Племя Огня

– Пусть сверлит сразу и для столбов пристроек общежития, – вставил юный плотник, – как раз на один замес бетономешалки.

– Хочешь взяться за все сразу? – усмехнулся мужчина, – но ведь там все по-другому, и мы еще не решили с конструкцией.

– Так там еще проще, – сказал парень, набрасывая на земле схему, – вот смотрите. Сразу поставим каркас – и пусть стоит, пока до него не дойдут руки. А что будем делать с очагами для сушилки?

– Да, действительно там проще. А в сушилке будет только один очаг, и делать его надо под навесом. Температура внутри будет такой, что в помещении топить его будет просто невозможно.

– Тогда, – быстро сказал Валера, – с сушилкой делаем так. Раз материал у нас максимум шесть с половиной метров длиной, то под топочную отделяем первую секцию; оставшихся девяти метров хватит с избытком, и ничего не надо будет пристраивать…

– Логично, Валера, – одобрительно кивнул Сергей Петрович и спросил, – и сколько же материала мы сможем таким образом насушить?

– А вы посчитайте, – серьезно сказал тот, – два раза два на два, на шесть с половиной метров при пустотах в шестьдесят и сорок процентов.

Достав калькулятор, Петрович защелкал клавишами.

– Обалдеть, – наконец-то сказал он, – если делать пустоты шестьдесят процентов, то это почти двадцать один куб пиломатериала, а если пустоты будут сорок процентов, то это тридцать один куб материала.

– Сергей Петрович, – с тревогой спросил юноша, – двадцать один куб это много?

– По моим расчетам, – сказал учитель, – на всю конструкцию большого дома, с крышей, полами и прочим, уйдет что-то около сорока кубов. Но это не считая обшивного материала.

– Так значит, все это можно высушить за два раза?

– Не спеши, – ответил мужчина, вставая, – сначала мы заложим материал на каркас, его нужно довести всего лишь до атмосферной влажности. На вторую сушку, более тщательную, пойдет половая и обшивная доска, и в третью очередь высушим то дерево, из которого потом будем делать мебель. Но это все надо еще посчитать. А пока – это не забота сегодняшнего дня, да и Марина Витальевна уже стучит на обед. Пора идти.

После обеда наступил обещанный отдых, народ разбрелся по своим углам, предаваясь блаженному ничегонеделанию, полуафриканки и штрафницы из бывшего клана Лани ушли к себе в казарму. Сергей Петрович и его ученик, послонявшись немного по лагерю и не найдя себе дела, решили сходить на вершину холма – глянуть наконец своими глазами, как там идут дела. Экскурсия – это тоже своего рода отдых. Петрович закинул за плечо свою мосинку, свистнул болтающуюся неподалеку Майгу, его спутник вооружился арбалетом – и они пошли. Но далеко уйти им не удалось.

Проходя мимо стройки, они услышали чей-то тихий безутешный плач и, конечно же, пошли посмотреть, что там случилось. Лежа на нарах, рыдала одна из женщин бывшего клана Лани. Петрович напряг память – ах да, ее зовут Мани, она из бригады коллеги. Старшей там была крупная говорливая полуафриканка с новым именем Соня. Сейчас она вместе с другими полуафриканками молча стояла и смотрела, как штрафницы из бывшего клана Лани пытаются утешить свою подругу.

– Соня, что тут происходит? – спросил у нее Петрович.

– Мани плакать, – сообщила об очевидном Соня, – Мани не видеть своя два девочка. Мани скучать.

– Так дело не пойдет, – сказал Сергей Петрович Валере, – думаю, что наш поход на холм отменяется.

В ответ тот только вздохнул и пожал плечами. Отменяется так отменяется.

Глaва клана подошел к плачущей, и при его приближении другие женщины-штрафницы из бывшего клана Лани встали и отошли в сторону. Присев рядом с плачущей Мани, учитель неожиданно даже для себя погладил ее по голове.

– Не плачь, женщина, – ласково сказал он, – с твоими детьми все хорошо.

Мани повернула заплаканное лицо и посмотрела на вождя покрасневшими от слез глазами.

– Мани скучать, – хлюпнула она распухшим носом, – Мани сильно-сильно скучать. Мани просит шаман Петрович простить этот глупый женщина. Мани никогда больше не быть неблагодарный.

«Господи! – с ужасом подумал учитель. – Совсем еще девчонка, ей же не больше двадцати, и у нее уже двое детей…»

– Встань, Мани, и вытри слезы, – тихо сказал он, – ты увидишь своих детей.

– Да, шаман, – сказала Мани, садясь на колени и растирая по лицу слезы, – когда Мани видеть свои дети?

– Ты увидишь их прямо сейчас, – сказал тот, – вставай и пошли.

– Мани идти, – сразу засуетилась женщина, спуская ноги на землю и вдевая их в сабо, – Мани идти быстро-быстро.

Остальные женщины-штрафницы бывшего клана Лани, увидев такой поворот событий, сразу обступили вождя со всех сторон, умоляя, чтобы он простил и их тоже, и позволил увидеться со своими детьми. Короче, вселенский плач и вой; причем было видно, что у трех женщин уже имеются округлившиеся животики. Не такие огромные, как у Ниты, но уже вполне видимые и осязаемые. Есть беременные и среди полуафриканок – четверо из бригады Антона Игоревича и одна совсем еще девочка из молодежной команды Лизы. И всех их, таких разных, Сергей Петрович и его товарищи должны привести в светлое будущее – именно должны, потому что иначе все это кончится плохо, очень плохо. Правда, уже сейчас полуафриканки выглядят гораздо более довольными и уверенными, чем бывшие Лани; они ничуть не сожалеют о прошлой жизни, и даже та девочка – животик на тонких ножках – смотрит на мудрого вождя с улыбкой. Их жизнь постоянно, пусть и понемногу, улучшается. Перелом в настроении виден уже невооруженным глазом, и его надо закрепить.

– Тихо, женщины! – сказал главный прогрессор. – Все ли из вас поняли, в чем они были виноваты? Все ли согласны не повторять больше своих ошибок?

– Мы все понять, великий шаман, – опустив голову, произнесла женщина по имени Тами, – мы просить нас простить. Мы так больше не делать.

Остальные женщины быстро-быстро закивали головами.

– Хорошо, женщины, я вас понял, – сказал учитель, – сейчас вы все соберетесь, и мы все вместе пойдем в береговой лагерь.

– А мы? – спросила Алохэ-Анна.

– И вы тоже, – подумав, сказал тот и добавил, – молодежь пусть тоже собирается и топает за нами. Будет интересно.

Он уже понял, что его попытка дать им отдых и предоставить самим себе произвела эффект отпущенной пружины, сразу ударившей по нервам. Отдых им нужен, но совсем не такой.

В береговом лагере явление такой большой компании женщин и юных девушек, возглавляемой Петровичем и Валерой, вызвало некоторый переполох, но великий шаман сразу разрядил ситуацию.

– Так, – сказал он спешно вышедшим им навстречу физруку, геологу, Марине Витальевне, Сергею-младшему и Гугу, – я решил устроить у нас в клане сегодня вечером небольшой праздник. Так сказать, с целью закрепления воспитательного эффекта и психологической разрядки.

– Праздник – дело положительное, – кивнул Антон Игоревич. – А какова программа сего мероприятия?

– Во-первых, – сказал Петрович, – для услаждения живота – шашлык. Серега, какая у вас сегодня добыча?

– Слон, – расплылся в улыбке Сергей-младший и тут же поправился, – шучу, Сергей Петрович, сегодня мы с Гугом завалили подсвинка. Жирненького. Едва дотащили. Ну и пару глухарей тоже, но эти нашей ораве на один зуб, хоть и увесистые, сволочи.

– Подсвинок – это хорошо, – одобрил вождь и посмотрел на геолога, – ты, Игоревич, Андрей и Гуг делаете шашлык…

– Гуг делать еда? – переспросил парень. – Зачем не женщина?

– Гуг, – сказал бородач, – шашлык – это та еда, которую положено делать только мужскими руками. Понимаешь?

– Гуг понимать, – кивнул тот, – Гуг делать, как скажет вождь.

– Шовинисты! – хмыкнула Марина Витальевна.

– Марина, – сказал Андрей Викторович, – шашлык – это не просто еда, это своего рода ритуал, в котором мужчине отведена роль творца, а женщине – зрительницы и ценительницы. Не мы придумали эти обычаи, и не нам их отменять.

– Да ладно уже, мальчики, – сказала та, оглядывая мужчин, – я же просто пошутила.

– Ну вот и отлично, что пошутила, – сказал Петрович, – а чтобы тебе было не до шуток, с тебя суп из глухарей и рыбка, жареная на свином нутряном жиру. Ужин должен быть праздничным. Кстати, что у нас сегодня с рыбой?

– Как всегда, – сказала женщина, – карп, щука, линь, плотва, угорь, а еще Антошка приволок осетра. Здоровенный, килограмм на пятнадцать.

– Осетр на пятнадцать килограмм – не здоровенный, а так себе, – поправил ее Петрович, – тут пока еще водятся такие особи, что на них только на торпедном катере охотиться. Местные вот их гарпунами бьют, как китов. Осетра не жарить, а почистить и тоже отдать Игоревичу, шашлык из осетрины – это по-царски. Пусть каждому достанется хоть по одной палочке. Антошке и его бригаде в первую очередь. Кстати, что у нас с овощами?

– Овощи почти на исходе, – ответила повариха, – используем понемногу и стараемся переходить на местные ресурсы. Лук мы уже давно едим дикий, тут его просто навалом. Кое-где прямо-таки настоящий огород.

– Очень хорошо, – сказал учитель, припомнив странноватый вкус зеленого лука, который та в последнее время стала обильно сыпать в еду, – тогда я на тебя полагаюсь. Серега, Валера, с вас музыка и большой праздничный костер. Чтоб зажечь, когда стемнеет, и огонь до неба. Будем благодарить Духа Огня, прыгать через огонь и заниматься прочими забавами.

Парни переглянулись.

– Сделаем, Сергей Петрович, – пробасил Сергей-младший и спросил, – а вы что будете делать?

– А я займусь культурной программой, – сказал тот и кивнул на сбившихся в кучку штрафниц, – вон мои несчастные овечки, стоят в сторонке и тихо ждут, пока у меня до них дойдут руки.

– А что с ними, Петрович? – встревожено спросила Марина Витальевна. – Надеюсь, они ничего опять не натворили?

– Нет, – ответил вождь, – совсем даже наоборот. Сегодня я разрешил им первое свидание с детьми.

– А не рано? – спросил отставной првпорщик. – Еще и полутора месяцев не прошло.

– Думаю, что нет, в самый раз. Искреннее раскаяние и ударный труд дают мне полное право сделать им это послабление. В этом деле лучше недожать, чем пережать.

– Ну что ж, – пожал тот плечами, – делай как знаешь. Твое дело шаманское, – и он подмигнул другу.

Затем все отправились по своим делам. Антон Игоревич, Андрей Викторович и Гуг – готовить все необходимое для шашлыка и пережигать дрова на угли. Марина Витальевна – командовать кухонной бригадой, Сергей-младший и Валера к куче отходов лесоповала за дровами для большого костра, а Петрович направился к своим штрафницам для того, чтобы повести их на свидание. Древесные обрезки при этом мужчины делили таким образом – сосновые для костра, дубовые для шашлыка.

В детском шалаше никого не оказалось, да и что делать детям внутри, когда на улице хорошая погода и еще совсем по-летнему припекает солнце. Оглядевшись, Петрович заметил шевеление на берегу Ближней, недалеко от того места, где был вытащен на сушу «Отважный». Сделав женщинам знак следовать за собой, он направился в ту сторону.

А там творилась настоящая идиллия. Под навесиком у кустов под присмотром Илин и Фэры возились малыши. Перевезенный на новое место помет Зары вместе со своими сводными братьями и сестрами уже встал на лапы, и, активно исследуя окрестности, успел познакомиться с детьми. Впрочем, мать им в этом не препятствовала, вальяжно развалившись в тенечке, и лишь поглядывала одним глазом, чтобы не было никакого членовредительства. Щенячье поскуливание и повизгивание перемешивались с детским смехом.

Неподалеку паслась и лошадка, а вот ее жеребенок нашел себе другое занятие. Он по самое брюхо влез в речку, где вместе с Лялей, Мариной-младшей и Вероникой плескались дети постарше. Тут же вперемешку с детьми плавали и гогочущие Вероникины гусята, хотя называть так этих крупных, упитанных, уже начавших одеваться пером, птиц не поворачивался язык. Вполне себе гусиные подростки, уже где-то через месяц готовые встать на крыло.

Чуть в стороне, на травке, в одних трусиках возлежали Антон-младший и его невесты. Они занимались тем, что загорали, хотя у Петровича в голове не укладывалось, как могут загорать полуафриканки.

Увидев, что Петрович пришел вместе с их любимыми мамами, из детского загончика выбрались четверо малышей, а из речки к берегу, распугивая гусят, с криками «Ои, Ои» (мамочка, мамочка) торпедами рванулись две девочки постарше. Объятия, сопли, слезы и слюни.

Углядев причину переполоха, Ляля помахала супругу рукой, а потом стала выгонять свою уже посиневшую и покрывшуюся гусиной кожей малолетнюю орду на берег греться. Следом за детьми из воды выбрался и жеребенок, встал у края воды и отряхнулся как собака, разбрасывая вокруг себя веер мелких брызг. Попавшая под этот душ Ляля наподдала ему ладонью под зад, направляя к любимой мамочке. Высокая, стройная, гибкая, с развитой, но не слишком большой грудью, в костюме от Евы она была так хороша, что вождь невольно залюбовался своей женой.

Наскоро вытершись полотенцем, Ляля быстро влезла в трусики и подошла поприветствовать своего супруга, по местному обычаю потершись с ним носами. При этом в штанах у того тут же шевельнулся «приятель», наводя на мысль – а не стоит ли плюнуть на все дела и, удалившись с супругой под крышу родного дома, предаться тому занятию, ради которого и созданы все мужчины и женщины.

«Нет, не стоит, – вздохнул он про себя, – но ночью мы все это обязательно наверстаем, и может быть, даже снова втроем…»

Тем временем женщины бывшего клана Лани – Тами, Мани, Нили, Акса, Лана и Мила – убедившись, что с их детьми все в порядке, что они сытые, упитанные, чистые, здоровые и ухоженные, с завистью смотрели на Лялю, которая, по их понятиям, была «женщина, которая как мужчина». Видели бы они ее три месяца назад, так ни за что бы не поверили, что это один и тот же человек.

У Аксы и Ланы живых детей не было, и они завидовали не только Ляле, но и своим товаркам. Но при этом они обе были беременны – Акса на шестом месяце, а Лана на пятом, и вождь мягко им напомнил, что они ни в коем случае не должны предаваться печали или зависти и сейчас все их помыслы и заботы должны быть сосредоточены на их еще не рожденных детях. И вообще, сейчас им всем стоило бы раздеться и искупаться в речке, причем не по обязанности, а постаравшись получить от этого процесса максимальное удовольствие. Утонуть тут просто невозможно, в самом глубоком месте – там, где Ближняя делает изгиб – глубина взрослому человеку не более чем по грудь. Вот пусть берут пример с Ляли и делают как она.

Пока женщины медленно и неуверенно раздевались, он подозвал к себе ожидавшую неподалеку Алохэ-Анну.

– Аннушка, – сказал он, – а вам что, нужно особое приглашение? Что вы, как неродные – встали в сторонке и не знаете, куда себя деть? Тоже идите купаться, а потом отдыхайте, как делают все порядочные люди.

– А мы родной, да, шаман? – сверкнув зубами, спросила женщина.

– Вы должны окончательно избавиться от своего зла, – последовал ответ, – и научиться быть нам родными. Разве вы плохо живете в нашем клане?

– Мы плохо не жить. Мы жить как вы. Один еда, один отдых, один работа. Другой шаман так не делать, как ты. Другой шаман делать важный лицо, – смуглянка комично надула щеки, – мы не понимать, зачем надо делать то или это. Шаман Петрович делать, мы тоже делать. Шаман Петрович знать. Мы хотеть стать родной ваш клан.

– Ты умница, Аннушка, – сказал учитель, коснувшись кончиками пальцев щеки Алохэ-Анны, – теперь, чтобы стать нам родными, делайте как все мы – купайтесь, отдыхайте, радуйтесь жизни. Есть время для работы, и есть время для удовольствий души и тела.

Алохэ-Анна неожиданно обеими руками схватила руку Петровича и потерлась об нее своим лицом.

– Удовольствие хорошо, – сказала она, – Анна, та, которая была Алохэ, хотеть мужчина, хотеть ты, шаман Петрович, хотеть быть счастливый, как твоя женщина Ляля. Давно хотеть…

Ляля подошла и обняла их обоих за плечи.

– Хочешь – возьми, – сказала она и посмотрела на мужа, – Петрович, ты хочешь эту женщину в нашу семью?

– Да, – сказал тот, – я, в общем-то, и не против, но табу…

– Не человек для субботы, а суббота для человека, – сказала девушка, – кроме того, сегодня праздник и особенный день, ты же сам об этом сказал. Не видишь, что женщина страдает – а значит, ее надо утешить.

– Ты добрый, – прочувствованно произнесла Алохэ-Анна, – твой женщина тоже добрый. Мой хотеть жить вместе с вы.

– Аннушка, – сказала Ляля, – иди и искупайся. Пусть наш Петрович посмотрит на тебя не как на свою рабочую лошадку, которую надо гонять до седьмого пота, а как на красивую и привлекательную женщину. А мы тут с ним немного потолкуем.

– И никого я не гоняю… – устало возразил мужчина, уже понимая, что все предрешено и спорить с Лялей бесполезно. Сам ведь создал такие правила и сам, прямо сейчас, дал повод к этому разговору. Была бы эта Анна ему неприятна, тогда стоило бы потрепыхаться, да и сама Ляля не сделала бы ему этого предложения. А так ему и жалко эту Алохэ-Анну, и шибает на него от ее тела каким-то особенным, почти животным магнетизмом.

Смуглянка кивнула и, отойдя чуть в сторону, начала медленно, будто священнодействуя, раздеваться перед купанием. Тут же к ней присоединились другие тихо переговаривающиеся полуафриканки, а также девчонки из Лизиной бригады, и берег начал заполняться обнаженными женскими телами. Ну прямо нудистский пляж в разгар сезона.

Главный прогрессор впервые видел этих женщин обнаженными с тех пор, как проводил для них обряд переинициализации. Изменения к лучшему в их физическом состоянии были налицо. Женщины и девушки явно поправились и набрали вес, на коже перестали проглядывать ребра, и в то же время они не обзавелись свойственными их расе необъятными попами и не обросли бугристой коркой целлюлита. Если и не идеал, то достаточно близко к тому. А что вы хотели – от бродячей полуголодной жизни с побоями и вечным страхом смерти эти женщины перешли к оседлому существованию с трехразовым питанием, но при этом не предавались безделью, а от рассвета и до заката занимались довольно тяжелым физическим трудом. Этот-то труд при обильном питании и развивал им мышечную массу, одновременно не позволяя накапливать лишний жир.

– Муженек, – дернула его Ляля за руку, – ты о чем задумался? Скажи, так ты согласен взять эту Анну в нашу семью?

– С одной стороны, Ляля, ты права, – медленно ответил тот, – человек всегда главнее субботы. С другой стороны, будет неправильно, если я сниму табу только с Анны, включив ее в нашу семью, оставив всех остальных в прежнем состоянии. Получится использование служебного положения в личных целях. Тут вопрос скользкий…

– Хорошо, – сказала девушка, – тогда освободи от этого табу еще четверых этих полуафриканок. Чтобы было по одной в каждую нашу семью. Есть же среди них передовички производства, спортсменки, комсомолки и просто красавицы? Ну пожалуйста, Петрович!

– Такие среди них, конечно, есть, – осторожно сказал супруг, – но тут ведь вопрос не только в этом. Важно желание самих этих женщин, желание имеющихся жен и, в конце концов, желание мужчин, которым с ними спать. С Анной все понятно сразу. Она хочет, ты согласна, я не против, а Фэру и Илин, как я понимаю, ты уговоришь. А остальные семьи? Сереге, Валерке и Гугу, например, нужны девушки их возраста. Как говорится, не все тут так однозначно.

– Если ты не против, – деловито сказала Ляля, натягивая футболку, – то я пойду и перетру это дело на женсовете, чтобы девки смогли обсудить его в своих семьях. Обещаю, что если какое-то решение у этого вопроса есть, то мы сообщим его тебе еще до наступления темноты.

– Перетри, – махнул рукой мужчина, – все равно такие вопросы решаете вы, а не Совет вождей. Обещаю, что сделаю все, как вы решите, но только в том случае, если этих женщин будет не более пяти. Поняла?

Ляля, получив желаемое, тут же стала ласковой-ласковой, какой обычно становится в таких случаях умная женщина.

– Да, милый, поняла, – сказала она, натягивая штаны. Потом, чмокнув супруга в щеку, умчалась исполнять задуманное.

Проводив ее взглядом и немного поглядев на плещущихся в речке женщин, учитель присел на травку рядом со щурящимся на солнце Антоном-младшим и его семейкой.

– Привет, Антоша, – сказал он мальчику, – отдыхаешь?

– Добрый день, Сергей Петрович, – ответил тот и спросил, – а вы почему с нами не отдыхаете?