Помоги проекту - поделись книгой:
- Мопассан не мог ответить Маяковскому по причине безвременной кончины после продолжительной и тяжелой болезни, - заметил Юрка.
Он начинал злиться. Он не любил таких разговоров, считал их не мужским занятием. Фофочка раздражал его своей нескрываемой заинтересованностью в этом глупом споре, тем жаром, с которым он возражал ему, и тем откровенным удовольствием, с которым произносил слово "любовь". Юрка всегда считал, что слово это надо произносить очень редко, идет ли речь о женщине, море или Родине. Ему захотелось вдруг побольше обидеть Фофочку, вломить ему, чтобы он разом подавился своей сопливой воркотней: "Я не знал, что такое любовь", "Теперь я узнал, что такое любовь", "У нас большая любовь", "Я чувствую, что наша любовь - настоящая любовь"...
- Вот в старину в Бирме или в Сиаме, точно не помню, - прищурившись, сказал Зыбин,- за измену баб слонами затаптывали, а у нас просто по морде бьют. Вот тебе и одинаково!
- То есть как слонами? - оторопело спросил Фофочка.
- А вот так! - злорадствовал Юрка. - Бешеный элефант топчет прекрасное тело! А ты что забеспокоился? У нас это не привьется. У нас каждый слон на счету, за них валютой плачено! Да и не потянут у нас слоны, умаются! - Он захохотал горловым резким смехом.
- Ты что хочешь сказать? - строго спросил Фофочка.
- Да я так, шутю!
- Люда - честная девушка, - тихо сказал Фофочка.
- Что ты понимаешь под словом "честная"? Не воровка, да? - быстро спросил Зыбин.
- Ну, невинная, - конфузливо потупясь, пояснил Фофочка.
- А для тебя, разумеется, это имеет большое значение?
- А для тебя нет?
- Нет.
- Врешь! Врешь! - Фофочка сел на койке. - Ты в мечтах о своей любви...
- Да при чем здесь мечты? - опять нехорошо захохотал Юрка. - "Мечты"! – Он длинно, замысловато выругался.
- И тебе все равно, любила твоя жена другого мужчину или нет? - кипел Фофочка.
Зыбин не ответил. Он сидел на своей койке, упираясь спиной в переборку и широко расставив руки. Одеяло Хвата нависало над его головой, и Фофочка не видел лица Зыбина. Не видел, как зажмурился Юрка, как разом пропало его недоброе, резкое веселье. Некоторое время он сидел молча, потом заговорил глухо и спокойно:
- Ты, Фофочка, не обижайся, только нам с тобой друг друга не понять... Когда я женился, жена моя не была невинной девушкой... Да и я не мальчик был. Но она для меня честнее всех честных. И нет мне дела, кто там был у нее... И если не то что упрекну, а в мыслях только... подумаю только об этом, какой же я Валерке отец тогда? Пойми ты, если любишь,- так ее же любишь, а не себя...
Фофочка молчал, пораженный не столько словами Зыбина, сколько совершенно незнакомым ему голосом Юрки. Не было в этом голосе обычной для него едкой иронии или равнодушной усталости. Он говорил как-то рассеянно, словно спрашивая о чем-то, словно бы и сомневаясь где-то, но вместе с тем с такой верой в свою правоту, так далеко пуская к себе в сердце, что Фофочка понял: не часто может говорить Зыбин такое.
И за это уже Фофочка был благодарен ему и тронут до щекотки в горле. Ему захотелось как-то показать Зыбину, что он все это понял и оценил. Захотелось обнять, Юрку или пожать ему руку. Сильно. По-мужски. Молча. Он спрыгнул с койки, но Зыбин вдруг резко поднялся, шагнул к двери. Фофочка схватил Юрку за плечо, развернул к себе, глянул прямо в глаза.
- Ты что? - уже обычным своим голосом спросил Зыбин.
- Вернемся домой, - прерывистым от волнения голосом сказал Фофочка, - и все будет хорошо. Я верю: все будет хорошо...
- Ага, - отозвался Юрка. - Полный будет ажур. А слона в зоопарке нанять можно. С деньгами ведь приедем! Хватит на слона! - Он захохотал и шагнул в коридор.
Девятнадцатый день рейса
Это все сказки, что в тропиках жарко: в тропиках мокро, в этом вся штука. Ребята ходили в одних трусах, но пот все разно бесконечными струйками бежал по животу, щекотал спину, и трусы липли к ляжкам.
Стоять на вахте у штурвала в трусах было не положено, и Фофочка жестоко мучился, закисая в рубашке и полотняных брюках. Черный шарик на рукояти штурвала был скользким и гладким на ощупь.
Фофочка первый заметил на непривычно четкой сегодня линии горизонта белую точку какого-то корабля и доложил вахтенному старпому Басову.
Басов взял бинокль и сразу узнал "Есенина". "Есенин" был немецкой постройки и чуть отличался от других больших морозильных траулеров контуром стрел и мостика над слипом. Минут через двадцать показался и "Вяземский".
Капитан Арбузов в радиорубке беседовал по радиотелефону с другими капитанами, договаривался о встрече и в предвкушении этой встречи и выпивки нетерпеливо крутился на винтовом стуле.
Каждый из трех капитанов втайне не хотел принимать гостей, а хотел быть гостем сам. Нет, не жалко ни столичной водки московского розлива, ни созвездий армянского коньяка, "и икры астраханской и прочих яств капитанского резерва, а просто каждому из них хотелось глянуть в новые человеческие лица, побывать в другом, пусть очень похожем мире, но все-таки другом. Наконец договорились съехаться в 13.00 на "Вяземский" к Кисловскому.
К полудню суда подошли совсем близко друг к другу, так что уже можно было различить на носу и верхней палубе отдельные фигурки. Все, даже ребята из машины, высыпали на палубу, махали руками, просто глазели, критиковали облезлую краску на носу "Есенина", грязные подтеки на корме "Вяземского", искали, к чему бы еще придраться, и, не находя, посмеивались над собой и своим "пароходом", тоже уже далеко не парадного вида. За долгие дни плавания они повидали немало разных посудин: турецкие буксиры под Стамбулом, заросшие жирной грязью под самый клотик, длинные гладкие танкеры фирмы "Шелл" с эмблемой-ракушкой на трубе, новенькие американские лесовозы, нахально плавающие под флагом Либерии, серые, юркие, как мыши, тунцеловы японцев и даже сияющий, белый итальянский лайнер, похожий на самолет своими изысканно современными линиями.
Но тут были свои. Свои. С серпом и молотом на трубе. Это большое дело - в Гвинейском заливе, в 200 милях от экватора, встретить своих. Это – очень большое дело...
За разговорами на палубе никто и не заметил, как быстро надвинулись с юга и повисли низко над мачтами плотные, крутые тучи. Вернее, была одна туча, лишь условно делимая страшными переливами сиреневых тонов. Мертвый штиль пал на море, вода сразу стала непрозрачной и казалась на вид липкой, как нефть. Ливень без разгона ударил сразу в полную силу. Океан вскипел миллиардами белых воронок, зашипел, но в следующее мгновение грохот воды, бьющей в траулер, уже заглушил и это шипение, и радиоголос четвертого штурмана, приказывающий задраить иллюминаторы, и все другие звуки.
Над океаном почти во всю его ширь бились молнии. Стена воды в несколько километров толщиной едва пробивалась их светом, ветвистые стволы молний размывались, лохматились и прыгали, преломляясь в неразделимых струях ливня. Гром был где-то далеко. Он глухо бродил по горизонту, казалось, там, на границе неба и океана, по бесконечной чугунной плите, катают огромный чугунный шар.
Капитан Арбузов не успел еще разозлиться на ливень, который задерживал его отъезд, как все разом кончилось: тучи передвинулись с невероятной скоростью, разом пропали, в тот же миг распогодилось. В нашей северной жизни так не бывает никогда.
Выглянуло солнце. Было видно, как над заблестевшими после ливня траулерами потянулись с мокрых потемневших палуб легкие и нежные, как дымок костра, струйки пара.
Отдали команду спускать шлюпку по правому борту, палубная команда засуетилась, забегала. Шлюпка идти не хотела, припадала на корму; блоки, тронутые солью, визжали на разные голоса. Потом шлюпка все-таки пошла, но пошла рывками и опять как-то наперекосяк. Вахтенный штурман кричал и матерился с мостика.
Капитан Арбузов побрился, принял душ, набрав в ладонь одеколона, яростно похлопал себя по шее и щекам, начал одеваться, косясь в зеркало. В зеркале смотрел на него курносый молодой мужик, с курчавой, изрядно, правда, заросшей головой, в свежей белой рубашке апаш и светло-серых, хорошо отутюженных брюках. Он подмигнул ему, взял со столика заботливо завернутый и перевязанный кладовщиком Казаевым пакет с "гостинцем" - две бутылки "Юбилейного", банка черной икры, замороженный лангуст (для такого случая и припасал капитан лангуста) - и вышел из каюты.
Вахтенный дал команду гребцам занять свои места. Потом спустили в шлюпку жестянки с кинофильмами "на обмен". Тут подошел и капитан, такой светленький и чистенький, что казалось, он попал сюда случайно. Капитан окликнул боцмана, сидящего в шлюпке на корме за рулевого, показал ему пакет, потом погрозил кулаком, поясняя меру ответственности за его сохранность. Боцман понимающе закивал, преданно заулыбался и даже путано перекрестился, заверяя, что меру эту он осознал. Арбузов аккуратно бросил пакет прямо на протянутые руки боцмана, спустился сам, осторожно, стараясь не испачкаться о деготь уключин, влез в шлюпку, и только тут обнаружилось, что одного гребца не хватает.
- Хороши у тебя порядки, - не без иронии заметил капитан боцману.
- Кого нет?! - гаркнул боцман, уже сообразив, что нет Зыбина. - Зыбина нет! - Он взглянул наверх, увидел торчащую над фальшбортом голову Сережки Голубя и скомандовал: - Голубь, в шлюпку!
Сережка спустился мигом, и они отчалили. Пару раз ударили веслами невпопад, а Сережка, который и не помнил, когда в последний раз держал в руке весло, от возбуждения и желания показать свое умение сразу "схватил леща", обдав брюки капитана мелкими брызгами.
- Но...о! - строго закричал Арбузов.
Дальше приноровились, пошли как будто ладно, разгонисто. "Не умеют грести,- подумал весело капитан.- Я лучше их гребу..."
Капитану Арбузову было тридцать два года. Парень он был неглупый и знающий, но, кроме того, еще и везучий: дважды попадал он в кампанию "по выдвижению молодежи на руководящие посты".
Была в нем цепкая русская хватка и трезвая ясность, чуждая нерешительности и всяческому мелкому самокопанию. "Поставили капитаном - буду капитаном. Ошибусь - поправлюсь. Не поправлюсь - другие поправят. Выгонят - поделом значит, дурак". Он рассуждал, как рубил топором. Кстати, он любил колоть дрова. При этом громко ухал и крякал. Еще любил играть в городки. Шумно, фыркая и обливая все вокруг, мылся. Охотник был не только выпить, но и поесть, а выпив и поев, танцевать. Спал без снов. Жена Галя родила ему двух сыновей. Он любил кидать их к потолку, хохотал и визжал вместе с ними. Он вообще любил шум. Приемник ставил на полную громкость, так, что все грохотало вокруг. Любил слушать песни советских композиторов и американский джаз с длинными сухими брэками. Двенадцать раз смотрел фильм "Волга-Волга". Его любимым писателем был Зощенко.
Шлюпка шла быстро, но Арбузову казалось, что не очень, потому что "Вяземский", такой близкий, когда он смотрел на него с мостика, приближался медленно. Плавная, совсем почти неприметная волна то легко и мягко поднимала шлюпку, то опускала, словно стараясь спрятать от множества глаз, устремленных на нее. Вскоре Арбузов заметил, как от борта "Есенина" тоже отвалила шлюпка, и, придирчиво косясь, отметил., что его ребята гребут не хуже, чем "есенинцы".
Через четверть часа Арбузов и капитан "Есенина" Иванов уже сидели в идеально прибранной, до блеска надраенной каюте Константина Кирилловича Кисловского - ККК - так называли все знаменитого капитана БМРТ "Вяземский". Стол под ломкой, сахарно искрившейся от крахмала скатертью был тесно уставлен закуской и напитками. "Молодец ККК, - подумал Арбузов, - умеет дело поставить..."
Говорили, разумеется, о рыбе. Кисловский, большой, тучный, с седеющей красивой головой, развалясь в кресле, ругал все и всех: ученых-ихтиологов, погоду, совнархоз, Госплан. Арбузов поддакивал. Иванов слушал молча.
- Я рыбу знаю, - громко говорил Кисловский. - Когда я на рыбе, мне фишлупа не нужна. Я ее и без фишлупы вижу. А тут нет ни черта, и ты,- он ткнул пальцем в грудь Арбузова,- ты зря сюда пришел. Бежать надо отсюда. Бежать к чертовой матери! Или назад беги, за Зеленый мыс, под Дакар, или на юг беги, к Кейптауну. Я на юг пойду. А в общем, как ни кинь, всюду клин.
- Это точно, - сказал Арбузов.
Начали обсуждать план, как искать сардину, прикидывать сроки переходов.
- Ну, ладно, - махнул рукой Кисловский, - хватит разговоры разговаривать. - Он быстро и ловко разлил водку в рюмки, поднял свою: - Со свиданьицем, как говорится...
Чокнулись, выпили и, как это делают мужчины, не глядя друг на друга, захрустели маленькими пупырчатыми огурчиками.
- Нарваться сдуру на косяк, конечно, можно, - продолжал ККК.- Да вот ваш же "Державин" в прошлом году так налетел на рыбу и пошел таскать. Но ведь один год налетишь, а другой и промахнешься. Я нашим в совнархозе сто раз говорил; хотите добывать рыбу в тропиках - изучайте сырьевую базу. Не экономьте на ерунде, дороже обойдется. Им как об стенку горох. Японцы, те как сделали? Насажали в Бразилии своих людей, поисковые суда пригнали, все разведали, все вынюхали, тогда и пришли ловить. А нам? Трал в руки,- давай план! А тут нет ни черта!
- Это как сказать, Кириллыч, - задумчиво возразил Иванов. - Рыба тут есть. И много. Единственно, в чем ты прав: нужны маленькие суда-разведчики. Пока мы знаем только, что два раза сардина собирается в косяки у берегов. Но у каких берегов? Французы, португальцы ловят под Марокко, у Анголы, а еще где она? Этого мы не знаем. Искать, видимо, надо все-таки здесь, на континентальном склоне, до больших глубин...
- Это точно, - сказал Арбузов.
- А сардина туг есть, - повторил Иванов и потянул с тарелки розовый ломоть семги.
- Ни черта мы не знаем, есть или нет! - взревел Кисловский, не прожевав ветчину.
- А ты вот ответь: зачем она собирается в косяки? - спросил Арбузов у Иванова. - Зачем ей это надо?
- Ясно, что не для нагула. - Иванов говорил тихо, не трогая закуску в тарелке. - Зоопланктона здесь мало. Известно, что она собирается в косяки после нереста. Очевидно, ей требуются определенные экологические условия и она находит их в местах концентрации...
- Ну да, - перебил Кисловский. - По-русски говоря, она собирается в косяки потому, что так ей лучше. Ты закусывай давай, академик. - Он захохотал и начал разливать по второй. - Ей лучше собираться в косяки, вот она и собирается. Чувство локтя, так сказать...
Иванов смолчал. Потом заговорил снова:
- Я читал, что чем резче температурный скачок в воде, тем плотнее скопления сардины у дна. То есть там, где нам надо. И чем глубже расположен этот скачок, тем мощнее эти придонные концентрации. И поэтому второе, в чем ты прав, - он обернулся к Кисловскому, - это в том, что сейчас нам отсюда действительно надо уходить. И побыстрее...
Чокнулись.
После второй рюмки Арбузов хмельно пригорюнился. "Лапоть я, лапоть, - думал он. - Лево руля - право руля. С картой и лоцией последний дурак куда хочешь заплывет. Люди по науке рыбу ловят, книги читают... А я? Как пацаном бычков таскал, так и сейчас тралом таскаю..."
- Сколько у тебя в трюмах? - спросил он Иванова.
- Тонн сто. А у тебя?
- Восемнадцать, - совсем тихо ответил Арбузов.
- Эх, вы! Вот нет ни черта, а у меня 144 тонны! - Кисловский потянулся к графинчику.- Давайте еще по одной. За жен. За возвращение. Бери колбасу. Венгерская. Закусываем плохо...
- Авианосец видели вчера американский? - спросил Иванов.- Могучее корыто. Да...
Заговорили о Кубе.
Расставаясь, капитаны уговорились сегодня же разойтись и попробовать взять рыбу на банках милях в пяти - семи от берега. Ближе подходить было нельзя: начинались территориальные воды. Если за три-четыре дня обстановка не изменится, решили уходить из Гвинейского залива: "Вяземский" - на юг, за экватор, "Державин" и "Есенин" - на север, к Дакару.
Прощались капитаны уже совсем друзьями. Кисловский подарил Арбузову и Иванову бледно-розовые ракушки изумительной красоты. У него была целая коллекция совершенно невероятных ракушек. Арбузову отдарить было нечем, лангуста он уже подарил. Он достал фотографию своей жены и сыновей, объяснил, как кого зовут, и подарил фотографию. Расцеловались.
Щурясь от яркости дня, Арбузов вышел на палубу. К трапу зашагал твердо.
- Поехали, ребята! Загостились, - сказал он ясно и весело. Если бы не краснота лица и легкая дымка в глазах, нельзя было бы и подумать, что он крепко выпил.
Матросы с "Вяземского" погрузили жестяные коробки с тремя обменными кинофильмами ("Верных друзей" не отдали, утаили).
Шла мелкая зыбь, весла черкали по ее верхушкам, высекая брызги. Нестерпимо блестел, плясал огнем океан. Арбузов совсем ослеп. Он вертелся на корме, то вытягивая, то поджимая ноги, разгоряченное водкой тело его требовало движений. Хотелось сесть на банку спиной к солнцу, хотелось ощутить в руках теплое, гладкое дерево весла и почувствовать "упругую податливость воды. "Сесть разве что?.. Неудобно, черт побери, капитан все-таки..." Арбузов хлопнул в ладоши и сказал громко:
- Эх, ребята! Показал бы я вам, как грести надо!
Боцман засмеялся. Гребцы заулыбались, косясь на капитана.
Тридцать пятый день рейса
Они узнали тропическое солнце. Маленькое, белое, оно зависало в зените, как не бывает в наших морях, и тень головы катилась прямо под ноги. Было жарко. Никому не хотелось есть, даже Хвату. Липкий зной дня и духота ночи мучили людей. Спали плохо, метались во сне по влажным простыням, казалось, кто-то душит, стонали. Как по расписанию, каждый день, часа в два, тучи закрывали солнце, океан застывал в свинцовых сумерках, словно съеживался под занесенными над ним плетками ливня. Ливень бил сильно и коротко. И вновь зажигалось солнце, траулер окутывался паром, становилось еще хуже, чем до дождя.
Рыбы не было.
Наконец капитан приказал повернуть на север. Они шли к Зеленому мысу, и грозы отставали, лишь краем касаясь их, наплывали ясные, тихие дни, и, хотя свет и жар солнца были так же жестоки, это было уже другое солнце, пусть еще не ласковое, но более расположенное к людям. Север был для них самой дорогой страной света, потому что север был домом. Все понимали, что впереди еще долгие дни работы, но мысль о том, что каждый вздох машины приближает их к дому, не проходила, теплела рядом всегда, не мешая всем другим разным мыслям.
Как никогда, ждали теперь рыбу, ждали работу. Ругательски ругали гидроакустиков - "врагов трудового народа", замеряли без конца температуру воды и митинговали после каждого замера. Тралмейстер Губарев, повеселевший оттого, что бессмысленные поиски в Гвинейском заливе окончились, сидел целыми днями на корме, щурился на море и небо. Сашка сам носил ему на корму метеосводки. Губарев читал долго. Ребята из траловой стояли вокруг ждали. Прочитав сводку, тралмейстер молча возвращал ее Сашке. Далее следовала глубокая пауза.
- Ну как? - спрашивал наконец кто-нибудь из ребят.
- Что? - Губарев вроде бы и не понимал, о чем идет речь.
- Как сводка?
- Нормально.
Эта интермедия повторялась многократно. Губарев знал цену своим словам.
Но однажды, прочитав сводку, он сказал, не ожидая вопроса:
- Завтра-послезавтра начнем брать.
- Эту песню мы слышали, - усмехнулся Голубь. - Старо. Свинку морскую надо было взять. Чтоб билетики таскала.
Губарев не удостоил Сережку даже поворотом головы.
- Голубь, птица моя кроткая, - тихо и ласково сказал Ваня Кавуненко, - я вот все думал: когда тебе по шее дать? И придумал: сейчас самое время.
- Оставь, Ваня, - поморщился Губарев, разглядывая горизонт. - Вон гляди, они лучше нас рыбачат. - Он кивнул в сторону моря.
Вдалеке, у самого горизонта, ясно угадывалось какое-то движение, вода там словно закипала, цвет ее, такой ровный и спокойный везде, менялся, становился резче, ярче, и на этом фоне были хорошо заметны маленькие, как запятые в книжке, черненькие прыгающие тела.
- Дельфин охотится. Значит, есть рыба. Только бы косяки не разогнал... Но я люблю их, - улыбнулся вдруг Губарев, - смышленый народ. Вот, помню, раз...
Пошли байки.
Поделиться книгой: