Странная практика

Мимолетно Варни подумалось, что он тоже рад. Очень мимолетно.

Грета выпрямилась, снова становясь деловитой.

– Кому-то надо сходить за покупками, – объявила она. – Воспользоваться предложенным гостеприимством – это одно, но мы полностью объели Ратвена.

Варни отодвинулся от стола, одновременно радуясь тому, что тема разговора поменялась, и отчаянно жалея об этом.

– И этот негодяй Крансвелл сегодня утром прикончил кофе, – сказал он.

– Черт! Наверное, мне стоит поехать, если Ратвен одолжит свой «Вольво».

Грета снова заправила волосы за уши: судя по выражению лица, ее нисколько не радовала такая перспектива.

– Я мог бы съездить, – предложил Варни, удивив самого себя.

Она посмотрела на него, и он почувствовал, как щеки заливает румянец, но все-таки заставил себя выдержать ее взгляд.

– Конечно, если Ратвен одолжит мне свой автомобиль. Было бы приятно… принести пользу.

– Вы уверены?

Грета снова улыбалась – не так ярко, не все-таки.

– Если вы будете так добры, что напишете список продуктов, я с радостью их привезу, – подтвердил он. – У вас есть более важные дела, доктор.

– Ну что же… Тогда спасибо большое, – сказала она, явно поверив ему. – Я это ценю. Вы не передадите мне тот блокнот? Так, посмотрим, – задумалась она, записывая «кофе» гораздо более аккуратным почерком, чем ее обычные каракули, – ради удобочитаемости, а не потому что старалась писать красивее. – Что у нас еще закончилось?

* * *

Когда Варни ушел, Грета начала прибираться на кухне, отдавая себе отчет, что пытается отвлечься от сложившейся ситуации. «По-моему, вы справляетесь на удивление хорошо», – сказал сэр Фрэнсис, и нелепость этого заблуждения была примерно равна тому, насколько сильно ей хотелось, чтобы это было правдой.

Грета испытала немалое облегчение, когда на кухню заглянул Фаститокалон и сказал:

– Вот ты где! Отлично. Ты не могла бы пойти осмотреть одного из гулей? Ратвен прислал меня за тобой.

– Да, конечно, – согласилась она чересчур поспешно. – Только захвачу саквояж.

Как только Грета открыла дверь подвала, стал слышен тонкий плач младенца. Она быстро спустилась по лестнице, а потом пришлось на секунду удивленно замереть, чтобы привыкнуть к странному зрелищу: Эдмунд Ратвен держит на руках крошечного гуленка. Такого выражения на его аристократическом лице Грета никогда не видела: влюбленно-изумленное. Тонкие зеленые ручонки ухватились за его рубашку.

Гули прятались в темноте, за исключением Кри-акха и матери гуленка, вид у которой стал еще более встревоженным.

Ратвен повернулся навстречу ей.

– Грета, – сказал он и вынужден был откашляться, чтобы голос зазвучал нормальнее. – Ты не осмотришь малыша? Ему порядком нездоровится.

Его ноша не вопила энергично, а хныкала, тоненько и несчастно. Грета перевела взгляд с Ратвена на Кри-акха, а тот вздохнул и что-то сказал матери, вызвав поток гульского, который Грета даже не стала пытаться понять. Когда он закончился, Кри-акх кивнул.

– Акха говорит, что вы можете его осмотреть.

Грета заключила, что, видимо, Ратвена уже успели одобрить в качестве гуленкодержателя. Она повесила на шею стетоскоп и полезла в саквояж за термометром. Конечно, в этом не было ничего удивительного: он был хорошо известен как один из хранителей города (старых и сильных сверхъестественных существ, к которым можно обращаться в минуту крайней нужды), но все равно она тихо улыбнулась. Она еще ни разу не видела, чтобы у этого вампира был вот такой вид. А еще было очень удобно, что во время осмотра малыша держит кто-то другой.

Грета постаралась побыстрее получить показания цифрового термометра: эти устройства просто долго не выдерживали воздействия зубов ее пациентов. Этот был относительно новым, так что быстро выдал ейцифры.

– Гм, – сказала она, сбрасывая показания. – Давно у него жар?

Новая порция гульского от мамочки ребенка, на этот раз более медленного: Грете даже удалось разобрать несколько слов. Кри-акх все равно ей перевел: у малыша несколько дней была простуда, но она уже вроде бы начала проходить – еще до появления голубых монахов, перед тем как племени пришлось бросить свой дом, – и вот теперь он не перестает плакать и отказывается кушать вкусную крысу.

Грета кивнула. Она уже догадывалась, в чем дело, но в этот момент гуленок отпустил рубашку Ратвена и потянул себя за острое зеленое ушко, уничтожив все сомнения. Тем не менее она заглянула в ухо и снова кивнула, выключая отоскоп. Просто классическое воспаление среднего уха, хоть барабанная перепонка и выглядит чуть иначе, чем те, с которыми она сталкивалась в студенческие годы.

– У него инфекция в ухе, – сообщила Грета, выпрямляясь. – И, учитывая общее состояние, я хочу немедленно начать давать антибиотик. Он раньше антибиотики не получал?

Кри-акх снова выступил переводчиком:

– Он не получал никаких человеческих лекарств.

– Ну, тогда начнем с амоксициллина и внимательно последим за ним, – решила Грета. – У меня есть лекарство. Бедный малыш, – добавила она, нежно прикасаясь к теплой щечке ребенка. – Я знаю, что тебе невесело, но очень скоро тебе уже будет лучше. Обещаю.

Она немного удивилась, когда гуленок заморгал и снова отпустил Ратвена, чтобы потянуться ручонкой к ней. Он еще шмыгал носом, но плакать, похоже, перестал. На жемчужно-серой рубашке Ратвена остались грязные следы пальчиков – вампира это то ли не волновало, то ли он их еще не успел заметить.

– Ему любопытно, – объяснил Ратвен с улыбкой.

Она посмотрела на него – и тот кивнул. Грета неуверенно потянулась и взяла гуленка на руки, удивившись тому, какой он тяжелый для своего роста: кости оказались очень плотными. Она приложила его к своему плечу и начала чуть покачиваться, инстинктивно поймав ритм, – и очень удивилась, что малыш не расплакался. Видимо, она что-то сделала правильно, хоть и совершенно случайно.

Подняв взгляд от малыша, Грета увидела, что Кри-акх и мама ребенка – «Акха, – подумала она, – ее зовут Акха», – наблюдают за ней. Она почувствовала, что щеки горят.

– Ему любопытно, – посчитал Ратвен. Грета бросила на него быстрый взгляд и снова сосредоточилась на гуленке.

– Он такой славный! – сказала она.

Маленькая ручонка с растопыренными пальчиками похлопала по светлой волне ее волос, а потом младенец уткнулся лицом ей в шею и крепко в нее вцепился.

* * *

Чуть позже, на кухне, Грета поставила чайник и стала смотреть, как Ратвен трет маленькие сероватые жирные следы рук, оставшиеся у него на рубашке. Большая часть грязи, похоже, досталась ему: ее собственная толстовка выглядела лучше.

– По-моему, пятна не отойдут, – сказала она. – Хотя картина была в высшей степени трогательная: вы стоите с младенцем на руках.

Ратвен изобразил негодование.

– Видели бы вы себя: порозовели и задохнулись, качая его на руках. Он ведь поправится, да?

– О да, – заверила она. – Если организм не даст неприятных реакций на антибиотики, то будет в полном порядке. У детей постоянно бывают инфекционные отиты, к какому бы виду они ни относились. Кри-акх позаботится, чтобы мамочка поняла, как часто ему надо давать лекарство и болеутоляющее.

– Какой на нем впечатляющий наряд, – отметил Ратвен. – Я про Кри-акха. Эти… э… эти крысиные хвосты – интересная деталь, правда?

Грета невольно рассмеялась:

– Да. Они говорят: «Как же много крыс пошло на эту накидку!» Не знала, что вы интересуетесь гульской модой, Ратвен. Вы полны сюрпризов.

– Это точно, – подтвердил он. – «Есть многое на свете»… и так далее. Я все еще не оправился от потрясения, что вы заставили сэра Фрэнсиса отправиться за покупками. Вот уж поистине сюрприз.

– Я его не заставляла! – запротестовала Грета. – Он сам вызвался. Благородно, смею добавить. По правде говоря, ему вроде бы нужен был предлог выбраться из дома, пусть даже для этого придется сесть за руль вашего «Вольво».

– А что не так с моим «Вольво»? – возмутился Ратвен. – Если не считать капризного переключения на третью скорость.

– Его чертовски сложно припарковать. Да, кстати, – тут Грета прищелкнула пальцами, вспоминая, как аккуратно были разложены хирургические инструменты, которые он для нее приготовил. – Вы правда водили машину «Скорой помощи» во время бомбардировок Лондона?

– Правда. – Чайник закипел, и он встал, чтобы заварить чаю. – И я свободно говорю на четырех языках, а на пятом и шестом – очень плохо, штопаю носки, танцую танго, не говоря уже о волнующе-опасных укусах в шею… и фокусу с летучей мышью. Про фокус с летучей мышью меня не спрашивайте. Однако я не умею пилотировать вертолеты, играть на пианино и сочинять лирические стихи; и не просите меня ухаживать за комнатными растениями. А вот и сэр Фрэнсис вернулся из супермаркета.

В дверях щелкнул замок – и, бросив попытку представить себе Ратвена за штопкой носков, Грета отправилась помочь занести покупки.

Глава 12

Как выяснилось, сэру Фрэнсису никто не угрожал насилием – по религиозным или иным мотивам, – и ему удалось справляться с капризной коробкой скоростей «Вольво» без проблем (Грета могла только молча восхититься), но уровень напряженности в городе ясно ощущался по поведению других покупателей. Одиннадцать убийств, и конца им не видно, а полиция, похоже, ничего поделать не может.

– Ситуация ухудшается, – сказал он, вручая Грете коробку с чайными пакетиками. – В очереди к кассе люди говорили о том, что вообще собираются уехать из Лондона, по крайней мере на время – будут гостить у друзей или родственников вне города. Или отправят отсюда детей, если сами не смогут уехать, как это делали во время войны.

Грета растерянно заморгала: мысль о том, как Ратвен водил машину «Скорой», все еще оставалась с ней. Вдруг стало интересно, что в сороковые годы делал Варни.

– Все настолько плохо? – уточнила она.

Грета достаточно мало времени проводила в, если можно так выразиться, реальном мире: ее дни были отданы работе, которая не касалась обычных людей, их мнений и занятий, так что было довольно странно осознавать, что на самом деле ситуация для простых обитателей Лондона, которые не знают всего того, что знает она, действительно оказалась почти такой же плохой.

– Общей… паники нет, – ответил Варни, явно пытаясь ее успокоить, – но люди определенно испуганы. Запах распознается безошибочно.

– Запах… – повторила она.

– В страхе от людей исходит особый запах, – сообщил Ратвен, оглянувшись от шкафчика, в который убирал консервы. – У него ярко выраженный характер. Не то чтобы неприятный, но резкий.

Грете это не слишком понравилось, однако комментировать она не стала.

– Но ведь пока больше ничего не происходило?

– Насколько я мог узнать, нет, – сказал Варни. – В тех газетах, которые я видел, о новых убийствах не говорилось, и я слышал разговоры об одиннадцати жертвах, не более.

– Хотела бы я думать, что больше их и не будет, – проворчала она и невольно содрогнулась, снова досадуя на то, что понятия не имеет, что следует делать.

Только они успели убрать все продукты, как Крансвелл позвал их с площадки лестницы – в кои-то веки без всякого легкомыслия.

– Ребята! Вам бы… э… стоило подняться сюда. Он очнулся и говорит.

Когда Грета ворвалась в спальню, обожженный мужчина невнятно бормотал и пытался сесть. Она умело подоткнула ему под спину подушки, позволив приподняться на постели.

– Эй, тише, тише. Успокойтесь. В чем дело? Вы что-то вспомнили?

Она заметила, что остальные молча вошли в комнату следом за ней, но все ее внимание занимал пациент. Он казался менее одурманенным и растерянным, чем во время их прошлого общения, но она бы не стала утверждать, что к нему вернулся здравый ум. Однако он хотя бы не говорил словами Писания, что она сочла хорошим знаком.

– Пытаюсь, – сказал он. – Бывают… проблески. Кусочки. Но этого мало…

– Вы хотите нам об этом рассказать? – уточнил Крансвелл со вполне понятным изумлением.

Неприятные глаза закрылись, открылись снова – и он чуть заметно кивнул.

– Нет причины… не говорить… теперь. Уже… уже осужден. Проклят Богом.

Фаститокалон чуть шевельнулся, словно собираясь заговорить, но, видимо, передумал.

– Ну, если пока это не учитывать, – сказала Грета, – то, кажется, мы можем помочь вам вспомнить то, что пропало. Вы разрешите одному из нас… вас загипнотизировать?

Это слово описывало ситуацию достаточно близко.

Он потянулся к ее руке, и Грета снова ощутила, как в нем бьется болезненный жар, почувствовала собственной кожей, точно так же, как ощущала свечение его голубых глаз, – и вспомнила, как Фаститокалон говорил: «Он – не человек. Уже не совсем человек».

– Пожалуйста! – попросил он, и это прозвучало совершенно по-человечески.

А еще она очень ясно помнила, что он пытался ее убить, и, оглянувшись на Варни, была немного удивлена выражением лица вомпира. Там был гнев, конечно, – но еще и глубокая усталость и чуть смягчившиеся жесткие складки у губ, которые, возможно, свидетельствовали о сочувствии. Такого выражения на этом лице она совершенно не ожидала увидеть.

– Сэр Фрэнсис, – сказала она, радуясь, что ее голос звучит нормально, и, осторожно высвободив руку, отошла от кровати. – Прошу вас.

Варни даже двигался так, словно его утомление было глубоким до невыносимости: смотреть на него было больно. Ей случалось видеть людей, чьи оставшиеся дни измерялись вот в таких простых движениях – продуманных, медленных и глубоко, ужасающе осторожных.

Он сел у кровати, и голубой взгляд монаха переместился ниже, чтобы встретить его. Глаза больного расширились – и на мгновение их сияние усилилось. Грета прочла на его изуродованном шрамами лице страх. Страх и интерес.

– Смотрите на меня, – проговорил Варни, и его голос стал мягче и красивее: такого никто из них от него не слышал. Это был голос, которому им всем инстинктивно захотелось подчиниться. – Смотрите на меня внимательно и расслабьтесь. Я помогу вам вспомнить.

Наблюдавшую за этим Грету пробила дрожь. Зрачки у Варни начали расширяться и сужаться, расширяться и сужаться: зеркальные радужки то росли, то сжимались в медленном плавном темпе. Даже со стороны, не попав в область полноценного воздействия его взгляда, она почувствовала, как все вокруг начинает отдаляться в туманное мерцающее пространство, словно в зеркальной комнате, где отражения повторяются, уходя в бесконечность. Это было совсем не похоже на подчинение Ратвена. Действие оказалось гораздо более сильным, гораздо более мощным, и, когда она воспарила в центре мира тихо мерцающих образов ее самой, все вокруг потеряло всякий смысл. Ничто… не имело… значения.

Фаститокалон тронул ее за плечо, и Грета вздрогнула, вдруг снова обнаружив себя в спальне. Казалось, снова включили силу тяжести. Грета на мгновение потеряла равновесие, и ему пришлось ее поддержать

Варни продолжал говорить тем же глубоким, невероятно красивым голосом.

– Вы в безопасности, – сказал он. – Ничего плохого с вами не случится. Смотрите мне в глаза и знайте, что вы в безопасности.

Если не открывать глаза и только слушать – или сознательно смотреть в другую сторону, – то, как обнаружила Грета, можно было следить за разговором, не оказываясь подчиненной. Слабый прерывистый голос монаха, когда он раздался, стал резким контрастом чудесным модуляциям Варни.

– В безопасности, – сказал он и вздохнул, показавшись ужасно юным.

– Где вы? – спросил Варни.

– Набережная… дом.

– Кто вы?

– Отлученный. Проклятый.

– Как ваше имя?

Он медленно покачал головой, не отрывая ее от подушки: либо имени нет, либо он его не помнит, либо… ему запрещено вспоминать.