Помоги проекту - поделись книгой:
Пристав первым опомнился.
— Делай, ребята, обыск, что слушать старого попугая.
Солдаты затопали, стали выворачивать комоды… А старик все кричит, ругается и вдруг перестал выкликать, захрипел, заклокотал как-то. Бросились мы к нему, а у него в руках бритва, горло перерезано, и халат бухарский зеленый весь залит кровью.
Поверите ли, неделю целую после того не спал.
Что ж еще, — Глухарева похоронили, имущество его в казну пошло. Дашу-сиротку я у себя оставил. Когда подросла, стала при доме служить.
И странно, знаете, после смерти старика (ведь все у девочки на глазах произошло) словно у нее память отнялась. О прошлой своей жизни помнила самые пустяки, о деде (какой, впрочем, он был ей дед) никогда и не вспоминала. И так, думаю, что Бог ей милость свою послал, отнявши память.
Да, не надо было ей поступать к вам в услужение. Старый безбожник, видно, ей и явился ночью.
Несколько дней спустя, уже перебравшись на новую, приисканную мне стариком-управляющим квартиру, я прочел, что в вытащенной из Невы утопленнице опознана Даша.
АЛИЗЭР
Над дубовой рощей кричали вороны, солнце садилось в море и туманы плыли на запад. На вершине холма стоял Стюарт, ломая руки.
— Горе мне, горе! — восклицал он. — Вот лежит Камерон, убитый мною в нечаянной ссоре, горе, — ждет меня кровавая месть! Горе, я вижу мстителей, они стерегут меня у парома, выслеживают в лесу, точат сабли и взводят курки. Зачем, зачем убил
Так восклицал Стюарт и ломал руки и отчаивался, но недаром был он из рода Стюартов-хитрецов. Он поглядел на заходящее солнце, вдохнул в грудь морского ветра, и лицо его прояснилось. Вытер Стюарт о платье убитого свой нож, сел на коня и поскакал на север.
Через вересковые мчался он поля, через пастбища, холмы и засеянные пашни. Трижды переплывал он реки, мыло летело с его лошади, как зимою снег с дерева. Давно погас закат, и луна, точно охотничий янтарный рог, сияла в небе, когда бросил Стюарт поводья у дома, где жил брат убитого им Камерона.
— Здравствуй, товарищ, — встретил его Камерон, протягивая руку.
Но тот не принял руки и упал на землю, восклицая:
— Горе мне, горе, я стал убийцей! — И взмолился Стюарт: — Защити меня, Камерон. Ты мудр и смел и всегда побеждал на поединках. Защити меня, Камерон, убил я в ссоре друга и боюсь мести.
Тогда встал благородный Камерон и поднял убийцу своего брата.
— Клянусь честью Камеронов, клянусь тарменой[10] и зеленым дубом, спи спокойно, буду тебя защищать, кого бы ты ни убил!
Поблагодарил его Стюарт, выпил с ним вина, переменил свою изнуренную лошадь на свежую и поехал домой веселый, напевая воинственную песню.
Белые звезды, как большие ромашки, смотрели в окно, сова кричала и давно уже пробило полночь, а Камерон лежал на постели, кутаясь в плед, и не мог заснуть. И вдруг — дохнул холод, синее сияние наполнило комнату, и явился пред ним призрак убитого брата.
— Моя кровь сохнет на вереске, — сказал мертвец, — ворон кружится над моим трупом, а убийца спит спокойно: он приехал домой на твоей лошади, охраняет его твой меч.
— Брат! — воскликнул Камерон, ужаснувшись, — поистине страшней смерти известие, тобой принесенное, но я бессилен, мои руки связаны клятвой. Я не могу отмстить за тебя.
— Но что, что же скажу я отцу и матери, всем предкам и нашему родоначальнику, что я им скажу, когда спросят, хорошо ли отмстил за меня брат?
— Я клялся, — отвечал Камерон.
— Моя кровь на вереске и лиса воет у моего трупа. Брат, моя душа, как слепая, блуждает в поднебесье, ей не найти входа на небо, пока не свершилась кровавая месть. Вспомни о долге, вспомни о негодовании предков. Встань, оседлай коня, найди Стюарта, поверни нож в его горле.
И третий раз отвечал Камерон:
— Я клялся и не могу мстить.
Запел петух. Грозя, призрак скрылся, и звезды стали бледнеть. С пересохшим ртом и горящим взглядом лежал Камерон, потрясенный, пока не засияла розовая заря.
Три ночи являлся мертвец, призывая брата нарушить клятву, и трижды услышал он «нет» из уст Камерона.
— Я ухожу, — сказал призрак, — и не вернусь больше. Мы встретимся еще в стране Отчаяния. Она холодна, и ужасен к ней путь, — вот куда гонит меня твое малодушие. Но знай — не легко проклятие мертвеца. Запомни слово — Ализэр, с сегодняшней ночи это — твоя судьба.
Невеселый ходил Камерон по дому, на пиру его губы шептали таинственное имя, на охоте оно жужжало в его ушах и во сне мучило его. Камерон спрашивал друзей, — никто не знал, что оно значит. Ни горцы с открытыми лицами, ни угрюмые рыбаки, ни бродячие цыгане не могли объяснить, что значит Ализэр. Стал Камерон читать книги новые и старинные, разбирал письмена древних рун — все было напрасно.
Между тем, король затеял войну. Глашатаи поскакали по всем концам страны, трубя и сзывая добровольцев. Палатки забелели на берегах рек, затрещали в поле костры, и юноши в военной одежде стекались со всех сторон под шотландские знамена. И подумал Камерон:
«Днем меня мучает проклятое слово, ночью не дает оно мне покоя. Стал я узником в отцовском доме, плохим товарищем на пирах. Пойду я, поступлю в солдаты. На войне много опасностей, всякую муку на войне легче забыть».
Надел Камерон тартену, вычистил отцовский меч и пристал к отряду горцев.
Пожаром прошли шотландцы, топтали рейнские виноградники, разрушали крепости на юге и жгли венгерские города.
Когда вражеские солдаты попадались в плен Камерону и молили о пощаде — Камерон говорил:
— Объясни мне, что значит Ализэр, и я тебя отпущу.
Но никто не мог объяснить.
Все дальше шли шотландцы и вступили наконец в дикую лесную страну. Был вечер, и солдаты расположились лагерем на горе. Кругом дымились болота, бурная река бежала внизу.
И сказал полковник:
— Пусть кто-нибудь спустится вниз, смерит, глубока ли вода.
Камерон вызвался исполнить это поручение. В сопровождении туземца, указывавшего дорогу, стал он осторожно сходить к реке.
«Да, — думал Камерон, — кажется, я — не трус, недаром заслужил свою кокарду за храбрость, но это — жуткая страна. Второй месяц мы идем в лесу, и все только болота да опасные переправы. Отравленные стрелы вылетают из-за деревьев, а туземцы молчаливы и хитры».
Так размышляя, шел Камерон и вдруг увидел человека в тартене, стоящего на другом берегу.
— Эй, товарищ! — крикнул он, удивленный.
Медленно обернулся тот и увидел Камерон, что это — его двойник.
— Теперь я знаю свою судьбу! — воскликнул Камерон. — Ты, краснолицый туземец, с перьями у пояса и бритой головой, скажи, как зовется это глухое и страшное место, где мне суждено погибнуть?
— Ализэр, — ответил туземец, — что значит возмездие на языке предков.
И утром в жарком сражении погиб лихой Камерон, как сам себе предсказал накануне. Его кости лежат в чужой земле, далеко от отцовского дома, далеко от вересковых полей и зеленых лесов Шотландии.
Боже, помилуй его душу!
ПРИКЛЮЧЕНИЕ ПО ДОРОГЕ В БОМБЕЙ
«Слава Англии» оказалась столь же комфортабельной внутри, сколько уродливой снаружи. Мы отплыли при солнечной великолепной погоде. Почти все пассажиры покинули каюты и любовались прекрасным морем, берега которого все шире расходились перед нами. На палубе было весело и шумно.
Во время завтрака, за табльдотом я познакомился с сыном лондонского фабриканта — Дорианом Хельдом. Он оказался страстным любителем путешествий, не более опытным, чем я, и вскоре мы сидели в его каюте, поверяя друг другу свои, часто фантастические, но казавшиеся нам вполне выполнимыми планы.
Наше путешествие день за днем тянулось так благополучно, что стало даже надоедать своей однообразностью мне, жаждавшему приключений и моему новому другу, прирожденному холерику, не выносившему топтания на одном месте, как он сам выражался. Впрочем, эти слова были несправедливы по отношению к «Славе Англии», которая все время ревностно и неутомимо делила волны.
Капитан Смитфельд, очень милый господин, лет под пятьдесят, с рыжими баками и вставными зубами, очень еще бравый и бодрый, говорил, что редко приходится плавать при столь благоприятных условиях и что, если погода не изменится, то мы приедем в Бомбей значительно раньше обычного.
Однажды ночью я проснулся от глухого и продолжительного треска, раздавшегося, как мне казалось, прямо над моей головой. Я прислушался. Сверху доносились смутные голоса и непонятный шум. Странно, но в тот момент у меня даже не мелькнула мысль возможной катастрофе. Однако я поспешно взялся за платье, но не успел еще надеть и исподнего, как ко мне вбежал Дориан с видом бледным, испуганным и в то же время восторженным.
— Мы тонем! — кричал он.
Пока я поспешно одевался, он сообщил мне следующее.
— Огромный метеорит около двадцати футов в поперечнике пронизал кормовую часть парохода, воспламеняя все на своем пути и неся гибель многим, в том числе и достойному нашему капитану. Пламя затушить удалось, но трещину заделать было невозможно. Помощь, вызванная по телеграфу, прибудет не ранее, как через три-четыре часа, так что придется покинуть корабль до ее прибытия. Впрочем, лодок достаточно, но поспешим, — заключил он свою речь, таща меня на палубу.
Я не стану рассказывать о панике, там происходившей, не буду живописать недостойные сцены, свидетелем которых пришлось мне быть. Мы с Дорианом, растолкав толпу, успешно пробрались к лодкам и поместились в одной из них. Вскоре она, заполненная пассажирами, отчалила, дабы не попасть в водоворот, обычно образующийся от погружения судна в воду.
Небо было затянуто темными облаками и почти не посылало света, но все же я мог различить черный силуэт корабля с поднятой кормой и наклоненными вперед мачтами.
Около получаса наши лодки держались в виду друг друга, терпеливо поджидая обещанную помощь, как вдруг резкий северо-западный ветер заставил нас взяться за весла. Налетел шквал, заходили волны, смутно белея во мраке своими гребнями. Рука Дориана сжимала мою; я понимал, что втайне он рад катастрофе, перевернувшей нашу спокойную жизнь и бросившей нас нагими в мир опасный, неизведанный и необычайный. Сердце мое учащенно стучало, щеки горели.
Вскоре наша лодка отбилась от прочих. Мгла и шум разбушевавшегося моря нас окружали. Изредка вспыхивала молния, освещая окрестность неверным блеском. Вдруг зыбучая влага облила меня всего и, не успел я что-нибудь подумать, как был оглушен ударом борта перевернувшейся лодки.
Раскрыв глаза, я долго не мог понять, где нахожусь. Я лежал на широком кожаном диване, раздетый и укутанный одеялами, лицом к двери, затянутой голубым шелком.
В комнате был сумрак, подобный лунному, однако я мог различить, что она велика, обставлена по-старинному и очень богато.
Осмотревшись, и не чувствуя силы подняться, я закрыл глаза и предался смутным размышлениям. Очевидно, я опять заснул, так как, открыв глаза вторично, — увидел старика важной наружности в розовом бархатном халате, склонившегося надо мной. Мягким, приятным голосом старик спросил меня по-английски, как я себя чувствую и не хочу ли есть, на что я отвечал, что действительно хотел бы подкрепиться, а чувствую себя не слишком дурно. Тотчас старик позвонил и лакей высокого роста, как мне показалось, негр, внес разнообразные кушанья и вина.
Когда я насытился и отодвинул тарелки, старик, доселе молчаливый, произнес:
— Незнакомец, чувствуете ли вы достаточно сил, чтобы рассказать, кто вы и как попали на остров, где вот уже сорок лет я живу в полном одиночестве?
Я изумился и попросил его объяснить последние слова, но он отвечал:
— Погодите, узнав, кто вы, — я, быть может, сообщу вам это подробнее.
Я стал рассказывать все то, что уже известно читателю. Старик же слушал, задумчиво покачивая головой и, казалось, о чем-то размышляя, но, услышав имя капитана Смитфельда, вздрогнул и спросил, не рыжий ли капитан и не имеет ли родимого пятна на правой части носа.
Я ответил, что это действительно так. По-видимому, мое сообщение произвело тягостное впечатление на старика. Он знаком попросил меня прервать рассказ, достал флакон с солью и принялся нюхать, тяжело дыша. Я молчал, недоумевая. Наконец он спросил глухим и дрожащим голосом:
— Что же сделалось с капитаном, он спасся?
— Нет, — отвечал я, — он погиб в пламени!
Лишь только я произнес эти слова, старик вскочил со стула, швырнул прочь флакон с солью и упал на колени, повторяя:
— Боже, благодарю тебя, благодарю, Боже! — Потом он обнял меня.
— Юноша, — воскликнул он, — ты желал узнать мою историю, слушай же. Я должен тебе ее поведать, ибо само Провидение избрало тебя, дабы возвестить мне свою милость.
Мне было тридцать лет от роду и состояние мое исчислялось в столько же миллионов, когда я познакомился в одном из курортов с блестящим и, по-видимому, богатым молодым человеком, Винцерсом. Не знаю почему, но это знакомство не было мною забыто на другой день, как множество ему подобных. Наоборот, оно укрепилось и вскоре перешло в довольно тесную дружбу. Винцерс был французом, наружность его была приятна.
Он был несколько эксцентричен, но превосходно воспитан и широко образован.
Вначале нас сблизила любовь к спорту. Приезд сестры Винцерса связал нас еще теснее, ибо я с первого взгляда почувствовал любовь к этой девушке, прелестнее которой я не встречал. О, если бы я знал, к какому несчастному результату приведет эта любовь, я бы, не задумываясь, покончил с собой. Но увы, ослепленный благосклонностью ко мне Эльзы, я не мог и предполагать о невидимых орудиях рока, жерла которых уже были на нас направлены и грозили бедами. Но, милый гость, не обращай внимания на слезы, выступившие на моих ресницах под тяжестью воспоминания, и слушай дальше.
В конце сезона я собрался в Лондон, и Винцерс с сестрой, которая уже была объявлена моей невестой, отправились со мной вместе. У Винцерса были дела в Лондоне, и он думал провести в этом городе всю зиму. Последнее время я стал считать его своим родственником, ибо свадьба моя с Эльзой должна была состояться тотчас по приезде в столицу.
Неожиданные обстоятельства помешали нашим планам: смерть моей тетки, небезызвестной леди Уиндермир, заставила меня носить траур и отложить вследствие него на три месяца нашу свадьбу.
Мы с Эльзой были опечалены этим, но избыток сердечной нежности мешал нам скучать, и мы проводили время немногим хуже, чем новобрачные.
Однажды вечером Винцерс, войдя в мой кабинет, плотно притворил двери и сказал, что имеет мне сказать нечто очень важное, если я дам клятву сохранить тайну. Я согласился. Тогда Винцерс сообщил мне следующее:
— Ты уже знаешь, — сказал он, — четверых моих друзей — Эльтона, Уитлера, Пагарески и Смитфельда. Все они люди со средствами, но состояния их разорены так же, как и мое, и вот мы основали общество, цель которого обогащение. В настоящее время мы стоим перед актом величайшей важности, который должен принести нам колоссальные богатства, но для осуществления нужно около двенадцати миллионов, между тем как мы не имеем и половины этой суммы. И вот решено было обратиться к тебе за помощью.
Понятно, я потребовал объяснений, и Винцерс, сначала колебавшийся, согласился дать мне их, заставив меня повторить клятву.
Поделиться книгой: