Помоги проекту - поделись книгой:
На холодной могильной плите, раскинув в стороны тонкие руки, лежало молодое обнаженное тело девушки-подростка. В области живота зияла огромная кровавая рана, а открытые чистые глаза глядели в небо, вопия о правосудии.
Чинами полиции устроена была засада. А в шесть часов к трупу девушки пришел человек зверского вида с мутно-блуждающими глазами.
Незнакомец был арестован. На все вопросы ответил молчанием. Нет сомнения, что полиции удалось арестовать страшного безумца, наведшего ужас первым своим преступлением. Как, вероятно, помнят наши читатели, и в первом случае жертвой была молодая невинная девушка. А то обстоятельство, что рана была нанесена точно так же, не оставляет сомнения, что и то, первое убийство лежит на совести страшного незнакомца.
Убийца отправлен в Р-скую часть, где и будет снят первый допрос.
Два убийства на протяжении двух дней! Куда мы идем?
На следующий день газеты были полны подробностями убийства на кладбище.
Сообщалось, между прочим, что убийца до сих пор упорно молчит.
Все с нетерпением ждали суда.
Обществу было известно, что ни один адвокат не согласился принять на себя защиту преступника, все требовали самой безжалостной кары этому «зверю».
И можно представить себе, с каким негодованием граждане встретили последнее сообщение газеты, что нашелся все-таки, к позору для своего сословия, такой адвокат, который взял на себя защиту омерзительного преступника.
Сообщалось и имя.
Это был никому не известный, ни разу еще не выступавший молодой адвокат Кук.
В залу суда пускали только по билетам и все-таки там стояла невообразимая давка; а о том, что происходило в это время на улице? и рассказать невозможно.
Весь город пришел сюда, горя нетерпением узнать, чем окончится страшное дело.
Убийцу вели под усиленным конвоем. Он дико стонал, ворочая белками глаз, но не было в зале суда ни одного человека, в ком вызвал бы он чувство жалости.
Мертвым молчанием встретила публика чтение обвинительного акта суда…
Прокурор сделал подробный анализ всему данному случаю и требовал высшей меры наказания.
Гул одобрения прокатился из края в край в ответ на слова прокурора.
Гражданский истец, за необнаружением личности убитой и за ненахождением родственников ее, — отсутствовал.
Дальше слово принадлежало защитнику.
Точно перед грозой повисло в зале тяжелое молчание, когда с своего места встал молодой юркий брюнет с пронзительно бегающими глазами, — защитник убийцы; всем было ясно, что ни какими словами нельзя поколебать созревшего уже решения, — это было написано на лицах присяжных; всем хотелось скорее конца!
После короткого вступления о причинах, по которым он нашел возможным выступить в качестве защитника по этому делу, Кук окинул залу горящими глазами и твердо сказал:
— Я уверен в невиновности подсудимого так же, как в собственной своей, и я докажу это.
Смутный гул прошел по переполненной зале; послышались отдельные голоса:
— Это уж слишком! Нахал! Постыдитесь!
— Остановлюсь на одной черте, необычайно характерной для данного процесса, — продолжал Кук, — это на том обстоятельстве, что до последнего дня не нашлось ни родителей, ни родственников зарезанной девушки.
Это необычайное на первый взгляд обстоятельство объясняется просто; прошу обратить внимание: у родителей этой девушки не было дочери, поэтому они и не пытались искать ее.
— Что такое? Абсурд! Адвокат не в своем уме! — прокатилось по залу.
— Выражайтесь ясней! — предложил председатель.
— Не абсурд, а факт! У родителей этой девушки не было дочери, потому что она… была зарезана еще накануне рассматриваемого сейчас убийства.
Я утверждаю, что тело, найденное на кладбище, есть то же самое тело, которое накануне было обнаружено на Р-ской улице. Убийств одно, а не два и я удивляюсь нашим судебным следователям, которые позволили себя провести таким простым способом.
В зале настало полное смятение. Председатель суда побледнел, и нижняя челюсть его запрыгала из стороны в сторону.
— Я утверждаю, — гремел дальше Кук, — что здесь произошла тяжелая, но курьезная судебная ошибка!
Подзащитный нисколько не симулирует немоту, он — глухонемой от природы, а что он не мог совершить инкриминируемого ему преступления, это вы сами увидите, если потрудитесь приказать находящимся здесь врачам- экспертам освидетельствовать руки мнимого убийцы. Это — протезы, которыми нельзя даже ножа удержать, как следует. Идеальнейшие протезы, приготовленные мастером Брикманом по открытому им самим способу.
При гнетущем молчании приблизились врачи к подсудимому, оттянули ему рукава, и через несколько секунд страшные руки убийцы с громом упали на пол.
Публика ответила на это неистовым хохотом…
На главной улице города в прекрасном особняке живет теперь первый на весь юг адвокат, — знаменитый и всеми уважаемый Кук.
Ни у кого в городе нет такой живописной мебели, таких пальм, таких обоев, портьер и выезда, как у Кука.
Живет он, как князь, имеет чудовищную практику, и совесть его совершенно спокойна.
Да разве могла она его беспокоить, если единственным темным пятном на его прошлом была только маленькая остроумная выдумка: выкрасть из больницы св. Магдалины труп накануне кем-то зарезанной девушки и отнести его ночью туда, куда приходил каждый день за своим подаянием облагодетельствованный им калека.
Кстати, уж пришлось и в полицию позвонить по телефону.
Напротив Кукова особняка красуется прелестнейший ортопедический магазин Брикмана, — известного всему медицинскому миру своими гениальными изобретениями.
А у подъезда особняка частенько сидит на скамье изящно одетый и тщательно выбритый господин богатырского роста.
Это — немой калека.
ХОД БОЛЬШИХ ЧИСЕЛ
Поступила она необдуманно; может быть, даже и жестоко. Но юность всегда бессердечна и относится очень легко к окружающим. Конечно, она разыскала меня без скверного умысла. У нее даже повод имелся для того, чтобы видеть меня: письмо из провинции от далекого родственника. Но, все-таки, лучше бы нам не встречаться после всего, что случилось два года назад и оставило прочный, незабываемый след.
Письмо можно было бы переслать с посыльным. Так было бы спокойней… Впрочем, я это все говорю за себя.
Валентина же, очевидно, решила иначе и проникла за мною даже в больницу, куда я нарочно ушел часом раньше после звонка ее по телефону.
Я когда-то любил Валентину хорошей, светлой любовью. Она была младше значительно и переживала как раз те легкомысленные годы, когда гимназист-семиклассник целиком заполняет девичью голову. Ну и пришлось мне в ответ на признание получить самый ясный отказ.
Я уехал. Сдал успешно государственные экзамены и принялся устраивать трудовую серьезную жизнь одинокого доктора. А она оставалась в провинции до вот этого дня, когда я нашел ее у себя в кабинете, — живую, восторженную, полную новых, невысказанных впечатлений.
Не скрываю — приятно и больно мне было с ней встретиться.
Приятно потому, что любил до сих пор. А больно… Ну, да об этом стоит!
Только уж слишком плескалось из глаз ее счастье, чтобы я мог обмануться.
Да она и не стала скрывать.
Очевидно, боясь, чтобы я не припомнил былого, она почти с первых же слов сообщила, что бежала из дома учиться та курсы и что будет здесь жить не одна, а с Сережей Матвеевым.
— Мы, конечно, не венчаны, но теперь это модно становится.
Матвеев… Сережа… Это тот «семиклассник», которому я уступил свое место.
Да! Довольно приятная встреча!
Все-таки, лучше было бы не говорить мне об этом… Будешь жить и живи… Для чего же причинять совершенно излишнюю боль человеку, который к тебе относился всегда с большой предупредительностью? Для чего выставлять напоказ то, что принято прятать? Ведь, ей-Богу же, можно подумать, что не письмо от какого-то дальнего родственника побудило ее разыскать меня, а именно это желание поглядеть, как я встречу известие о ее предстоящем сожительстве с каким-то Сережей.
Незаметно первоначальное чувство во мне подменилось глубокой обидой.
Стало что-то мыкаться враждебное, злое: может быть, к ней непосредственно; а, может быть, только через ее голову — к тому господину, который сумел стать счастливым сожителем прежней моей Валентины.
Больше всего меня дернуло, когда она с подчеркнутым легкомыслием бросила фразу «не венчаны».
Я совсем не какой-нибудь ретроград и на сожительство подобного рода смотрю очень трезво.
Но почему-то вот в этом случае мне почудилось что-то почти оскорбительное в словах Валентины.
— Дежурите?
— Да!
— Замотались?
— Нисколько!
— А я положительно без ума от всего. Была в Эрмитаже, видала Неву, Троицкий мост и еще очень многое. Красота и восторг и — каналы особенно! Что это за сказочная картина! Чернила! Буквально чернила! И в них отражение золотых куполов!
Я молчал и глядел.
Боже мой! Как это близко, знакомо!
Именно так вот: веселое личико с бойкими мальчишечьими глазами, тугая коса и высокая, крепкая грудь под простенькой вышивкой!
И, именно, все превосходно: и Невский, и Троицкий мост, и каналы, и набережная.
Крепкий животный восторг от избытка здоровья и счастья! Жадная радость вчерашней девицы после объятий Сережи Матвеева!
Скверный червяк шевельнулся в груди и заставил меня подобраться.
Появилось желание пустить каплю яда в это море весеннего ликования. Желание острое, властное.
— А у вас хорошо! Кабинетик уютный! Обособлено так! Вероятно, довольны работой и местом?
— Да! Доволен! — ответил я глухо, с трудом узнавая свой собственный голос. — Здесь прелестно работать!
Я раскрыл свой больничный журнал и почувствовал, что теперь не сумею уже удержаться.
— Вот! Смотрите! — обратился я к Валентине. — Это записано за день:
1) Николаев, Василий Петрович.
Так, пустяки человечишко. Одиннадцать лет. Гимназист. Шел спокойно к себе на уроки, а попал под мотор. Ничего! Будет жить. Только руки и ноги серьезно изломаны.
Валентина придвинулась ближе и улыбка сбежала с лица.
2) Алексей Калмыков и
3) Терентий Ладыжкин.
Два пожарных… Горело там где-то… Вместе с крышей упали в огонь. Переломы и вывихи. Если выживут, будут здоровы.
4) Антонина Беляшева.
Проститутка. Отравилась карболовой кислотой. Принял меры. Устроил промывку. С часа дня переместили в покойницкую.
Дальше идет разный сброд: алкоголики, хулиганы с проломами черепа и иное в таком же роде.
А вот, под номером 13, довольно курьезная вещь! Сандвич! Знаете? Нет? Это один из тех странных субъектов, что шагают с плакатами, рекламируя разную дрянь. Моего прозывают Угрюмов, Владимир Порфирьевич. Шел по Невскому в очереди. Дошагал до Аничкова моста, а потом подошел к парапету, да и ахнул в Фонтанку вместе со своей рекламой. Говорят, посмеялся народ основательно. Когда привезли, все дрожал и тихонько всхлипывал. Отстояли, дали выпить горячего, — отошел. И даже историю свою рассказал. Презанятно! Инженер, понимаете? Молодой человек! Изобрел там какое-то мыло, ну и, конечно, в столицу, скорее наживать миллионы. А столица-то строгая. Помотала беднягу по лестницам, вытрусила из него все, что было, да и пустила на улицу. Не помирать же от голода? Ну, и пошел бедный малый в «сандвичи». Нацепили все, что надо, и вышел на Невский, под глаза нашей хмурой толпы. И ходил до тех пор, пока в один день не пришло ему в голову глянуть, что такое несет на плечах? Глянул и обмер. Оказалось, то самое мыло, что придумано им же самим. Только фирма-то значилась не его, а его дорогого приятеля, что обещал хлопотать о постройке завода. Поглядел бедный «сандвич», да и плюхнулся с моста. Что? Занятно? Не правда ли?
Валентина глядела теперь на меня беспокойными бегающими глазами и жалась, словно от холода.
— «Ничего! — решил я. — Может быть, мне и не следовало бы говорить о всем этом, но и другим нужно помнить о границах дозволенного простою воспитанностью».
Я энергично захлопнул журнал и спокойно прошелся по комнате.
— Так вам нравится мой кабинет? — спросил я минуту спустя, заложив руку за руку.
Поделиться книгой: