Помоги проекту - поделись книгой:
Мы перешли снова в гостиную. Стало как-то веселее на душе и от голубых обоев, и от яркого света, и от сознания того, что этот мистический сеанс окончен.
— Ну что, видели? — с ласковой улыбкой спросил меня один из присутствующих на сеансе. — Понравилось?
Я что-то ответил и просил разрешения снять самую интересную часть сеанса. Мне дали согласие. На прощание медиум опять обратился ко мне:
— Скажите, вы, наверное, ожидали большего, вы, наверное думали, что все это обставляется ритуальными подробностями… и другой мишурой… Совершенно напрасно! Мы просто хотим использовать все пути, какие только могут быть предоставлены человеку для того, чтобы изучить нашу самую страшную и последнюю гостью — смерть…
МОСКОВСКИЕ МАСОНЫ
(
В одном из глухих переулков Арбата, в глубине занесенного снегом сада, высится с виду невзрачный старинный двухэтажный особняк.
В особняке постоянно опущены тяжелые занавески. По вечерам и ночью, до самого рассвета, через них едва пробивается легкий, призрачный, неяркий свет.
Многие обитатели переулка, проходя мимо особняка, всегда молчаливого и загадочного, строят всякие предположения о том, кто живет в нем, почему это постоянно опущены занавески и нет ли здесь какой-нибудь тайны?.. Ходят уже разные легенды о какой-то княжне, потерявшей на войне жениха, а теперь психически заболевшей, о совещаниях политических деятелей, но на самом деле в таинственном особняке собираются московские масоны. Такие существуют здесь. Правда, от прежних масонов они сохранили только внешние знаки своего достоинства, основа нового ордена не столь мистична: не та теперь жизнь, не те люди, но все же побывать в этом особняке очень любопытно.
Вы подниметесь по широкой мраморной лестнице николаевских времен. На двери крестик и три точки — условный знак новых масонов. В каждом собрании точки варьируются, меняется по отношению к ним и положение креста и, соответственно с этим, иным становится пароль для входящих на собрание. Приезжать разрешается сюда только с завязанными глазами, чтобы вновь прибывающий не знал, где, на какой улице и у кого он находится.
Хозяин квартиры и все посвященные в черных масках.
В передней вновь прибывающего встречает слуга-японец, от которого ничего ровно добиться нельзя: он едва понимает по-русски, а говорить совершенно не умеет.
В зале с колоннами и развешанными пестрыми, причудливыми тканями мягкий полусвет от экзотического фонаря, затененного голубыми материями.
Вы проходите дальше, в кабинет, где около дверей высятся старинные царские врата с редкой живописью, вывезенные, вероятно, хозяином дома из какой-нибудь северной деревянной церковки. У царских врат в черном плаще с капюшоном, резко спадающем на закрытое маской лицо, стоит охраняющий входы с мечом и кадильницей. Вновь прибывающий должен класть земные поклоны и принести клятву, что никогда и никому не расскажет о том, что здесь услышит и увидит.
Узкий коридор, темный и жуткий, маленькая дверь, точно в подземелье, вся в тканях. Какие-то странные, одурманивающие голову ароматы — смесь ладана и белладонны.
Сначала слегка кружится голова, захватывает дыхание, перед глазами какая-то густая пелена, точно черная, в несколько раз сложенная вуаль. Но вот понемногу что-то начинает проясняться, и вы едва различаете стоящие у стен турецкие длинные диваны, закиданные подушками, подушки на ковре. Силуэты людей. Вы их не знаете, как и не ведают они, кто открыл дверь в эту комнату. Все в масках.
И когда глаз свыкается с темнотой, вам как-то дико видеть всю эту обстановку — экзотическую, точно из восточной сказки — ковры, диваны, ткани, китайские божки по углам, спускающиеся с потолка светильники, в зелени, розах, хризантемах и орхидеях. И на этом причудливом, необычном фоне модные дамские туалеты, фраки и смокинги, запах ладана смешивается с запахом пряных духов. Все это такая дикая, волнующая фантасмагория!..
Вы занимаете место на одном из диванов. Больше уже не ожидают никого, и потому сейчас должен начаться обряд посвящения.
В одном из углов находится круглый столик, накрытый парчовым платком. На столике кадильница и восковые свечи. В углу рыцарь этого ордена в настоящих тяжелых доспехах. Внятным, резким голосом, выкрикивая отдельные слова, читает он устав ордена. В этом уставе — сплошной призыв к греху. Здесь с ужасающей правдивостью говорится о том пире во время чумы, который празднуем мы все, находящиеся в тылу, о тех ужасах, какие происходят в огне сражений и пороховом дыму. Рыцарь говорит, что близок и наш час, что зловещая колесница смерти скоро проедет и мимо этого старинного особняка, а потому — да здравствует грех с его наслаждением, с его чарами и волшебством!
Отдельные слова орденского устава присутствующие повторяют то заунывными, то торжественными голосами, и в их возгласах чудится дыхание вильсоновой трагедии[15], чудятся эти ужасающие своей вдохновенностью строки:
Когда кончается чтение устава, высокая негритянка, одна из многочисленной прислуги хозяина дома, бесшумно переступая порог священной комнаты, вносит бокалы с каким-то экзотическим, неведомым напитком, смесью тончайших вин и одуряющих трав, напитком благоуханным и быстро ударяющим в голову.
Все берут бокалы, чокаются и как-то молитвенно, сосредоточенно выпивают до дна. Напиток опьяняет быстро и прекрасно. Точно курильщики опиума, точно люди, отравленные гашишем, все погружаются в сладкую, мучительную нирвану, и только немногие в состоянии выпить второй бокал, так хмелен и крепок этот напиток.
Секрет его приготовления знает только одна негритянка, вывезенная хозяином дома откуда-то с острова Явы во время одного из его постоянных скитаний. Дают бокал странного вина негритянке. Она судорожно сжимает его цепкими, черными пальцами. Ее белые сверкающие зубы дробно стучат о хрусталь. Как испытанная эфироманка, как человек, привыкший к наркотикам, она, капля за каплей, высасывает этот сок. На нее оказывает он самое быстрое и эффектное действие.
С диким совиным воем, выпив последние капли, бросается негритянка в ноги к хозяину, она целует их, ловит его за руки и то по-английски, то на ломаном русском языке умоляет дать ей еще хотя полбокала. Хозяин неумолим.
Как-то сами собой опускаются руки, все тело охватывает невероятная истома, падаешь на подушки, точно летишь в каком-то звездном просторе, точно касаешься краев страшной бездны. И вот откуда-то, сначала неясно, потом все слышнее и громче, доносятся медлительные взыскующие звуки восточных мелодий. Не то за стеной, не то здесь же, среди нас, кто-то незримый перебирает струны волшебных арф или скрипок, и в это время начинается обряд посвящения.
При мне посвящали какую-то девушку в белом платье, с открытой спиной и шеей, хрупкую, изящную и, вероятно, красивую. Как-то сами собой угадывались ее черты под маской. Всех подробностей, всех слов, сказанных во время посвящения, я не помню, потому что выпил перед тем бокал негритянского снадобья.
Девушка склонилась на колени перед столиком. Рыцарь протянул свой меч, положил его ей на голову, примяв легкие пряди ее пышных, золотистых волос. По-видимому, она передавала рыцарю параграф за параграфом требования устава. Он ей задавал различные вопросы. Робким, неуверенным голосом она отвечала на них…
Я не буду передавать всех деталей: важны не они, а вся эта общая необычная картина…
Вот рыцарь привлекает ее к себе, вот он что-то шепчет, наклонясь к самому уху, вот впивается в ее губы…
Долгий поцелуй…
И все хором повторяют:
И так ночь за ночью, день за днем. Какая-то неразрывная день, какой-то сплошной дурманящий голову пир.
Посвящение… ужин при свете мерцающих свечей, вставленных в черепа вместо подсвечников — символ презрения к смерти, как у настоящих масонов. Посреди стола знаки «мастера», тоже как у масонов: молоток из белой кости, нашейная лента с ключиком — эмблема смерти, и треугольник — эмблема подчинения «орденским» законам. А законы эти — грех.
…И никогда не поднимаются занавески на окнах, не устают здесь любить и быть любимыми. И зловеще звучат в мозгу незабываемые строки:
ЗАСЕДАНИЕ ЕГИПЕТСКОЙ ЛОЖИ
17 января я вместе с нашим фотографом получил приглашение присутствовать на заседании мистического кружка — «Египетской ложи». Как и о всех подобных организациях, культивирующих таинственность и ужасы, о существовании в Петербурге «Египетской ложи» знают очень немногие. Знают только свои.
Хозяин дома, в котором собирается этот таинственный кружок, видный петербургский сановник: его выступления в верхней палате не раз заставляли говорить о себе всю печать. Он — ярый поклонник оккультных знаний и член «Египетской ложи». Еще молодым человеком сановник был командирован в Египет в качестве атташе при нашей дипломатической миссии. Молодой дипломат сгорал от любопытства познать «тайны». А тут еще страшная скука тоскливой жизни экзотического европейца. Дела никакого! Да и какая может быть «дипломатия» между нами и заживо погребенным Англией, бессильным хедивом…
Молодой атташе начал ревностно изучать тайные науки. В Египте, в этой колыбели человеческой культуры, на родине всех тайных знаний, для него открывались широкие возможности. Молодой дипломат сделался членом «Египетской ложи».
В конце 18-го столетия, когда победоносные гренадеры «маленького капрала» вступили в страну пирамид, в Каир и Александрию приехало немало французских спиритов и оккультистов. Приехали и пресловутые мартинисты. Здесь, на развалинах старого Египта, они основали совместно со старыми арабскими мудрецами «Египетскую ложу»…
Проходили года. Молодой атташе быстро делал бюрократическую карьеру и повышался в чинах. Теперь он видный сановник. Но молодые годы не забывались, не забылось время захватывающих жутких откровений, время страстных порывистых исканий под палящим небом знойной страны пирамид…
Заседание «Египетской ложи»…
Просторная зала. Никакой обстановки. На стенах полуистлевшие доски с какими-то непонятными знаками, со странными изображениями. В глубине ниша с темной занавеской. В нише статуя Озириса…
Эта древняя статуя забытого бога без слов говорит о том ушедшем времени, когда жили великие фараоны, когда на месте жутких развалин высились гордые дворцы, когда в величественных храмах горел священный огонь, когда миром правили всесильные боги…
Неподвижные глаза, мертвая, насмешливая и вместе с тем жуткая улыбка. Не человеческая и не божеская. Улыбка вечности…
У подножия статуи лежит медиум. По его бледному помертвевшему лицу пробегают какие-то тени.
Кругом на мягких восточных подушках сидят члены ложи. Медиум начинает говорить. Сначала тихо, невнятно, потом все громче и громче.
— Я вижу… великий Озирис говорит… слушайте…
Что это? Какой-то сон? Здесь, в Петербурге — храм Озириса!
Древний, великий и забытый — он живет здесь в холодном сумрачном городе. И мы все, такие современные, такие будничные в своих пиджаках и галстуках, и эта дама с пышной прической, и этот кокетливый офицер…
Это — сон!
Наступило жуткое томительное молчание. Медиум отошел в сторону и начал говорить заклинания.
— Дух Клеопатры… — прошептала моя соседка.
Проходит долгая, томительная, страшная минута. И вот на черном фоне стены рисуется какое-то белое пятно; оно становится все больше, все яснее и рельефнее… Я не верил своим глазам — я видел призрак!
Так это правда — значит, существует это потустороннее «нечто», оно существует…
Значит — наша действительность, наша культура, наши аэропланы и паровозы, наши науки, наши пиджаки и галстуки, наша жизнь — все это обман…
Значит, есть какая-то высшая сущность, какая-то высшая тайна.
И это белое привидение, этот дух страшной египетской царицы не сон?
Непостижимо…
Вдруг у меня проносится дерзкая, почти святотатственная мысль. А вдруг… вдруг это не дух, не царственная тень великой Клеопатры, а вдруг это…
Я направился к духу.
— Не подходи, несчастный, — закричал медиум.
Все вскочили со своих мест и с ужасом смотрели на меня.
Минута колебания, минута страха и нерешительности…
Еще один шаг…
Призрак почти касается моей головы.
Я оглянулся — и мне стало страшно.
Медиум был близок к обмороку, сановник, бледный, с перекошенным лицом, бросился ко мне.
— Довольно, довольно, — закричала дама.
Медиум сделал несколько пассов и начал шептать какие-то заклинания.
Тень стала уменьшаться. Она как бы таяла в воздухе…
Вот она едва заметным пятном вырисовывается на черном фоне комнаты.
Тень исчезла…
Я попрощался с членами «ложи» и вышел.
Не знаю, может быть, все это было галлюцинацией, может быть, ловкий медиум дурачил всех присутствовавших. Может быть…
Но знаю. Но я испытал какие-то новые, жуткие ощущения.
Я видел необъяснимое…
ЛОЖА ХИРАМА
Был 1796 год. Императрица Екатерина заметно постарела и одряхлела. Несмотря на всю ее выдержку, это бросалось в глаза. На торжественных приемах, в церкви, она заметно уставала. Все реже и реже сзывались гости в Эрмитаж. Характер императрицы тоже сильно изменился: она сделалась подозрительна. Эго была уже не та государыня, которая тридцать лет тому назад созывала депутатов и составляла для них «Наказ». Теперь она тревожно присматривалась к русскому обществу, ей всюду чудились якобинцы. Державин едва не попал в опалу за переложение в стихи одного псалма Давида; Радищев жестоко пострадал за свое «Путешествие из Петербурга в Москву»…
Буря французской революции, страшный 93-й год повергла в смятение венценосцев Европы, в их числе и Екатерину. Кроме того, тяжелой утратой была для нее смерть Потемкина. Все, что было сделано в ее царствование блестящего и великого, все было связано с именем этого замечательного человека. Она не переставала оплакивать его. Она отлично понимала, что она потеряла с ним, и притом, хотя страсть ее продолжалась только два года, ее сердце хранило память о том, чем он был для нее, как для женщины, в расцвете ее сил. Никакая привязанность, никакое новое увлечение никогда не могли вполне вытеснить из ее сердца ее друга, и никогда он не терял своей власти над ее волей и умом. Она сохраняла к нему какой-то культ. И даже Зубов, молодой красавец, последняя, почти больная страсть императрицы, только со смертью Потемкина почувствовал себя полным властелином над сердцем Екатерины, хотя никогда не мог приобрести влияния на ее ум.
Несмотря на такое настроение в наступившую старость, изредка императрица словно молодела, жизнь ярко вспыхивала в ней, и ее изумительный темперамент побеждал и старость и недуги. Тогда устраивались карусели, спектакли, вечера. Бывало, что государыня сама приглашала гостей к кому-нибудь из близких придворных.
В один из обычных вечеров у императрицы, в ее собственных покоях, за игрой в вист, государыня была особенно весела. Ее партнером был ее любимец, известный острослов Нарышкин, а остальные двое — князь Платон Зубов и князь Бахтеев, человек, который, по словам Екатерины, преследовал в жизни только одну цель — разориться и, несмотря на все усилия, не мог достигнуть ее.
— Я слышала, Никита Кириллович, что вы на той неделе хотите у себя маскарад устроить, — с улыбкой обратилась государыня к Бахтееву.
— Как же, ваше величество, — ответил Бахтеев, совершенно не предполагавший никакого маскарада.
— Как это хорошо! — оживленно произнесла Екатерина. — Ну, мы повеселимся…
— Ваше величество, да неужли! — радостно воскликнул Бахтеев. — Да за такое счастье…
Императрица ласково улыбалась.
Ровно в десять часов она встала, дружески поклонилась гостям и в сопровождении Зубова прошла во внутренние покои.
Поделиться книгой: