Шторм застал наши торпедные катера в море. Мы не успели дотянуть до базы. Командир дивизиона решил зайти в ближайшую бухту.

Бухта, надо заметить, никудышная. Большие корабли в нее не заходят - мелко. Причал там, правда, хоть старенький, но есть. Пришвартовались мы к нему, наш катер у самого края стал. Ждем. Сутки ждем, вторые пошли. Погода не утихает, а еще больше лютует. Волна так прямо через причал и хлещет. Катера, понятно, бьет. Кранцы плетеные изжевало, а на одних резиновых из положения не выйдешь. Плести новые - не успеешь.

Командир дивизиона приказал рубить тальник, связывать его снопами и использовать вместо кранцев. С каждого катера отрядили людей. Пошли и от нас несколько человек на берег.

Надо же было случиться, что именно в этот момент катер оторвало. Волна ударила с такой силой, что бревно, за которое был заведен носовой швартов, вырвало, а кормовой и дополнительные концы точно бритвой перерезало.

Когда командир поднялся на мостик, катер уже отнесло от причала. Оттуда еще раз попытались подать бросательный, но безуспешно. Катер несло на камни.

По сигналу боевой тревоги матросы разбежались по своим местам. Видунов доложил командиру: