Помоги проекту - поделись книгой:
- Измучился, бедный. - Семен осторожно погладил мальчика по голове. - Напуганный, видно. Ишь жмется. Ласковый.
- Мать вот узнает, приласкает по голому месту, - заворчал вечно чем-то недовольный Тихонов. - Война, а они тут бегают…
- Мамку немцы повесили, - сказал мальчик и снова заплакал.
Тихонов кашлянул - ему стало неловко. Все долго молчали.
Немецкая батарея прекратила огонь, и в наступившей тишине звонче залепетал ручей, громче стали всхлипывания мальчика.
- Сирота, стало быть, - грустно подытожил Семен и спросил: - Что делать-то будем, товарищ лейтенант?
- Пусть пока сидит здесь, а на обратном пути возьмем с собой. Куда же его денешь?
- Дяденька, я не останусь! Можно мне с вами?
В голосе мальчика звучало такое отчаяние, в робком взгляде было столько мольбы, что лейтенант почувствовал, как к горлу подкатывает тугой ком.
- Ладно, - выдавил он и отвернулся. Потом решительно бросил: -Пошли!
Теперь Дроздов и Тихонов ползли впереди, а Семен с мальчиком - за ними. Мальчик быстро устал. Семен, сделав небольшую остановку, заботливо наставлял:
- Ты не шибко пригинайся, и так не видно в траве-то. Ты на локтях да на коленках старайся, так способней.
Наконец они доползли до вершины кургана. С нее хорошо был виден лежавший в километре лесок, за которым укрывалась немецкая батарея. С другой стороны к лесу жалась небольшая деревенька. От нее осталось всего четыре избы. Проходившую когда-то по опушке леса улицу обозначал сейчас лишь нестройный ряд печных труб, могильными крестами торчавших над горками закопченных фундаментов.
- Это наша Васильевка, - грустно пояснил мальчик.
Пока Тихонов развертывал станцию и налаживал связь
с эсминцем, а лейтенант производил расчеты, Семен открыл банку консервов и пригласил мальчика:
- На-ка, перекуси. Как тебя звать-то?
- Федькой. Васильев - фамилия. У нас в деревне все были Васильевы, поэтому она так и называлась.
- Ну, а я, стало быть, Семен Никифоров. Тебе сколько годов-то?
- Двенадцать.
- А на вид - не дашь. Отощал ты, брат. Ну, ничего, вот придем на корабль - откормишься. У нас еда первоклассная. По военным временам, конечно.
Тихонов доложил, что связь с эсминцем есть. Дроздов начал передавать исходные данные для стрельбы.
Первый залп лег с недолетом и с небольшим выносом по целику. Но уже вторым залпом немецкая батарея была накрыта, и началось поражение на одном прицеле. Над лесом теперь непрерывно стоял столб огня и дыма. В стереотрубу было видно, как взлетают вверх обломки деревьев и тяжелые комья земли. Один раз высоко в небо взметнулось колесо…
- Никифоров! - окликнул Семена лейтенант. - Забирай-ка мальчишку и иди к катеру, а то немцы начнут искать нас и могут сюда нагрянуть. Видишь, зашевелились?
Действительно, в немецких траншеях, лежавших перед деревней, задвигались маленькие черные фигурки, откуда-то справа начал бить миномет. Правда, мины рвались пока на вершине соседнего кургана, но немцы могли перенести огонь и сюда или выслать наряды для прочесывания всех сколько-нибудь заметных высот.
Семен с Федькой поползли к морю.
Еще восемь суток эсминец не заходил в базу, охотясь за вражескими транспортами. За это время Федька вполне освоился с корабельной жизнью. Жил он в кубрике, вместе с Семеном. В тот же день, когда Федьку привели на корабль, Семен вынул из рундука припасенную перед самой войной для увольнения в запас форму первого срока и отнес ее корабельному портному. А уже на другой день Федька переоделся в ладно подогнанную форменку, флотские брюки и маленькую бескозырку с лентой. В новенькой морской форме он чувствовал себя несколько стесненно, но глаза его загорались гордой радостью, когда он видел себя в висевшем на переборке зеркале.
