Помоги проекту - поделись книгой:
- А у тебя сколько? - спросил старшина.
- Пара…
- Я знаю, о чем вы думаете: почему не попытать счастья и не пробиться в горы?
Все повернулись к старшине. Даже невозмутимый Иван Ватник на мгновение отпрянул от амбразуры.
- Все мы, конечно, не пробьемся,- продолжал Сидоров,- но, может быть, кто-нибудь и уцелеет… А если мы уйдем отсюда хотя бы на час раньше,- повысил голос старшина,- басмачи на час раньше попадут к нашей заставе.
- Мы не уйдем! - ответил за всех Иван Ватник.
И тихо стало в заимке.
- Товарищи! - прозвучал в тишине голос Андрея Сидорова.- Родина не забудет нас. От лица командования благодарю вас за верную службу!
Старшина подошел к каждому, каждого обнял и троекратно, по-русски, поцеловал: в правую щеку, в левую щеку и в губы.
7
Бежав из плена, Куприн и его товарищи несколько дней окольными путями пробирались к заставе. На леднике они встретили Асылбека Джурабаева. Едва живой, изможденный, юноша полз, цепляясь обмороженными пальцами за камни.
- Это сын Сулеймана! - сказал Рехим-бай Куприну.
- Мой был вместе с Андреем… Сидоровым… Он послал меня…- с трудом вымолвил Асылбек.
- Где Сидоров? Где все они? - с тревогой спросил Куприн…
Это было 24 апреля. А через сутки прибыл отряд пограничников из Оша. Отряд разгромил банды Барбаши Мангит-баева и Джаныбека-Казы, снял осаду с пограничных застав.
Воробьев с Куприным, Асылбеком Джурабаевым и группой бойцов поскакали в горы. На месте старой заимки они обнаружили обуглившиеся развалины. Из-под головешек извлекли семь трупов, семь винтовок с обгорелыми прикладами и закопченный пулемет.
Ни у одной винтовки не оказалось затвора, пулемет был без замка. Их нашли позже, под обломками очага. Перед смертью Сидоров и его товарищи испортили оружие, чтобы им не могли воспользоваться басмачи.
На стальном щитке пулемета чем-то острым было выцарапано :
23.Ш-1927 года
ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОММУНИЗМ!
АНДРЕЙ СИДОРОВ, ЯКОВ БЕРДНИКОВ,
ВЛАДИМИР ОХАПКИН, ИВАН ВАТНИК,
ВАЛЕРИЙ СВИ1ДЕВСКИЙ, НИКОЛАЙ ЖУКОВ,
ИОСИФ ШАГАН.
ИСТОЧНИК ЖИЗНИ
Проводника Ислама обвязали под мышками веревкой и начали опускать в колодец. Неужели и здесь не будет воды? Хотя бы такой, какая оказалась в Бурмет-Кую: солоноватой, пахнущей сероводородом.
Булатов сидел около сруба и следил воспаленными, покрасневшими глазами за медленно скользящей вниз веревкой. Рядом стоял командир отряда Шаров. Просто непостижимо, как он способен стоять под таким солнцем в гимнастерке, туго перекрещенной портупеей!
Всего пятнадцать пограничников из ста могли держаться на ногах. Они столпились у колодца в нетерпеливой надежде. Остальные лежали на песке. Многие были без сознания, некоторые бредили, а пулеметчика Гаврикова пришлось связать : он вскочил вдруг, негромко засмеялся, побежал к бархану, упал на колени, набрал в пригоршню горячего песку и с жадностью начал его глотать.
Врач отряда Карпухин вылил в пиалу из бачка с неприкосновенным запасом последнюю ложку воды, добавил несколько капель клюквенного экстракта и дал больному. А не прошло и минуты - сам потерял сознание.
С каждым часом палящий зной становился нестерпимее. Но куда скрыться от зноя в пустыне? Будто окаменев, втянув под панцирь голову и лапы, лежали на склонах барханов черепахи. Лошади сгрудились, понурив головы, тяжело вздымая бока. Даже кара-кумские жаворонки, нахохлившись, раскрыв клювики, притаились в безлистных кустах саксаула.
Только неутомимые пустынные славки, совсем крохотные пичуги,- видно, им жара нипочем! - перепархивали с саксаула на саксаул да юркие ящерицы стремительно перебегали от норы к норе.
В голубовато-желтом небе, словно впитавшем в себя цвет бескрайних песков,- ни облачка, одно рыжее беспощадное солнце.
Воды!.. Если бы выпить сейчас хоть глоток воды!.. А веревка все скользит и скользит, будто у колодца нет дна.
Булатов с усилием облизнул сухим, распухшим языком потрескавшиеся губы. Он сидел на плаще, распоясанный, расстегнув ворот скоробившейся от соленого пота гимнастерки, обмотав голову полотенцем, и тяжко, прерывисто дышал. Лицо его, с которого за короткую зиму не успевал сходить загар, стало темно-коричневым. На крутом лбу, на заострившемся носу, на обтянутых скулах кожа облупилась.
Веревка на секунду приостановилась и тотчас же отчаянно заплясала.
- Вытаскивай! - скомандовал Шаров.
Комсомольцы Никитин и Сахаров - они чувствовали себя лучше других - навалились на рукоятку железного ворота, и через минуту-другую в шестиграннике сруба появилась чалма проводника.
- Плохо, начальник, совсем плохо!-в страхе пробормотал Ислам и разжал кулак: на ладони лежал сухой песок.
Булатов тревожно посмотрел на командира: «Что же теперь делать?»
- Будем откапывать! - сказал Шаров.
Ислам поднял руку и легонько подул на ладонь. Песчинки разлетелись.
- Совсем сухой! На дне сухой, с боков сыплется. Обвал будет, другой колодец надо идти.
Идти до другого колодца? Булатов оглянулся на неподвижно лежащих пограничников. Куда с ними? Они и подняться не смогут.
Шаров наклонился к Булатову:
- Надо откапывать. Как себя чувствуешь?
Булатов уперся руками в обжигающий песок и, пошатываясь, встал. Барханы закачались перед глазами и полезли кверху; вместо лица командира он увидел расплывчатое желтое пятно. Тряхнул головой, и барханы остановились.
- Надо! - согласился он.
- Обвал будет! - всплеснул руками проводник.- Пожалуйста, верь Исламу. Дальше идти надо.
Ислам лет тридцать чабанил в Кара-Кумах, и Шаров всегда считался с его советами, но сейчас приходилось пренебречь житейским опытом старого туркмена и попытаться добыть воду именно здесь.
Булатов застегнул непослушными, дрожащими пальцами ворот гимнастерки, подпоясался, стащил с головы полотенце, надел фуражку и, тяжело ступая, подошел к распластавшимся на песке бойцам. Те, кто имел еще силы, повернулись к нему. Некоторые смотрели так, словно им было все равно, что скажет сейчас этот низенький, плотный, крутолобый человек. Они уважали и любили его, секретаря партийного бюро своего отряда, но что он может сделать? Скажет: «Будем ждать каравана». А где этот караван? Может быть, он уже прошел где-нибудь рядом за барханами и не заметил дыма сигнальных костров…
Булатов откашлялся и хрипло, не узнавая собственного голоса, сказал:
- Товарищи коммунисты и комсомольцы! Кто из вас может встать?
Несколько пограничников медленно поднялись.
Булатов сосчитал их. Шесть человек: секретарь партбюро второго эскадрона Киселев, комсомолец-снайпер Сему-хин, рыжеволосый, веснушчатый балагур Ярцев, три новичка, земляки,- иркутчане Молоков, Добров, Капустин.
Булатов перевел дыхание и продолжал, невольно делая после каждой фразы паузу:
- Наш долг - быстрее прийти на помощь отряду Джураева… Не поддержим - погибнут товарищи…
И тогда с трудом поднялись еще трое: коммунист Забелин, комсомольцы Кругликов и Садков.
- Надо откопать колодец…
И тогда, пошатываясь, поднялись беспартийные бойцы Вахрушев и Коробов.
«Только бы самому не упасть!»-подумал Булатов и, помолчав, собравшись с силами, закончил:
- Первыми со мной спускаются товарищи Киселев и Никитин.
- Может, тебе самому-то, Сергей Яковлевич, не спускаться? - негромко спросил Шаров, обвязывая Булатова веревкой.
- Спущусь.
- Ну гляди, чтоб была вода,- деланно улыбнулся Шаров.
- Будет!..
Булатов пятый год служил в этих краях на границе, но, родившись и выросши в верховьях Волги, так и не мог привыкнуть к здешнему климату и мучительно переносил тропическую жару кара-кумского лета. Не раз во время переходов по пустыне он мысленно принимал решение обратиться к командованию с просьбой перевести его куда-нибудь в более прохладное место. На Кольский полуостров, в Карелию, на Чукотку - куда угодно, только бы там не было этой палящей жары! Однако стоило ему немного отдохнуть, отмыть пыль, напиться горячего, крепкого, утоляющего жажду зеленого чая, как приходили совсем другие мысли. Если все станут жаловаться на жару и добиваться перевода в прохладные места, кто же будет служить в Кара-Кумах? Ведь не одному ему здесь тяжело! И Шарову не сладко: чуть ли не каждый год его треплет лихорадка, а терпит!..
«Никуда я не уеду, пока здесь будет хоть один басмач»,- говорил Сергей командиру.
В конце двадцатых и в начале тридцатых годов положение на границах среднеазиатских советских республик было тревожное. Десятки басмаческих банд чуть ли не каждый день нарушали советскую границу, прорывались в тыл, совершали набеги на мирные кишлаки, грабили и сжигали их, убивали советских активистов, увозили награбленное, угоняли пленных и скот.
И где бы ни появлялись басмачи - на плоскогорьях ли Памира, среди хребтов Тянь-Шаня или в отрогах пустынного Копет-Дага, в жарких прикаспийских и приаральских степях или в оазисах великой Кара-Кумской пустыни,- где бы они ни поили своих коней,- в холодном горном потоке или в широкой мутной Аму-Дарье, в бурном Мургабе или в стремительном Чирчике,- всегда следы их вели за Пяндж и Кушку, за Атрек и Сумбар - за границу. Там басмачи получали новенькие английские карабины и пулеметы, и офицеры в белых пробковых шлемах учили бандитов, как нужно обращаться с незнакомым оружием. В лондонских и нью-йоркских банках и биржах хорошо знали цену туркестанского хлопка и за тысячи верст чуяли запах закаспийской нефти…
Части Красной Армии и пограничной охраны разгромили все эти банды. И вдруг снова набег…
Перед тем как отправиться в погоню за бандой Ахмат-Мурды, Шаров сказал секретарю партбюро:
- Ну что ж, Сергей, скоро, значит, распрощаемся? Историю идем делать! Последнюю басмаческую банду громить!..
И вот как обернулась эта история. Вместо того чтобы настигнуть банду Ахмат-Мурды, они сами оказались на краю гибели…
Известие о том, что Ахмат-Мурда снова прорвался через границу из Персии и устремился в наш тыл в Кара-Кумы, было получено четвертого мая 1933 года, но пограничники с неделю не могли напасть на след банды. Обнаружил ее туркменский добровольческий отряд Касыма Джураева. Джураев сообщил об этом по радио, указав приблизительно свое местонахождение - километрах в двухстах к северо-востоку от пограничного оазиса. У Ахмат-Мурды четыреста сабель, у Джураева - всего пятьдесят, и он не ввязывался в бой, а, скрываясь в песках, не выпускал банду из виду.
По сообщению Джураева, Ахмат-Мурда шел к югу. По-видимому, он намеревался опять безнаказанно бежать за кордон, и следовало спешить.
Отряд выступил из оазиса с рассветом 10 мая. Вслед шел караван с запасом воды и фуража. Накануне Шаров и Булатов вместе с колхозниками отобрали для каравана верблюдов, хотя, по сути дела, выбирать было и не из чего. Только недавно закончились пахота и полив, да к тому же была пора линьки, и «корабли пустыни» имели изможденный вид: шерсть в клочьях, горбы обвисли. Самые крепкие верблюды могли поднять пудов по шести, по семи, не больше.
Пустыня началась сразу за последними домами и дувалами кишлака. «Су-ал! - Воэьми воды» - машинально прочитал Булатов давно знакомую предостерегающую надпись на прибитой к придорожному столбу дощечке.
Высокие пирамидальные тополя и раскидистые карагачи, словно испугавшись пустыни, остались на границе оазиса- зеленого островка в океане безводной суши.
Редкие кустики не то серой, не то блекло-голубой полыни казались давно высохшими и омертвелыми. Впечатление было обманчиво-полынь покрылась лессовой пылью. Вправо от караванной дороги стояли развалины древней крепости, помнившей Тамерлана, и гряда заброшенного арыка.
Переехав влажную низину - старое русло могучей реки, ушедшей по неведомым законам пустыни за сотни верст к западу,- отряд очутился на щебенчатой равнине, покрытой зеленой травой. Отара колхозных овец паслась под присмотром стариков чабанов.
- Селям алейкум! - скинув мохнатые папахи, приветствовали чабаны пограничников.
- Селям! - ответили Шаров и Булатов; они ехали во главе отряда.
На вторые сутки щебенчатую пустыню и гамаду покрытую полынью и песчаной осокой, сменили пески. Куда ни глянь, всюду возвышались барханы и закрепленные белесым саксаулом бугры по десять, а то и по пятнадцать метров высотой.
Между барханами и буграми встречались такыры - голые ровные пространства глинистого слежавшегося солончака, гладкого и блестящего, как натертый паркет. В пору весенних дождей вода держится на такырах месяц, два, иной раз спасая путников от жажды. Но дождей давно уже не было, такыры затвердели, кони выплясывали на них, словно на льду, и бежали веселее. Радовались и всадники, уставшие от бесконечной качки на осыпающихся барханах.
Кончался такыр - и опять пески. Легкий ветер дул с юга, и за отрядом неотступно следовало облачко песчаной пыли…
Несколько раз палящее солнце прочертило горизонт с востока на запад. Знойные дни сменялись холодными ночами. Мороз опускался на Кара-Кумы так же быстро, как поутру возвращалась жара.
Пограничники спешили, и именно поэтому Шаров и вышел из оазиса раньше, чем караван с водой и фуражом. Однако быстрого темпа лошади выдержать долго не могли: Шаров вел отряд, минуя караванные дороги, по азимуту. Лошади увязали в сыпучем песке, и приходилось идти смешанным маршем: час верхом, полчаса ведя коней в поводу, десять минут отдыха. С наступлением же сумерек продвигались только пешком. Часто попадались норы черепах. Песок был так изрыт ими, что на быстром шагу груженая лошадь могла вывихнуть ногу. Темнота сгущалась быстро, и не оставалось ничего другого, как останавливаться и ждать восхода луны.
Вечером и люди и лошади чувствовали облегчение. Едва не задевая крыльями гребни барханов, летали козодои; нет-нет да выглядывали на поверхность ушастые ежи, и длиннохвостые тушканчики совершали головоломные прыжки.
На привале начиналось оживление: дежурные делали галушки, и первый же глоток чая развязывал языки.
Чтобы уберечься от ночных заморозков, пограничники приготовляли теплые лежанки по старинному туркменскому способу: отрывали на склоне бархана неглубокие ямки, наполняли их раскаленными углями и сверху засыпали песком.
С востока тянуло холодом. Над океаном пустыни мерцали непостижимо далекие звезды. Млечный Путь гигантским светящимся шарфом опоясывал черное небо. Тишина, страшная, гнетущая тишина, царила вокруг.
Шаров и Булатов почти не спали. Где же караван? Неужели он действительно прошел мимо, не заметив дыма сигнальных костров?..
На седьмой день пути запас воды, взятый с собой отрядом, иссяк. Каравана все еще не было…
«Ах, отхлебнуть бы сейчас один, только один глоток воды!..» Булатов вспомнил о трагической гибели в Кара-Кумах экспедиции поручика Бековича-Черкасского, посланного Петром Первым на поиски нового русла Аму-Дарьи, повернувшей вспять от Каспийского моря. Вспомнился и поход самонадеянного царского генерала Маракозова через Кара-Кумы в Хиву. Генерал хвастливо уверял, что пустыня страшна лишь для трусов, и отправился в путь с запасом сушеной капусты, лимонов и коньяку, без достаточного количества воды. Две тысячи солдат и пять тысяч лошадей нашли тогда могилу среди песков…
На восьмые сутки новая беда обрушилась на отряд: прервалась радиосвязь с Джураевым.
Весь вечер радист выстукивал на ключе: «Пятерка, Пятерка, вы слышите меня? Отвечайте! Я - Тройка. Настраивайтесь! Раз, два… Пятерка, вы слышите меня?..»
Поделиться книгой: