Уйти красиво. Удивительные похоронные обряды разных стран

Агус положил телефон и объявил:

– Завтра мой друг на мопеде привезет свинью.

Атто всю дорогу неистово переписывался с кем-то, что можно было ожидать от подростка, оказавшегося в машине со взрослыми. Во время обряда манене могилы его дяди и дедушки будут открыты. Оба его родственника умерли еще до его рождения, так что он встречался только с их трупами.

В этой деревне не было центральной площади, она состояла из нескольких отдельных поселений. Большинство местных жителей, включая наших хозяев, занимались выращиванием риса. Они жили в семи тонгконан (просторные тораджанские дома на сваях), расположенных вокруг общего двора. Кукарекали откормленные петухи. Тощие собаки гонялись за петухами, а смеющиеся дети – за собаками. Женщины монотонными, завораживающими движениями молотили палками недавно собранный урожай риса.

Люди стекались в деревню, чтобы начать чистить десять или около того домов-могил, которые стояли отдельной группой. Тяжелые висячие замки на дверях могил были новинкой. Дело не в том, что соседи не доверяют друг другу, а в том, что несколько лет назад одну мумию украли из деревни, вывезли в Рантепао и продали в частную коллекцию. Жители деревни узнали, кто украл мумию, и поехали в Рантепао, чтобы выкрасть ее назад. Несколько мужчин обсуждали предстоящее проветривание домов-могил. Местного жителя по имени Джон Ганс Таппи похоронили два года назад. Через открытую дверь можно было увидеть его гроб из темного дерева, стоящий на подпорках в углу. Сын Таппи беспокоился, что воздух внутри слишком влажный.

– Я надеюсь, с моим отцом все в порядке, мумифицирующие средства по-прежнему действуют, и он не разложился.

Манене много значило для Джона Ганса Таппи. Когда он умер, его сын понял, что семья финансово не готова сделать все необходимое. Они не могли себе позволить пожертвовать буйвола, и с тех пор мысль о неуважении к отцу преследовала сына. Он верил, что, если не забить животное, его «отец не обретет вторую жизнь». Все должно было измениться на этой неделе – буйвол уже был выбран и ждал на поле неподалеку.

Через два дома-могилы женщина открыла дверь и распыляла внутри освежитель воздуха с запахом лимона.

Выше по дороге семья забила свинью и ждала приезда протестантского священника для благословения их новой могилы, предназначавшейся для шести членов семьи. Они спросили, не хотим ли мы присоединиться к ним за ужином.

Куски плоти свиньи были нарезаны кубиками и уложены в бамбуковые трубки. Свинья была забита прямо у костра, на котором сейчас жарилась. Пока мы ели, лужи свиной крови свернулись, и несколько ленивых мух жужжали вокруг нас. Отрезанные копыта висели на бамбуковых подмостках неподалеку. Маленький пес украл кусок свиных потрохов, все еще эластичных, истекающих кровью. Тот, кто готовил свинью, закричал: «Эй!», но позволил псу убежать и насладиться добычей.

Одна женщина протянула мне лист бамбука с горкой теплого розового риса. Бамбуковые трубки сняли с огня, мясо в них продолжало шипеть. Многие кусочки были жиром. Съев примерно половину, я приблизила лист бамбука и повнимательнее рассмотрела кусочки мяса и жирную кожу, увидела четко различимые волосяные фолликулы. «Это же плоть мертвого животного», – осознала я, и на какое-то время мной овладело отвращение.

Все время сталкиваясь с человеческой смертью, я не смогла распознать мертвое животное, не упакованное в пластик. Французский антрополог Ноэли Вьяль так написал о системе питания во Франции, и это можно сказать почти о любой стране на Западе: «Забой должен стать промышленным; это масштабно и анонимно; он должен быть ненасильственным (в идеале – безболезненным); и он должен быть невидимым (в идеале – несуществующим). Должно быть так, будто его вовсе не существует».

Женщина, такая старая, что ее глаза замутила катаракта, взяла немного риса и уставилась на долину. Она не общалась ни с кем из присутствующих, возможно потому, что уже не могла. Агус ткнул меня жирным от свинины пальцем и прошептал:

– Это могила для нее. – Он насмехался над ней, но в то же время говорил правду. Эта женщина скоро отправится к предкам и переселится в этот новый желтый дом, «дом без огня и дыма».

Вечером на мопеде приехала наша свинья. Она немедленно поселилась под одним из домов и зачавкала объедками, не ведая, что из-за нас с Полом назавтра ей суждено встретить свою кончину. (Примечание: позднее, когда мы подсчитали расходы, выяснилось, что я должна Полу 666 долларов за свинью, отель и услуги Агуса. В моей налоговой декларации за 2015 год появилась статья расхода «666 долларов на жертвенную свинью».)

В ту ночь мы спали в брюхе дома тонгконан. Снаружи он казался огромным, и мы были удивлены, когда, вскарабкавшись по деревянной лестнице, увидели одну комнату без окон. Постели лежали прямо на полу, и мы забылись благодарным сном. Только поздно ночью мы поняли, что ошиблись насчет единственной комнаты. Три защелки в стенах закрывали три другие комнаты. Всю ночь за стенами вокруг нас люди тихо заползали внутрь и выползали наружу.

* * *

Следующее утро началось с заунывного звука гонга, разлившегося по деревенской дороге. Это был знак официального начала манене.

Первая мумия, которую я увидела, носила очки-авиаторы в желтой оправе в стиле восьмидесятых. «Черт, – подумала я. – Этот парень выглядит как мой учитель алгебры в средней школе».

Один молодой человек держал мумию вертикально, а другой разреза́л ножницами ее морскую куртку и штаны, обнажая торс и ноги. Учитывая, что этот джентльмен умер восемь лет назад, он необычайно хорошо сохранился – без очевидных повреждений или разрывов плоти. Парень через два гроба был не столь удачлив. Его тело полностью усохло, и на костях остались лишь тонкие полоски кожи, которые удерживала вышитая золотом одежда.

Когда мумия осталась в одних трусах-боксерах и очках-авиаторах, ее положили на землю и подложили ей под голову подушку. Фотографию покойника размером двадцать на двадцать пять сантиметров, сделанную при жизни, прислонили к телу. Живым он гораздо меньше походил на моего учителя математики, чем сейчас, после восьми лет пребывания в виде мумии.

Несколько женщин опустились около него на колени и принялись звать его по имени и гладить его лицо. Когда их плач утих, к ним подошел сын покойного и принес набор кистей для рисования – такой можно купить в местном магазине аппаратуры. Сын принялся очищать труп, проводя по морщинистому лицу отца короткими, ласковыми поглаживаниями. Из трусов-боксеров выскочил таракан. Сын как будто не заметил этого и продолжил очищать мумию своего отца. Такого траура я никогда не встречала.

За десять минут до этого Агусу позвонили и сказали, что прямо сейчас из труднодоступных могил у реки вынимают мумии. Мы помчались между рисовыми полями по узкой грязной тропе, оборвавшейся рвом с коричневой водой. Не было ни брода, ни моста. Мы поохали и полезли в густую грязь. Я поскользнулась и упала на попу.

Когда мы добрались до другого берега, почти сорок тел уже извлекли из домов-могил и сложили на земле. Одни были одеты в яркие цветные одежды, другие лежали в худых деревянных гробах, а третьи были завернуты в одеяла и покрывала с изображениями героев мультфильмов – Hello Kitty, Губки Боба и различных персонажей Disney. Родственники переходили от тела к телу, решая, кого нужно раздеть. Некоторых мумий не смогли узнать; никто не помнил, кто они такие. А другие стояли в списке первыми – любимый муж или дочь, по которым скучали и не могли дождаться, чтобы увидеться снова.

Одна мама раздевала своего сына, который умер в шестнадцать лет. Сначала виднелась только скрюченная пара ступней. Затем появились руки, и, похоже, они хорошо сохранились. Мужчина с другой стороны гроба осторожно вытаскивал тело, пытаясь понять, можно ли его поднять, не разрушив. Они смогли поставить его вертикально, но, хотя его торс сохранился хорошо, на черепе ничего не осталось, кроме зубов и густых каштановых волос. Мать как будто не заметила этого. Она была настолько рада увидеть своего ребенка, даже ненадолго, даже в таком состоянии, что постоянно держала его за руку и трогала его лицо.

Неподалеку сын очищал кожу своего отца, окрасившуюся в розовое от полинявшего покрывала из батика.

– Он был хорошим человеком, – сказал он. – У него было восемь детей, но он никогда не бил нас. Мне грустно, что он умер, но я счастлив, что могу позаботиться о нем так же, как он заботился обо мне.

Тораджанцы напрямую обращались к телам, объясняя каждое свое движение: «Сейчас я тебя достану из могилы», «Я принес тебе сигареты, прости, но больше не было денег», «Твоя дочь и ее семья приехали из Макассара», «Сейчас я сниму твою куртку».

Глава семьи поблагодарил нас за то, что мы пришли и принесли несколько пачек сигарет. Он разрешил Полу фотографировать, а мне задавать вопросы. Взамен он попросил:

– Если увидите в деревне чужаков, не рассказывайте им об этом месте, это тайна.

Мне вспомнилась бестактная немка с сигаретой во рту и ее iPad, направленный на лица людей. Я испугалась, что стала похожей на нее. Наше желание увидеть то, чего мы ждали много месяцев, привело нас туда, где нам были совсем не рады.

Обратно мы приехали по главной дороге и обнаружили, что наши хозяева наконец начали раздевать своих мертвецов. Я узнала мужчину моего возраста, который работал в Рантепао графическим дизайнером. Он приехал на мопеде вчера ночью и забрался в дом, когда я уже спала. Он вытащил скелет, завернутый в золотую материю.

– Это мой брат, он погиб в аварии на мотоцикле, когда ему было семнадцать. – Он указал на завернутое тело рядом с ним: – Это мой дедушка.

Ниже нас на склоне холма другая семья устроила для дедушки, который умер семь лет назад, пикник на клетчатом пледе. Это было его второе появление на церемонии манене, и он был по-прежнему в хорошей форме. Родственники почистили его лицо веником из травы, перевернули его и сняли засохшую плоть с задней части головы. Затем его поставили вертикально, чтобы сделать семейную фотографию, а сами встали вокруг него – одни оставались серьезными, другие улыбались. Я смотрела по сторонам, когда одна из женщин позвала меня присоединиться к фотосессии. Я помахала рукой, как бы говоря: «Нет, ужасная идея», но они настояли. Где-то в глубинке Индонезии есть моя фотография с тораджанской семьей и только что почищенной мумией.

Я слышала о естественной мумификации в очень сухом или очень холодном климате, но Индонезия с ее пышной растительностью и влажным воздухом с трудом вписывается в эти категории. Так как же мертвецы в этой деревне стали мумиями? Ответ будет зависеть от того, кому задать вопрос. Одни говорят, что бальзамируют тело только древним способом: заливают масла в рот и горло покойника и накладывают на кожу особые листья чая и кору дерева. Танины чая и коры связываются друг с другом и сокращают количество протеинов в коже, делая ее более прочной, твердой и устойчивой к воздействию бактерий. Процесс похож на тот, что используют таксидермисты (отсюда слово «таннинг» – дубление кожи).

Новый тренд в тораджанской мумификации – не что иное, как введение в тело старого доброго формалина бальзамировщиков (соединение формальдегида, метилового спирта и воды). Одна женщина, с которой я беседовала, сказала, что не хотела бы, чтобы членам ее семьи делали слишком много инвазивных инъекций.

– Но я знаю, другие делают это, – сообщила она заговорщицким тоном.

Местные жители этой области Тораджи – любители-таксидермисты по человеческим телам. Учитывая то, что тораджанцы сейчас используют те же химические составы, что и жители Северной Америки, я удивляюсь, почему западные люди так ужасаются этим обычаям. Возможно, их коробит не традиция тщательного сохранения тела, а то, что тораджанский покойник не уединяется в запертом гробу за стенами подземной цементной крепости, а осмеливается слоняться среди живых. (Отсюда вопрос к американцам: зачем так тщательно сохранять тело, если вы не планируете держать его при себе?)

Столкнувшись с идеей хранить дома тело мамочки еще семь лет после ее смерти, западные люди вспоминают фильм «Психо» и его героя – сумасшедшего владельца отеля. Жители Тораджи сохраняют тела своих матерей; Норман Бэйтс сохранил тело своей матери. Жители Тораджи живут с их телами многие годы; Норман жил с телом своей матери многие годы. Тораджанцы разговаривают с телами, словно с живыми; Норман разговаривал с телом своей матери, словно она была жива. Но пока жители деревни проводят послеобеденное время, мирно очищая могилы и выполняя предписанные ритуалы, Норман Бэйтс остается вторым из самых ужасающих кинозлодеев по версии Американского киноинститута, уступая Ганнибалу Лектеру и оставляя позади Дарта Вейдера. Он получил это зловещее признание не за то, что убивал невинных гостей отеля, наряжаясь в одежду матери; он выиграл благодаря тому, что западные люди увидели нечто мерзкое в том, чтобы общаться с тем, кто умер много лет назад. (Я рассказала про фильм все самое интересное – простите.)

Вчера я встречалась с сыном Джона Ганса Таппи. Сегодня мне предстояло встретиться с ним самим. Он лежал на спине и грелся на солнышке в клетчатых трусах-боксерах и золотых часах. После смерти в его грудную клетку и брюшную полость был введен формалин, что объясняло их безупречную сохранность два года спустя, а вот лицо его стало черным и рябым, с обнаженными тут и там костями. Когда семья начала чистить тело под трусами-боксерами вокруг его мумифицированного пениса, они выглядели весьма смущенными. Они шутили над собой, но закончили работу.

Маленькие дети бегали от мумии к мумии, разглядывая их и тыча в них пальцем. Одна девочка лет пяти вскарабкалась на дом-могилу и уселась рядом со мной на коньке крыши, подальше от суматохи внизу. Мы сидели в молчании, объединенные одинаковой неловкостью и предпочитая наблюдать за всем издалека.

Агус заметил меня наверху и прокричал:

– Смотри, это все заставляет меня задуматься, как буду выглядеть я. Меня это ведь тоже ждет, а?

Позже, когда мы снова сидели в доме, где остановились, мальчик четырех лет наблюдал, как мы едим рис. Он просунул голову сквозь перила и завизжал от восторга, когда я скорчила ему рожу. Его мама велела ему оставить нас в покое, и он занялся кистью для краски. Мальчик прошел по двору и уселся на корточки перед высохшим листом бамбука, лежавшим на земле. Он принялся чистить его кистью, предельно сосредоточенно, не пропуская ни одной трещинки или складочки. Если традиция манене сохранится, есть все шансы, что, когда он вырастет, он будет это делать с телом кого-то из людей, которых мы встретили в деревне.

* * *

На следующее утро Джона Ганса Таппи переодели в новую одежду: черный пиджак с золотыми пуговицами и синие брюки. Сегодня он переезжал в новый голубой с белыми крестами дом-могилу дальше по дороге. Украшение дома было смешением культур: традиционные символы буйволов соседствовали с ликом Святой Девы Марии, Иисусом в позе молитвы и полным собранием Тайной вечери.

Прежде чем вернуть его в гроб, семья Джона Ганса поставила его вертикально, окружила и сделала фотографию с ним в новом наряде. Они положили сверкающие черные выходные туфли рядом с его ногами, укрыли его и подоткнули покрывало. Закрыв крышку и протерев стенки гроба, они понесли его на плечах под песни и бой барабанов. Это был конец увеселений Джона Ганса, и теперь только через три года он снова выйдет погулять.

Когда я погрузила вещи в джип, Агус как бы невзначай заметил:

– Ты знаешь, что в том доме хранят тело? – Он указал на тораджанский дом неподалеку, всего в трех метрах от того, в котором мы ночевали. Та семья не сразу решилась рассказать нам о семидесятилетней женщине по имени Санда, умершей две недели назад. Вначале они хотели посмотреть, как мы отреагируем на манене.

– Хотите на нее посмотреть? – спросил Агус.

Я медленно кивнула: мне стало совершенно ясно, что все это время мы спали по соседству с трупом.

– Эй, Пол! – прошептала я, заглянув в комнату, где мы спали. – Я думаю, ты захочешь спуститься.

Согласно указаниям Агуса, мы принесли Санде остатки нашей еды – считалось, она поймет, что мы их принесли. Мы забрались по лестнице в заднюю комнату, где на подстилке из высушенного бамбука лежала Санда. Она была одета в оранжевую блузку и розовый шарф и укрыта зеленым клетчатым пледом. Рядом с ней лежала ее сумочка с выложенной на ней едой. Ее лицо было замотано в тряпку, а кожа походила на резину – такой эффект я много раз видела на бальзамированных телах.

Чтобы сохранить ее тело, местный специалист ввел Санде формалин. Родные не могли сделать инъекции сами, так как химический препарат был слишком едким для глаз. Семьей Санды были зажиточные фермеры, и они не могли ухаживать за телом каждый день, как того требовал древний способ бальзамирования.

Она будет жить со своей семьей, пока не переедет в дом-могилу. Они приносят ей еду, чай и делают подарки. Она приходит к ним во сне. Всего лишь две недели назад она пересекла едва различимую, почти незаметную границу смерти. После того как запах формалина выветрится, ее семья будет спать с ней в одной комнате.

Агус – который, как вы помните, семь лет спал в одной кровати с мертвым дедушкой – пожал плечами.

– Мы привыкли к таким вещам. К такой жизни и смерти.

* * *

До приезда в Индонезию я изо всех сил старалась найти описание того, какие ритуалы мне предстоит увидеть в Тана-Торадже. Последние отчеты – по крайней мере, на английском – скудны. (Если загуглить манене, поиск выдаст НеНе Ликс, участницу реалити-шоу «Настоящие домохозяйки Атланты»).

Фотографии тоже редки: лучшие из них появились в английской газете Daily Mail. Не знаю, где они их взяли, ведь они точно не посылали никаких корреспондентов. Комментарии умилили меня. «О боже, что они сделали с мертвяком?» – прокомментировал кто-то. «Серьезно, это же ужасно непочтительно», – добавил другой.

И правда, если бы комментатор эксгумировал тетушку Салли с местного кладбища в Миннесоте и повез ее тело мимо соседских домов на гольф-каре, это было бы непочтительно. Он ведь вырос не там, где учат, что семейные отношения продолжаются и после смерти родственника. Для тораджанцев вытащить кого-то из могилы годы спустя после его смерти – это способ не только выказать уважение (на самом деле это самое высокое уважение, какое они могут продемонстрировать), но также сохранить связь с умершим.

Поскольку я владелец похоронного бюро, многие задают мне вопросы о телах их умерших матерей. Вы представить не можете, как часто я слышу: «Моя мама умерла одиннадцать лет назад на севере штата Нью-Йорк, ее тело забальзамировали и похоронили на фамильном участке на кладбище, не могли бы вы описать, как она может сейчас выглядеть?» Ответ зависит от многих факторов: погоды, земли, гроба, химических препаратов. Я никогда не могу ответить точно. Но, наблюдая за тораджанцами, разговаривающими со своими мумифицированными матерями, я вдруг поняла, что им-то не нужно осведомляться о состоянии тел их матерей у владельца похоронного бюро. Они прекрасно знают, что происходит с их мамой даже спустя одиннадцать лет после ее смерти. Видеть маму снова, даже в таком изменившемся виде, должно быть менее страшно, чем страдать от видений, навеянных человеческим воображением.

Мексика

Мичоакан

Бешено размахивая костлявыми длинными руками, скелет в черном котелке и с сигаретой во рту склонился над Авенида Хуарес.[3] Ростом в четыре с половиной метра, он возвышался над кишащей у его ног толпой. Следом за ним, прыгая и танцуя, шли мужчины и женщины, одетые как Калавера Катрина, культовый щеголеватый скелет. Пушка выстрелила облаком блесток, мимо пронеслась фаланга ацтекских воинов, кружась на роликах. Толпа – десятки тысяч человек – веселилась и пела.

Если вы видели фильм бондианы «007: Спектр» 2016 года, вы бы узнали в этом зрелище с цветами, скелетами, дьяволами и платформами ежегодный Диас де лос Муэртос, или парад Дня мертвых в Мехико. В начальной сцене фильма Бонд появляется в маске черепа и смокинге с рисунком скелета, скользит сквозь mêlée[4] и исчезает в отеле вместе с женщиной в маске.

Однако мало кто знает, что не парад Диас де лос Муэртос подсказал идею для фильма о Джеймсе Бонде, а фильм о Джеймсе Бонде подсказал идею создать парад. Мексиканское правительство, опасаясь, что люди по всему миру увидят фильм и захотят посетить парад, которого не существует, наняло тысячу двести волонтеров и потратило год на воссоздание четырехчасового маскарада.

Некоторым мексиканцам парад показался грубой коммерциализацией очень личного, семейного праздника, которым и является Диас де лос Муэртос – два дня в начале ноября, когда мертвые возвращаются, чтобы предаться удовольствиям живых. Для других это было естественным развитием Диас де лос Муэртос в официальный государственный праздник, смелое обращение к истории Мексики на глазах всего мира.

Когда парад закончился, мы пробрались сквозь сверкающий хаос, устроенный пушками с блестками. Моей спутницей была Сара Чавес, директор моей некоммерческой организации «Орден хорошей смерти». Она указала на украшения, которые висели повсюду: на домах и предприятиях – калаверас и отличные, вырезанные из бумаги скелеты.

– О! – вспомнила она о чем-то важном. – Я забыла тебе сказать, в Starbucks рядом с нашим отелем продается пан де муэрто!

Пан де муэрто, или хлеб мертвых, – это покрытый сахаром запеченный рулет с украшением в виде человеческих костей.

На следующий день мы отправлялись на запад, в Мичоакан, сельскую область, где люди издавна праздновали Диас де лос Муэртос. Здесь, в Мехико, в начале XX века этот праздник потерял популярность. К 1950-м годам городские жители Мексики рассматривали Диас де лос Муэртос как устаревший фольклор, выживший только на окраинах цивилизованного общества.

Такое отношение неожиданно изменилось, когда из Соединенных Штатов в южные районы Мексики просочился Хэллоуин. В начале 1970-х годов мексиканские писатели и интеллигенция отзывались о Хэллоуине словами журналиста Марии Луизы Мендозы: «фиеста гринга с ведьмами на метлах и в остроконечных шляпах, с кошками и тыквами, о которых приятно почитать в детективах, но которые не имеют никакой связи с нашей культурой». Мендоза писала, что ее братья-мексиканцы закрывают глаза на детей, просящих пенни и моющих лобовые стекла машин для того, чтобы выжить, в то время как их богатые соседи, «наша буржуазия, подражающая техасцам, позволяет своим детям ходить по домам в нелепых нарядах и просить подаяние, которое они непременно получат».

В то же время ученый Клаудио Ломниц написал, что День мертвых «стал главным ориентиром для национального самоопределения», который «противостоит американизированному Хэллоуину». Те, кто однажды отказались от Диас де лос Муэртос (или жили там, где этот день никогда не праздновали), разглядели в этом празднике мексиканскую культуру. День мертвых не только вернулся в крупные города – я о тебе, парад из «Джеймса Бонда», – он также отразил борьбу групп, лишенных голоса в политике. Эти группы воспользовались Диас де лос Муэртос, чтобы оплакать тех, кто скрыт от глаз общественности, включая секс-работников, группы по защите прав аборигенов и геев, а также мексиканцев, которые умерли, пытаясь пересечь границу с США. В последние сорок лет Диас де лос Муэртос символизирует массовую культуру, туризм и протест. А Мексика увидела себя главной в мире по выражению искренней публичной скорби.

* * *

– Я выросла среди взрослых, ненавидящих мексиканцев, – объясняла на следующий день Сара, пока мы сидели в нашем номере в Мичоакане. – Меня учили, что нам нечем гордиться, что у нас нет ничего стоящего. Они хотели ассимилироваться с американцами. Чтобы жить счастливо в Америке, нужно было иметь как можно более светлую кожу.

Дедушка и бабушка Сары уехали из Мексики в начале XX века и осели в Восточном округе Лос-Анджелеса, известном как ущелье Чавеса. В 1950 году одной тысяче восьмистам семьям, живущим в ущелье Чавеса и состоящим в основном из бедных мексиканских фермеров-переселенцев, пришли письма от правительства. В них сообщалось, что все они должны продать свои дома и освободить земли для строительства социального жилья. Им были обещаны новые школы и детские площадки, а также жилье в этом районе по завершении строительства. Переселив семьи и демонтировав дома, городская администрация Лос-Анджелеса свернула план строительства социального жилья и договорилась с бизнесменом из Нью-Йорка о постройке стадиона «Доджер». На все протесты сторонники нового стадиона, включая Рональда Рейгана, реагировали как на «ненависть к баскетболу».

Американские мексиканцы из ущелья Чавеса были вынуждены уехать дальше на восток. Родители Сары достигли совершеннолетия в условиях этого переселения. Сара родилась, когда им было по девятнадцать.

– Мои мама и тетя до сих пор с болью в сердце вспоминают ущелье Чавеса. Они очень скучают по нему, – сказала Сара.

Саре не разрешали учить испанский. Ее кожа была светлее, чем у остальных, и она была самой любимой внучкой. Все ее связи с Мексикой не выходили за пределы дома. Она росла в Лос-Анджелесе с холодной матерью, отцом – голливудским костюмером (который по сей день называет себя не мексиканцем, а «американским индейцем») и бабушкой с дедушкой. Сара безмятежно взрослела, будучи американкой, которая имела формальное отношение к Мексике, но вряд ли ощущала связь с родной культурой.

В 2013 году, отработав десять лет в детском саду и начальной школе, Сара влюбилась в Рубена (имя изменено), и они решили, что готовы завести своих собственных детей. Она забеременела. Для Сары этот ребенок был шансом «обрести настоящую семью, мою семью, желанную семью, нечто такое, что никто не сможет у меня отобрать».

Этой мечте не было суждено осуществиться. Ее сын умер, когда она была на шестом месяце беременности. Несколько месяцев после этого были временем «никого и ничего». Сара отдалилась от родителей. Она чувствовала себя одинокой. Были дни, когда ей хотелось заблудиться среди апельсиновых деревьев, растущих за домом, и исчезнуть. Потом настало время для самоедства: «Не поднимала ли я что-то тяжелое? Не съела ли я что-то неправильное?»

– Женщина предназначена для того, чтобы дарить жизнь, – сказала Сара. – Но мое тело стало могилой.

Сара чувствовала, что отравляет жизнь друзьям и коллегам. Она знала, что люди хотят жить в мире, где дети драгоценны и неуязвимы.

– Меня просили скрывать мою скорбь, – сказала она. – Они не хотели сталкиваться с этим ужасом. А я была его олицетворением. Я была чудовищем.

Сара прочесывала интернет в поисках историй других матерей, столкнувшихся со смертью детей. Она находила сайты благонравных женщин, часто с христианским оттенком («мой ангел занял место на руках у Господа»), и истории, полные банальностей и эвфемизмов. Для Сары все эти «все будет хорошо» и «не вешай нос» были пустыми клише. Эти истории не передавали мучительной агонии и тоски, которые она чувствовала.