Матросы по очереди приглашали Федьку в кубрики. Он снова и снова рассказывал о том, как в деревню нагрянули немцы, как немецкий офицер приказал семьи коммунистов и красных командиров повесить на воротах их домов и поджечь дома; о том, как ему, Федьке, удалось спрятаться в погребе и потом убежать из горящей деревни. Суровели лица людей, слушавших мальчика, крепко сжимались кулаки, так что на загрубевших ладонях проступала из-под ногтей кровь. Матросы долго сидели молча, пожирая пространство жесткими ненавидящими взглядами. Потом как-то все встряхивались, наперебой угощая Федьку то куском сахару, то невесть откуда взявшейся шоколадкой. Те, кому нечем было одарить мальчика, осторожно поглаживали его по голове и утешали неожиданно охрипшими голосами:
- Ничего, брат. Держись!
И Федька держался. Он больше не плакал. Даже жестокие воспоминания о трагических событиях в деревне не могли выдавить у него слез. И не потому, что поутихла боль, а потому, что он, собрав все свои душевные силы, сумел запрятать ее внутрь. И, может быть, именно оттого, что
Федька боялся, как бы эта боль не вырвалась наружу, он стал сосредоточенным и суровым, сразу как-то повзрослел. Только к Семену он относился с той сдержанной лаской, которая присуща подросткам.
От Семена он почти не отходил. Если Семен заступал на вахту, Федька тоже надевал старый Семенов бушлат, карабкался на сигнальный мостик и не сходил оттуда до тех пор, пока не сменялась вахта, В свободные минуты Семен начал потихоньку обучать Федьку сигнальному делу. Федька обладал той неуемной любознательностью, которая отличает деревенских мальчишек, и проявил незаурядную настойчивость в изучении флажного семафора. Он с увлечением читал книги свода сигналов, отыскивал в них пояснения тех или иных сочетаний, и все они казались ему очень значительными. Занятия отвлекали его от навалившегося на него горя, он иногда совсем забывался, бойко помахивал флажками и весело спрашивал:
- Как получается, дядя Семен?
Движения у него были еще неловкими, буквы обозначались нечетко, но Семен хвалил:
- Здорово! Ты, брат, скоро форменным сигнальщиком станешь.
И Федька радостно смеялся, голосок у него становился звонким и переливчатым, как колокольчик.
Семен тоже смеялся счастливым раскатистым баском. «Ишь ведь, радуется. Как воробей солнышку»,- думал он, ласково глядя на Федьку. Но лицо Семена тут же омрачалось, когда он вспоминал, что после того как корабль вернется в базу, им придется расстаться. В тот день, когда он привез Федьку на корабль, командир сказал:
- Пусть пока у нас побудет, а вернемся в базу - отправим в тыл. Учиться парню надо.
«Да, надо учиться,- мысленно соглашался с командиром Семен.- И опять же война. Незачем мальцу тут быть». Но расставаться все-таки не хотелось, привязался
Семен к мальчишке, прикипела душа к этому обездоленному созданию, напоминающему Семену о своей деревне, О своем тоже нелегком сиротском детстве. И чем ближе подходил корабль к базе, тем тоскливее становилось Семену.
Когда до базы оставалось всего несколько миль, Семен поднялся на мостик и, потоптавшись у трапа, решительно шагнул к командиру.
- Разрешите обратиться, товарищ капитан третьего ранга?
Командир обернулся. У него было осунувшееся лицо, воспаленные от бессонницы глаза, потрескавшиеся на ветру губы.
- Что у вас, Никифоров? - устало спросил он.
- Насчет мальчонки разрешите доложить. Шибко способный к сигнальному делу парнишка.
- Ну и что же?
- Просьба есть всей команды: нельзя ли его юнгой на корабле оставить?
- Не положено, Никифоров. Тут война. Надо его в тыл отправить.
- Не хочет он. Да и к кому его отправишь? Сирота.
- Поедет в детдом. Учиться мальчику надо. Кто знает, сколько еще продлится война…
- Так мы его тут учить будем, товарищ командир) Штурман вон наш учителем работал. Согласен обучать мальчонку.
Командир обернулся к стоявшему за пеленгатором штурману. Тот согласно кивнул, хотел что-то сказать, но не успел - с сигнального мостика крикнули:
- Самолеты, правый борт - пятьдесят…
Тревожная трель колоколов громкого боя взметнулась
над кораблем. По палубе рассыпался дробный стук каблуков сотен людей, бегущих из кубриков и кают на свои боевые посты.
Никифоров бросился к трапу и в несколько секунд оказался на сигнальном мостике. Отсюда, сверху, хорошо был виден весь корабль, ощетинившийся стволами пушек и пулеметов. Эсминец увеличил ход и, чуть накренившись на левый борт, разворачивался навстречу самолетам, чтобы уменьшить видимую ширину и снизить вероятность попадания бомб. Семен отыскал взглядом самолеты. Три постепенно увеличивающиеся точки. Они шли прямо на корабль на высоте около тысячи метров.
Загрохотали автоматические пушки,- казалось, кто-то забегал по железной крыше. На пути самолетов встали небольшие, напоминающие куски ваты облачка разрывов. Самолеты, проскочив между ними, приближались.
Горохом рассыпались пулеметные очереди, и почти тотчас же в уши ворвался противный, все нарастающий свист. Семен инстинктивно втянул голову в плечи и ухватился за поручни. Корабль дрогнул, точно испуганный конь, и метнулся в сторону. У левого борта один за другим встали три огромных султана воды. «Мимо!» - облегченно вздохнул Семен, следя за удаляющимися самолетами. И вдруг услышал позади себя крик:
- Смотрите! Смотрите, дядя Семен! Поворачивают!
Самолеты действительно разворачивались для нового захода.
- А ты что тут делаешь? - строго спросил Семен.- А ну, марш в кубрик!
Федька послушно пошел к трапу, но вниз не спустился, увидев, что Семен опять смотрит на самолеты.
Теперь они заходили с кормы и шли на гораздо большей высоте. Корабль готовился к новой схватке, снизу доносились хриплые крики командиров орудий, в динамиках боевой трансляции стоял треск. Снова захлопали пушки, сердито зарычали пулеметы.
Самолеты были уже почти над самым кораблем. Семен видел, как первый самолет свалился в пике и от него от-делилась маленькая черная капля. «Бомба!» - отметил про себя Семен и следил за ней до тех пор, пока она не упала метрах в двухстах за кормой. «Мимо», - опять отметил Семен и снова поднял голову. В это время раздался страшный грохот, что-то сильно толкнуло Семена в плечо и отбросило к другому борту.
…Когда он очнулся, все еще грохотали пушки, где-то в стороне рвались бомбы. Прямо над головой висел бледно-голубой квадрат неба. Самолетов не было видно, только острый наконечник мачты вычерчивал в небе замысловатые кривые. Мачта казалась какой-то голой, чего-то на ней недоставало. И вдруг Семен увидел, что гафель срезан, торчит только маленький, похожий на сломанный сук кусок. Военно-морской флаг с обломком гафеля сбит и висит почти над самой головой, запутавшись в фалах. Вот-вот он сорвется, и его унесет за борт. Семен вздрогнул. Он попытался встать, но плечо резануло острой болью, и Семен со стоном свалился на палубу.
Глухо, точно откуда-то издалека, до него донесся слабый голос:
- Дядя Семен, что с вами?
- Флаг! - прохрипел Семен и опять потерял сознание.
Он очнулся от сильного толчка. Целый каскад брызг посыпался на него сверху. «Должно быть, бомба разорвалась у самого борта,- сообразил Семен. И опять вспомнил: - А флаг?» Он открыл глаза и сразу же увидел его. Сине-белое полотнище трепетало на ветру чуть пониже гафеля. Сначала Семен не понял, на чем оно держится. Потом увидел Федьку. Тот стоял на рее, обвив худыми ручонками мачту, почти сливаясь с ней и прижимаясь к ней так плотно, точно хотел втиснуть в нее свое хрупкое тельце. Правой рукой он цепко ухватился за верхний угол флага, а нижний угол держал в зубах. Видимо, корабль шел полным ходом, и ветер наверху был сильным. Флаг то спокой-но полоскался в прозрачной синеве неба, то туго трепетал на ветру, хлопая Федьку по лицу, по рукам, обвивая его хрупкое тело.
«Сорвется»,- с тревогой подумал Семем. Но вот он увидел, что на помощь Федьке по мачте лезет сигнальщик матрос Гречкин. Семен хотел что-то крикнуть, но тут над ним склонилось широкое корявое лицо корабельного врача и заслонило Федьку и Гречкина. Семен не видел и не чувствовал, как ему бинтовали плечо, как, привязав к носилкам, спускали по трапу вниз. Сознание вернулось к нему уже в кают-компании, превращенной в лазарет, и первым внешним восприятием был тревожный голос Федьки:
- А руку не отрежут?
- Нет,- успокаивающе рокотал басок корабельного врача.- Кость только чуть-чуть задело.
«Должно быть, про меня»,- решил Семен и спросил:- Про чью это вы рану, доктор?
- Вот видишь и заговорил твой дядя Семен! - весело сообщил Федьке доктор и спросил:-Ну, как себя чувствуешь, Никифоров? Болит плечо?
- Есть маленько. До свадьбы заживет. Улетели?
- Улетели, да не все.
- Дядя Семен, одного сбили! Вы бы видели, как он падал! Хвост длиннющий из дыма протянулся,- радостно затараторил Федька.- А потом как в воду шлепнется! Все равно что бомба взорвалась…
«Ишь ведь, чирикает, что тебе воробей»,- ласково отметил Семен и спросил:-Не страшно было на мачте-то?
- Не-е. Я привычный. Мы до войны знаете как по деревьям лазили?..
В кают-компанию вошел командир.
- Ну, как дела, Никифоров? - спросил он.
- Жив, товарищ командир. Так, царапнуло малость.
- Главное, что жив. А четверых - насмерть.
Командир подошел к иллюминатору и долго смотрел задумчивым, грустным взглядом на тяжело вздыхавшее за стеклом море. «Жалеет», - отметил про себя Семен. Он подумал о том, что командиру, наверное, вдвойне тяжелее переживать гибель каждого матроса - ведь помимо обычной человеческой жалости он испытывает еще нечто большее. На нем держится корабельная семья, он - ее глава, он учит и воспитывает матросов, заботится о каждом члене экипажа, как заботится о своих сыновьях отец. Семен не помнил своего убитого кулаками отца, но он, наверное, был таким же вот строгим и заботливым. «Вот и Федька тоже без родителей. Мать повесили, отец, может, тоже убитый. Кто теперь станет мальчонке заместо отца?»
- Как с парнем-то будем? - спросил Семен.
Командир медленно обернулся, встряхнул головой,
словно отгоняя грустные мысли, и, подойдя к Федьке, долго смотрел на него. Федька весь как-то сжался, ожидая решения своей судьбы, и умоляюще смотрел на Семена, словно все зависело именно от него. А Семен таким же умоляющим взглядом смотрел на командира. Наконец тот твердо сказал:
- Пусть остается. Вы слышите, юнга Васильев?
- Так точно!-вытянулся Федька. И его лицо расплылось в счастливой улыбке.
Так и остался Федька на корабле…
Поделиться книгой: