Помоги проекту - поделись книгой:
— Вероятно, кол ее парализовал, по крайней мере на время. Но рисковать нельзя. Надо отрезать ей голову.
— Забудьте. С меня довольно.
Ибрахим его словно не услышал, но пистолетом в спину ткнул.
«Неужто выстрелит?» — подумал Грег и вспомнил о Берни Таннере. Вот и ответ.
Спросил он другое:
— Что вы от меня хотите?
Ибрахим кивнул на поваленный стеллаж справа:
— Вон там. Возьми топор.
Грег повернулся, ожидая выстрела в спину. Возможно, найди они компромат, это не было бы игрой воображения. Ничто не мешало бы Ибрахиму выпустить в него пулю, убить и забрать все себе. Никто бы даже не узнал. Впрочем, такая возможность все еще не исключается. Если они избавятся от пенангаллана, Ибрахим избавится и от него… ведь только он способен связать малайца с убийством Берни Таннера.
Итак, особого выбора не было, кроме как взять топор и сделать, что сказано. Но тут возникла новая идея: быстро развернуться и ударить Ибрахима топором прямо промеж глаз.
Предсмертные хрипы жертвы еще звучали в ушах Грега, когда он бросился к выходу из кабинета, пронесся через бар, миновал коридор и выбежал на улицу. В ушах еще звучали предсмертные хрипы жертвы.
Он забрался в машину и нашарил ключи, проклиная сломанный кондиционер, но радуясь ветерку из окон. Все еще душный воздух был чистым, без пыли и гнили, без уксусного душка, без смеси запахов старого пепла и свежей крови.
Кровь. Он убил человека, он стал убийцей. Но никто не знает, да и не узнает, если все сделать по-умному. Пусть даже кого-то занесет в дом, никакой связи с ним не найдут. Стоит купить завтра шины, и вот уже старые следы протекторов не соответствуют новым. Конечно, можно снять отпечатки пальцев с дверных ручек и топора, но их не с чем будет сопоставить; у него никогда не снимали отпечатки. И вообще, кто его будет искать, если нет никаких улик?
Так что ничто не мешает отправиться домой. Сейчас он заведет машину и спустится по склону холма, с каждым поворотом дороги все больше удаляясь от этого проклятого дома и этой проклятой твари. Вперед к свету и улицам, где ты с легкостью можешь найти дозу, найти ее и позабыть, что случилось. Он просто словил паршивый приход, на самом деле убийства не было, и не существует никаких тварей с золотыми лицами вроде той, чьи миндалевидные глаза, блестящие острые зубы и багровый рот сейчас отражаются в зеркале заднего вида.
Грег завизжал, и тормоза автомобиля тоже завизжали. Он выкрутил рулевое колесо, выкрутил и проиграл, потому что победить было невозможно, так же невозможно, как и свернуть с этой узкой тропы среди зарослей.
А затем тварь нависла над ним, приподнялась и ринулась вниз, хлеща и опутывая его своими внутренностями.
Скользкие кольца затянулись вокруг шеи, со стеблевидной ножки над ними нагнулось золотое лицо и, припав губами к шее, нашло артерию.
Ибрахим оказался прав. Теперь Грег понял, почему кола в сердце было недостаточно.
МАМЕНЬКИН СЫНОЧЕК
— Отойди, — сказала она, положив одну руку на живот и выставив другую перед собой. В ней был зажат столовый нож.
Он улыбнулся — та же улыбка, что покорила ее сердце много лет назад. Та же улыбка, только теперь она знала, что это была одна видимость.
— Рути, — сказал он, протягивая руки в знак мира, — ты удивительная женщина. Именно поэтому я выбрал тебя.
Пот выступил у нее на лбу, побежал под мышками. Схватки пронзали тело, как раскаленные молнии. Она пошатнулась и заставила себя дышать медленно и глубоко. Подняла нож выше. Муж приближался. Она не могла допустить рождения этого ребенка.
— Я сказала, не подходи, Кристофер.
На самом деле его звали не так — это имя было просто частью его человеческой маски, в которую она влюбилась. Он обманывал ее все то время, когда они встречались в университете, на протяжении трех лет брака и восьми месяцев беременности. А потом она очнулась здесь пленницей и он показал свое истинное обличие.
Новая схватка согнула ее вдвое. Он снова улыбнулся.
— Нет смысла бороться, Рути. Мой сын все равно родится — с твоей помощью или без.
Как только Руфь смогла выпрямиться, она схватила нож обеими руками, повернув острием к животу. Нож был столовый, конечно, но она надеялась, что сильным ударом сумеет убить себя, ребенка или обоих. Кристофер снова засмеялся, но осекся.
— Чтобы убить моего сына, понадобится нечто большее. Он бы выжил, но ты, вероятно, нет. Мы не можем сейчас позволить тебе умереть. В конце концов, — его улыбка стала шире, — моему сыну нужно будет кормиться, когда он появится на свет.
Руфь с проклятиями опустила нож. Какая-то часть ее хотела этого ребенка. Она девять месяцев ждала его рождения, читала ему, пела и разговаривала с ним. Она попятилась и села на кровать. Кристофер уже был рядом и вырвал нож из ее рук, прежде чем матрас успел прогнуться под тяжестью ее тела. Еще одна схватка, хуже остальных.
— Позволь, я помогу, — сказал Кристофер. Он поднял ее ноги на кровать и подложил ей под спину подушки.
— Не совсем так я все это себе представляла, — сказала она, переводя дыхание.
Он улыбнулся. Руфь мимолетно подумала, что они похожи на самую обыкновенную пару, ожидающую рождения первого ребенка. Но эта мысль мгновенно исчезла: отвратительный образ того, чем Кристофер был на самом деле, наполнил ее рот желчью.
— Я приведу акушерку, — сказал Кристофер, вытирая ей лоб платком. — Скоро все закончится.
Оставшись одна, она попыталась отдышаться и привести голову в порядок. Привычно погладила живот и тихо запела нерожденному ребенку. Нет смысла отрицать: дитя родится, и она не сможет ничего с этим поделать. Она обвела взглядом комнату в поисках любого предмета, который мог бы послужить оружием. Но сумеет ли она убить собственного ребенка? Если он родится уродом с острыми зубами и когтями, будет не слишком сложно. Но все-таки половина его, ее половина, будет человеческой. Лучше убить Кристофера. В нем нет ни капли человеческого. Она так и не нашла никакого оружия до прихода акушерки.
— Помогите мне, — шепнула Руфь женщине, считавшей ее пульс. Выражение лица акушерки не изменилось и она ничего не ответила.
— Вы должны мне помочь. Этот ребенок… — Руфь охнула от еще одной волны боли. — Этот ребенок не должен выжить.
Акушерка словно ничего не слышала, и Руфь обрушилась на нее с руганью. Дверь отворилась, вошел Кристофер.
— Как она?
— Уже скоро, Господин, — ответила акушерка.
Рут успела лишь бросить на акушерку презрительный взгляд — ее скрутила очередная волна боли.
Шли часы, и Руфь мечтала только пережить боль, встречая рычанием непрестанные наставления акушерки. После, собрав в комок всю ненависть к Кристоферу и вселенной, позволившей этому случиться, она одним непомерным толчком исторгла из себя получудовище. Погружаясь во тьму, она услышала первый крик ребенка.
Она проснулась и увидела Кристофера в кресле-качалке. Ребенок был завернут в одеяло, которое связала ее мать. Акушерка исчезла. Кристофер улыбнулся и поднес ребенка к кровати. Руфь услышала у себя в голове детский голосок, бессвязный и яростный. Кристофер держал малыша, и Руфь с облегчением увидела, что тот был совсем похож на человека. Но она знала, что он не человек. К ее удивлению, малыш был крупный и выглядел как шестимесячный. Кристофер кивнул, словно читая ее мысли.
— Малыш будет расти довольно быстро, — сказал он. — Вот почему его нужно кормить часто и помногу.
Руфь снова услышала в голове своего ребенка, злого и голодного. На этот раз она попыталась заговорить с ним, обращаясь к малышу сердцем и разумом.
— Могу я его подержать? — спросила она.
Кристофер поколебался, прежде чем опустить ребенка ей на руки.
— Ты была мне отличной спутницей все эти годы, — сказал он, как будто это могло послужить утешением. — Жаль, что все должно так закончиться, но такова наша традиция.
— Традиции можно нарушить, — сказала Руфь и начала негромко напевать, качая ребенка. Малыш смотрел ей в глаза.
— Ты должна понять, — продолжал Кристофер, — что так продолжалось веками. Кровную линию наследует сын. Человеческая мать должна быть уничтожена.
Рут перестала петь.
— Ты имеешь в виду — пойти на прокорм ребенку.
Малыш ерзал и суетился, пока она снова не начала петь.
Он успокоился и улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ, скрывая потрясение: голосок ребенка в голове сообщил ей, что малыш собирался сделать.
— Так и должно быть, — сказал Кристофер и отобрал у нее ребенка. Он поднял младенца перед собой — идеальный образ гордого отца.
При первом кровожадном вопле ребенка Руфь отвернулась. Ей не хотелось видеть своего малыша чудовищем, но когда комната наполнилась криками Кристофера, она заставила себя смотреть. Теперь они оба изменились. Ребенок вонзил клыки в горло отца. Кровь хлынула из ран, и монстр, который был Кристофером, упал на пол. Руфь снова пришлось отвернуться: ее жуткий полукровка выдрал отцу горло, а затем принялся рвать с костей и пожирать куски плоти.
Когда звуки пиршества наконец смолкли, Руфь наклонилась и взяла сына на руки. Его клыки сменились беззубой улыбкой, когти втянулись и превратились в крошечные человеческие ноготки. С ребенком на руках она направилась к двери.
Высунув голову, Руфь оглядела коридор.
— Ты больше не хочешь есть, дорогой? — проворковала она своему мальчику.
Он посмотрел на нее. Свечение его красных глазок стало ярче, и она поняла, что он все еще голоден.
— Тогда давай посмотрим, сможем ли мы найти ту акушерку.
Ее сын загукал от восторга, когда они вместе двинулись по коридору.
ЧЕРВЬ РАЗУМА
Статный флотский лейтенант и хорошенькая медсестра терпели, сколько могли, но голубизна Тихого океана, томные тропические ночи, дремлющая на горизонте полоска атолла — как и полное отсутствие каких-либо других симпатичных молодых людей на маленьком и тесном ремонтном суденышке — сделали свое дело. Тридцатого июня они наблюдали через закопченные стекла ослепительный взрыв над флотом и атоллом. Ее наманикюренная ручка в возбуждении и ужасе сжала его руку. Радиация неощутимо растеклась по их чреслам.
Старшина-снабженец третьего класса по фамилии Беласки проявлял к молодой парочке куда больший интерес, чем к ядерным испытаниям под кодовым названием «Эйбл». В конце концов, он поставил на девицу двадцать пять долларов. Тем вечером он проиграл их помощнику главного боцмана — тот ставил на лейтенанта.
Спустя положенное время легкомысленную медсестру с позором списали на берег. Лейтенант, не любивший разводить писанину, позвонил ей из самой Манилы, чтобы посочувствовать: да, неудачно все вышло. Когда ее благодарность уступила место конкретному вопросу, трансокеанская связь вдруг ухудшилась и лейтенанту пришлось повесить трубку.
Она родила ребенка, мальчика, отдала его в хороший приют, который предварительно самолично осмотрела, и исчезла из жизни сына, меняя одну пристойную работу на другую и в итоге выйдя замуж.
Мальчик рос глупым, хилым, упрямым, жадным и несчастным. Однажды он заявил великолепному преподавателю физкультуры:
— Я знаю, вы меня ненавидите. По-вашему, из-за меня все остальные выглядят плохо.
Молодой физкультурник отмахнулся и рассмеялся. За кофе он поделился своим недоумением с приютским врачом:
— Я всегда осторожен с ребятами. Они все подмечают — какой-нибудь взгляд или жест для них как удар по лицу. Я это знаю и слежу за собой. Так как же он догадался?
Врач сказал мальчику:
— Еще полтора килограмма за этот месяц. Совсем неплохо, но почему бы тебе не сделать над собой усилие и не очищать тарелку каждый день? На одном мясе и воде не проживешь. Ешь овощи и вырастешь большим и сильным.
— Что такое «неврастеник»? — спросил мальчик.
Позже доктор признался директору:
— У меня мурашки по коже забегали. Я осматривал его худое недоразвитое тельце и читал ему стандартную лекцию о том, как стать большим и сильным, а сам думал: «В прежние времена его назвали бы неврастеником». И вдруг он задает мне этот вопрос! Что же нам делать? И нужно ли что- то делать? Может, оно само пройдет. Я о таких вещах ничего не знаю. И не могу сказать, кто знает.
— Читает мысли, а? — спросил директор. Будь я проклят, если он прочтет мои мысли о десяти процентах от мясного магазина Шульца. — Я думаю, доктор, что в этом году возьму отпуск немного пораньше. Кто-нибудь интересовался его усыновлением?
— Его? Ну уж нет. Он и к нам попал не красавчиком, а сейчас это исключительно непривлекательный на вид ребенок. Вы же знаете, людей ни черта не заботит, кроме внешности.
— Некоторые пары согласны на любого. По крайней мере, так они мне говорят.
— Вы хотите сказать — те, которые по официальным меркам никак не подходят для усыновления?
— Бюрократия и произвольные критерии слишком жестко нас ограничивают, вам не кажется?
— Если вы хотите всучить его какой-нибудь семейке выродков, объявленной по суду непригодной, я не желаю иметь с этим ничего общего.
— Вам и не нужно иметь, доктор. Кстати, в каком он у нас крыле?
— В западном, — пробурчал доктор, выходя из кабинета.
Доктор позвонил нескольким друзьям — судье, супружеской паре, к которой направил его судья, судебному клерку. Затем пошел домой, выйдя через восточное крыло здания.
Мальчик продержался у Беррименов три месяца. Мими Берримен много пила и то ласкала его, то орала; Эдвард В. Берримен пытался сперва изображать отца, но вскоре просто потерял к мальчику всякий интерес и начал смотреть сквозь приемыша. Мальчик сбежал в июне и какое-то время все шло хорошо. На нем была бойскаутская форма, а бойскаутов можно встретить везде и повсюду. Денег, что он унес, хватило на месяц. Через три дня после того, как был истрачен последний цент последнего доллара, он оказался один где-то в прериях Небраски. Из последнего городишки он поспешил убраться: полисмен начал спрашивать, какого черта он там ошивается и чей он вообще. До городка было теперь много миль. Машины по двухполосному шоссе проезжали редко и не останавливались.
Впереди лежала одна из местных «рек», представлявшая собой в это время года пересохшее русло. Через нее был перекинут железнодорожный мост. В тени его сидели какие-то люди, а мальчик был голоден.
Это были уродливые, грязные бродяги, и мысли у них были спутанные и глупые. Они назвали его «мелким» и угостили куском грязного хлеба и вонючими сардинками из консервной банки. Мысли одного из них прояснились и стали еще глупее и уродливей. Он потихоньку, чтобы мальчик не услышал, заговорил с остальными, и они покатились со смеху. Мальчик хотел убежать, но ноги не держали его.
Они направились к нему. Он ясно читал их мысли. Негодование, страх и отвращение смешались в нем и как-то выплеснулись наружу, и один из тех рухнул замертво на сухую землю, и по его фланелевой рубашке запрыгали кузнечики. Другие начали отступать, и сейчас они уже не пугали, а сами были испуганы.
Он больше не чувствовал голода. Он был спокоен и доволен. Он встал и пошел к другим. Они бросились наутек. Господи да у него дурной глаз мы только хотели… думал последний из бежавших.
Мальчик снова впустил мысли себе в голову и вновь обвернул их своими — это было так легко. Они были разными, эти мысли — ужас одного ничуть не напоминал похотливое нетерпение другого. Но и у тех, и у других мыслей имелись свои достоинства…
Он неторопливо обыскал трупы и прикарманил три доллара и двадцать пять центов.
С тех пор слава бежала перед ним, как ветер смерти. За два года на дорогах он вытянулся и окреп и повстречал предостаточно серых и тупых разумов. Он перебрался в северные города, живя год здесь, год там. Тихий, незаметный, осмотрительный гурман.
Себастьян Лонг проснулся внезапно и сразу. В голове колотилась какая-то мысль. Стряхнув туман ночного сна, он радостно вспомнил. Сегодня он приступит к работе над кубком Деметры! Наконец-то у него появилось время, наконец появились и деньги — на счету в банке шестьсот двадцать три доллара. Прошлым вечером он упаковал и отправил три дюжины коктейльных стаканов, украшенных инициалами миссис Клаусман — больше он не возьмет никаких заказов, сколько бы месяцев ни заняла работа над кубком.
Поделиться книгой: