Николай I - попаданец. Книга 1 (СИ)

Донцов Петр

Книга 1. Николай I - попаданец.  

Часть 1 - Великий Князь.

 Глава 1.

Я закрыл книгу, и устало прикрыл глаза. Уже полночь, а завтра на работу. 'Опять с утра буду как зомби' - подумал я. Есть у меня маленький фетиш, когда остается несколько станиц до конца книги, я обязательно должен их дочитать, даже если как сейчас, чувствую себя убитым после рабочего дня и зная, что завтра с утра никакой кофе не поможет.

А что делать, если ты любишь читать. С детства глотаешь книги и привычка читать для тебя также естественна как для некоторых привычка курить. Так, что иногда заканчивая одну книгу, я автоматически начинал другую, а зачастую почитывал несколько параллельно.

С утра действительно пришлось тяжело.

- По кофе? - спросил Сашок.

- Угу, - угрюмо ответил я, - без молока и много.

- Баба? - ехидно спросил он.

- Если бы, - ответил я, - так, нездоровое увлечение литературой.

- Понятно, - протянул он, но тему не продолжил. Мы с Сашкой типичные рабочие приятели. С утра кофе вместе, в полдень обед, тоже вместе или в компании еще нескольких коллег. В пятницу пиво после работы. Вообще-то ритуал распития пива предложил наш с Сашкой начальник в целях сплочения коллектива. Но традиция не прижилась и упавшее знамя подобрали мы с коллегой.

Вне работы мы с ним не общались. Читать Сашка не любил. Так что наши разговоры сводились к small talks, сериалам коих Сашок смотрел немерено и Сашкиным же похождениям, реальным и мнимым.

За что он мне нравился, так это за оптимизм и жизнелюбие. Я относился к жизни более серьезно, был более тяжелым на подъем. Большинство моих друзей, тоже можно было причислить к 'серьезным молодым людям'. Поэтому мне импонировали беззаботные люди, даже если у нас не всегда имелось много общего.

Возвращался домой я как обычно на подземке. Был час пик, и вагон оказался набит под завязку, так что за поручни можно было не держаться. Я вспомнил о прочитанной давеча книге - биографии Николая Первого. Спорная личность. Одни считают его деспотом, другие рыцарем самодержавия. Так получилось, что про Николаево царствие большинству известно по его началу и концу. То есть по восстанию декабристов и Крымской войне. Мало кто слышал про Русско-Персидскую и Русско-Турецкую (очередные) войны, про спасение Турции в борьбе против Али-Паши, про подавление Польского и Венгерского восстаний. Об этом в основном знают специалисты или те, кто специально интересуется.

Многим Николаева эпоха видеться как эпоха застоя между царствованием Александра Первого с его драматичной борьбой с Наполеоном и царствованием Александра Второго, царем освободителем, погибшим от рук террористов. Но я думал о другом: имелась ли у Николая I свобода выбора? Были ли его решения ошибочными или это послезнание потомков и даже императоры не имеют свободы воли и скованны обстоятельствами.

Придя домой я наскоро поужинал дежурной яичницей с бутербродом и засел за Интернет. Прочитав книгу я люблю проверить информацию из других источников. Из любопытства и объективности ради. За что я люблю Википедию, так это за ссылки. Начав читать одну статью, я мог очутиться в совершенно другой. Заодно это давало более полную картину эпохи, начиная политическими раскладами и кончая технологиями.

Про Крымскую войну и её героев Нахимова и Корнилова я читал будучи еще школьником. Гораздо меньше я знал про николаевских генералов Паскевича, Ермолова и Дибича. Вот и захотел восполнить пробелы. Зависнув в сети, я вынырнул в районе полуночи. Если бы я знал, как пригодится мне любая крупица информации о времени Николая I, то всю ночь бы не спал. Но я уже упоминал о послезнании. Заснул я быстро, как будто свет в голове выключили и без особых сновидений.

Проснулся я с удивительно ясной головой и без будильника. Без будильника, потому что кто-то тряс меня за плечо. Этот кто-то оказался седовласым старичком с большими и мохнатыми бакенбардами.

- Ваше Высочество, - просительно сказал он, - вставайте, у вас классы вскорости, а вы еще не умывшимся. Сначала я подумал, что это розыгрыш, но быстро отогнал эту мысль. Во-первых, ни у кого не было ключей от моей квартиры, да и друзья у меня серьезные - такие не разыгрывают. А во-вторых я знал этого старичка, да и обстановка комнаты выглядела знакомой.

Глава 2.

Прошел уже месяц с тех пор как я попал в прошлое. Мне же казалось, что прошла целая жизнь. То, что я попал в ноябрь 1812 года и очутился в теле Николая Павловича, будущего императора Николая I, я узнал еще в первый день. Разбудивший меня Андрей Осипович, мой камердинер помог мне умыться и сопроводил в классную комнату, где меня уже дожидались мой младший брат Михаил и Андрей Карлович Шторх, наш учитель политэкономии. Идея проводить урок политэкономии 16ти и 14ти летним подросткам в восемь утра была явно бредовой, плюс наш с Михаилом учитель делал это сухо и педантично, читая нам по своей печатной французской книжке, ничем не разнообразя этой монотонии.

Как оказалось, мое сознание наложилось на память реципиента, то есть Николая, что очень мне помогло. Лишь потому я и не спалился, что помнил о событиях произошедших в жизни царственного подростка и узнавал людей с ним связанных. Это узнавание людей и событий приходили ко мне сами собой. Как будто кто-то мне подсказывал из-за плеча. Но весь этот процесс происходил у меня в голове совершенно безотчетно. Странно, но я почему-то сразу поверил в то, что произошло и меня охватил ужас. Не ужас быть разоблаченным (поначалу я об этом даже не задумывался), а ужас одиночества. Мои родные и друзья, вся моя прежняя жизнь, в один миг, без предупреждения, оказались в прошлом, то есть в будущем. Мир в одночасье изменился. Ведь уровень технологий значительно определяет бытие, а меня угораздило на двести лет в прошлое, в мир без интернета, телевизора, телефона да и вообще без многого того, что составляет нашу жизнь в XXI веке. Я чувствовал себя как ребенок, которому многому предстояло учиться заново. Так, например, привыкнув к клавиатуре и практически отвыкнув писать рукой, я должен был научиться писать пером без помарок. Вместо автомобиля мне пришлось освоить езду верхом. И хотя тело реципиента все это помнило и делало автоматически, я испытывал диссонанс между моторикой и личными привычками. Со временем он сгладился, но первые месяцы это оказалось довольно мучительно.

Я не знал, вернусь ли я когда-нибудь в свое время и поэтому, предполагая худший сценарий, решил максимально сжиться с этой эпохой и сделать мое пребывание здесь насколько возможно комфортабельным. Благо положение Великого Князя, брата императора, весьма этому способствовало. Далеких планов по преобразованию страны, даже учитывая тот факт, что я стану Императором Всероссийским у меня не имелось. Ведь я был простым человеком из будущего, который еще не чувствовал внутренней связи со временем в котором он очутился и который не знал местных реалий, кроме как из книг. Но теория и практика это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Первые дни я провел в каком-то оцепенении, действуя на автомате. Благо, как я уже упоминал, мне помогла память реципиента. Наши с Михаилом классные занятия оказались довольно интенсивными, но мне было не до учебы. В основном я помалкивал, боясь ляпнуть что-нибудь не к месту. По видимому настоящий Николай отличался рассеянностью и нелюбовью к учебе, ибо мое молчание не вызывало подозрений. Лишь Михаил, как более близкий человек, заметил мое несколько странное поведение и попытался было узнать, что со мной. Но я сослался на усталость и тревогу. Так как шла война с Наполеоном и решалась судьба России, эта тревога показалась Михаилу убедительной. Вдобавок мы оба мечтали попасть в действующую армию, но нас по причине возраста не пускали. Неудивительно, что царственному подростку в такой момент было не до учебы.

В Гатчине, где у очутился, война казалась неким отдаленным событием, хотя, конечно, напряжение витало в воздухе. Люди жадно ждали новостей из армии и возле приезжих офицеров всегда толпились люди, спеша узнать новости. Где-то вдалеке тысячами гибли люди, дороги заполонили возвращавшиеся на пепелище люди и потерявшие лоск солдаты Великой армии, а мы с Михаилом продолжали ежедневные занятия под ретивым генеральским оком Ламздорфа - нашего с Михаилом воспитателя. Это был типичный солдафон, деспотичный и ограниченный. Поставленный нам в воспитатели еще Павлом I, моим (т.е. Николая) отцом, он оставался таковым и при брате моем, Александре I. Матери моей, Марии Федоровне, которая жила с нами в Гатчине, почему-то импонировал этот деспотичный стиль воспитания, видимо сказались немецкие корни. Благо со временем мы стали все больше времени проводить с другими педагогами которые преподавали нам право, экономику, математику, физику и военные науки.

Здесь я хочу сделать отступление и сказать пару слов о моей родне. Мария Федоровна оказалась довольно деспотичной мамашей. Она беззастенчиво лезла в политику и пыталась влиять на решения Александра. Тот, будучи от природы вежливым, в основном отмалчивался, но эта столь навязчивая опека явно его тяготила. Будучи осведомлена о заговоре против своего мужа Павла I, она , как, впрочем и Александр, фактически санкционировали его убийство, не предприняв ничего, чтобы его предотвратить. Не известно могли ли они повлиять на заговорщиков, уж больно сильно не любили Павла при дворе, да и сам он, своим вздорным характером и сумасбродством, так сказать, не оставил себе шансов. Деньги и подстрекательство англичан легли на благодатную почву, но и без них у Павла было достаточно врагов. Он стоял на пути у больших денег, а это, как известно, чревато.

Мой брат Александр, став императором, стал так же и главой семьи, заменив младшим Николаю и Михаилу отца. Будучи занятым государственными делами и армией во время непрерывных Наполеоновских войн, он редко навещал нас. Поэтому так сложилось, что единственным близким человеком в семье, мне стал младшенький Михаил. Александр оказался человеком скрытным и непостоянным. Он, то увлекался масонством, то православием, то приветствовал либеральные идеи, то проводил консервативную политику. Позже, когда я узнал его получше, мне казалось, что он разочаровался в либеральных идеях и возможности их осуществления в тогдашних российских реалиях. По окончании войны он выглядел мне усталым и разочарованным. Но не буду забегать вперед.

Глава 3.

В этот ясный и морозный день звуки разносились далеко по округе. Густая и нестройная толпа скопилась на берегу реки, но лишь немногие из них смогли пробиться к двум понтонным мостам, построенным через реку. Сверху, где располагался полк Огюста Клермона, толпа походила на ручей набирающий силу, который вот-вот прорвет плотину. Несмотря на огромный табор, заполнивший все пространство до горизонта, вокруг было довольно тихо. Отчетливо слышались ругательства и окрики солдат охранявших переправу, да визг пил и стук топоров саперов, которые по грудь в воде, среди редких льдин, неустанно чинили расшатавшиеся опоры мостов.

Полк Огюста закрепился на одной из возвышенностей, расположенной юго-восточнее переправы, прикрывая мост, на случай появления русского авангарда. Огюст, как и его однополчане понимал, что шансов выжить у них почти нет, потому как большинство способных держать ружье солдат сейчас переходят через мост, а гвардия уже перешла. Так что в случае появления противника, им оставалось надеяться на себя и на те куцые батареи, что успели переправить на противоположный берег.

Солдаты поредевшего полка группками расположились вокруг нескольких костров, пытаясь хоть немного согреться и попить горячей болтанки из муки с отрубями. Счастливчики, которым удалось раздобыть немного конины, жарили мясо прямо на углях. Фузилеры и гренадеры Великой Армии, ныне представляли собой печальное зрелище. Больше всего бросались в глаза обмотки на ногах. Сапоги у всех, за время долгого отступления, давно поистрепались и дабы не обморозить ноги, солдаты обматывали остатки сапог шерстяными платками или просто обрезками ткани - кто что смог раздобыть в разграбленных во время летнего наступления русских деревнях. Остальная экипировка, тоже имела явно не армейское происхождение. Большинство сидели одетые в крестьянские овчины, которые были по достоинству оценены отступавшими французами после того, как ударили первые морозы. Некоторые, даже умудрились раздобыть настоящие меховые шубы. Черт с ней, что дамская, зато не замерзнешь. И вообще, шуточки по поводу одежки быстро прекратились, как только солдаты начали замерзать. Те, кто смеялись и брезговали, первыми остались лежать в сугробах вдоль Смоленской дороги.

- Чертов мороз, - сказал сидевший рядом капрал Удэ. Он был матерый вояка, этот Удэ, прошедший не одну компанию. А теперь, вместо бравого капрала-великана, на Огюста смотрел осунувшийся и оборванный нищий, со слезящимися от холода глазами и красным, шелушащимся носом. Не то, чтобы такой холод нельзя пережить. Но месяц бесконечных переходов, без крыши на ночлег и со скудеющим рационом, когда дождь льет за шкирку, а ночью, мягкий снег так обманчиво покоен, и закаленный ветеран может дать дуба. Первыми начали падать лошади, а за ними и люди. Их нынешний полк собрали с бору по сосенке, из поредевших дивизий Великой Армии, но с Удэ Огюст познакомился еще в герцогсве Варшавском, до начала компании, где они оба служили под командованием маршала Виктора.

На реплику Удэ Огюст ничего ни ответил.

- Эй, Жан-Пьер, как твой суп, закипел уже? - спросил Удэ кашеварившего фузилера.

- Скоро, - ответил тот, - сейчас отрубей досыплю и можно приступать.

- Это хорошо, - ответил Удэ, - а то у меня с утра все нутро промерзло. Эх, сейчас бы этой русской водки, а Огюст? - спросил он, - Помнишь, как тогда, в Москве?

- Еще бы, - фыркнул тот, - ты тогда так надрался, что полковник приказал оставить тебя на три дня в карцере 'для протрезвления'.

- Да, славная была попойка, - мечтательно произнес Удэ, - Если бы не пожар, так я действительно просидел бы там эти три дня, а так, уже назавтра выпустили, - сказал он и засмеялся сиплым, простуженным смехом.

- Водку ему, - ворчливо отозвался кашеваривший Жан-Пьер, - Ты бы лучше конины где-нибудь раздобыл, а то этого кусочка даже младенцу маловато будет, а нас здесь десяток.

- Я вот подожду, пока ты сдохнешь и, пожалуй, тебя попробую - оскалился Удэ, - Вон, почитай уже месяц, как нормально не ели, а ты все так же упитан. Он опять засмеялся своим лающим смехом.

Сидевшие вокруг костра заржали удачной, по их мнению, шутке. Смертью солдата не удивить, а после этого похода, смерть, иногда, и вовсе казалась избавлением.

- Все, хватит зубоскалить, - строго сказал Жан-Пьер, - Варево уже закипело, так что налетайте, пока не остыло. Сидящие вокруг костра солдаты зашевелились, подставляя кружки и миски под черпак, которым ловко орудовал кашевар. У них еще оставалось немного сухарей и галеты, которыми они разнообразили этот скудный рацион. Когда котелок опустел, Удэ облизнул свою ложку и спросил:

- Помнишь Мишеля, того усатого, который был с нами при Смоленске?

- Еще бы, ответил Огюст, - Этот прохвост до сих пор должен мне двадцать франков.

- Ну, ты их еще долго не увидишь, - ухмыльнулся капрал, - Его перевели в корпус Нея, и после ранения отправили на родину.

- Наверное, теперь он по Парижу прогуливается, а мы здесь мерзнем, - пробурчал Огюст, - А откуда ты о нем узнал?

- Недавно, на привале, разговорился с одним гренадером. Вспоминали общих товарищей. Он мне и рассказал о Мишеле - они сражались вместе под Красным, где Мишеля ранили. Впрочем, может это и к лучшему, а то замерз бы где-нибудь по дороге. Удэ закончил рассказ и спросил:

- А что говорит капитан? Огюст пожал плечами и ответил:

- Нам приказано оставаться здесь, пока все не пройдут. Удэ нахмурился:

- Половина и так здесь останутся, - сказал он, указывая вниз на толпу, скопившуюся у моста. Он был прав. Люди сидели у редких костров, пытаясь хоть как-то согреться. Многие привалились к телегам или к своим товарищам, стараясь обмануть холод. Апатия, предвестница смерти витала в воздухе. Вдруг, издалека, раздались звуки выстрелов.

- Началось, - мрачно заметил капрал. Он выхватил свое ружье из пирамиды и побежал в колонну, которая строилась вокруг капитана Ожерона. Судя по отдаленному гулу, это были казаки или регулярная конница, а их лучше встречать в каре. В рассыпном строю против них много не навоюешь.

Люди внизу зашевелились, раздались крики, плач. Вскорости появились несколько всадников, которые подскакали к палатке полковника. Оказалось, что передовые части русских, из армии адмирала Чичагова, находятся в двух милях от переправы. На подходе к мостам началось столпотворение. Все пришло в движение; охранявшие переправу солдаты и кирасиры, с трудом сдерживали этот натиск. Началась давка.

Гул копыт нарастал. На соседнем пригорке показалась линия всадников и их оголенные клинки поблескивали на тусклом зимнем солнце. Огюст оглянулся назад, в сторону ставшей столь далекой переправы, и последнее, что он увидел перед боем, был слегка припорошенный снегом возок императора, пересекающий мост на запад. А гул копыт все нарастал.

Глава 4.

Рождество 1812 года я отмечал в Петербурге. Столица гудела Рождественскими балами. Настроение у всех было приподнятое. Бонапарт покинул Россию и на глазах у изумленной Европы, непобедимый доселе полководец фактически бежал, а его армия не существовала более.

Двадцать пятого декабря, Александр издал манифест об окончании Отечественной войны. В манифесте предписывалось ежегодно на Рождество отмечать День Победы*. Прочитав манифест, я подивился насколько это походило на столь знакомый мне День Победы - 9 мая, который тоже праздновался в честь окончания Отечественной войны. И вообще, очень многое из происходящих событий напоминало мне о другой Отечественной войне, с немцами. В обоих случаях Россия воевала с завоевателем, покорившем большинство Европы, и в обоих случаях поначалу никто не сомневался в поражении России, ибо захватчики доходили до Москвы. Но, как и сто тридцать лет спустя, страна выстояла, попросту поглотив орды завоевателей. Кстати, единственным европейским союзником в обеих войнах была Англия. И наконец, в обоих случаях, русская армия, наученная кровавым опытом, превратилась в грозную силу и жандарма Европы.

Под Рождество я впервые увидел старших братьев. Александр, будучи занят военными делами к нам не наведывался и, указывая на тревожные времена, настаивал, чтобы мы оставались в Гатчине. Впрочем, это оказалось к лучшему. Тот месяц, что я провел в этом мире не прошел даром. Несмотря на память реципиента, мое поведение могло выдать меня. Не так уж это и легко, тридцатидвухлетнему мужику попасть в тело шестнадцатилетнего подростка царских кровей и вести себя естественно. Добавьте двести лет разницы во времени и понятиях и вы поймете, что это практически невозможно. Ведь даже если я помнил с кем я разговариваю, я не знал, что и как говорить. А жесты? Ведь разница в характере и темпераменте влияла на мою жестикуляцию. Да и к телу реципиента надо было привыкать. Разный возраст, рост, мускулы лица, звук голоса. Пришлось взвешивать каждое слово, делать физические упражнения и гримасничать, чтобы привыкнуть к новой оболочке. Мне очень помогло общее состояние тревоги и напряжения. Окружающие были более рассеяны, да и я мог ссылаться на обстоятельства, или уводить разговор на новости из армии.

На этой веренице торжеств я успел познакомиться со всеми мало-мальски значимыми сановниками Империи. В первый раз я немного нервничал, но дальше все пошло как по маслу. Разговоры сводились к стандартным диалогам о победе русского оружия, о мудрости моего брата, не желавшего вести переговоры с Наполеоном и о прекрасном бале, на котором мы сейчас находимся. Более старые из придворных позволяли себе сказать, насколько я вырос и возмужал. А посему, поднаторев в светских беседах на первом балу, на остальных я чувствовал себя более уверенно, сводя беседу к знакомым штампам.

Вдобавок, я все еще был подростком, одним из великих князей, но не наследником престола, коим считался Константин. Поэтому никакой величины я собой не представлял и от меня никто не ожидал откровений на военные или политические темы. Разговоры со мной вели в основном из вежливости, стараясь побыстрее переместиться к более значимым персонам, в первую очередь к моему старшему брату. Все это оказалось мне на руку. Ибо позволяло воочию познакомиться со всеми значимыми фигурами в империи не подставляясь.

Из сверстников на балах присутствовали множество княжеских и графских фамилий. С ними мне было не особенно интересно, так как настоящий я был уже взрослым дядей и переживания подростков меня особенно не волновали. Впрочем и я не вызывал особенного интереса у своих сверстников, которые более интересовались противоположным полом или военной службой, что вполне понятно, ибо балы зачастую служили трамплином для социального или карьерного роста. Здесь у молодых людей имелась отличная возможность присмотреть себе невесту и быть представленными сильным мира сего. Да и их родители не сидели на месте, пытаясь всячески продвинуть свое чадо.

По окончании Рождественских балов, первого января 1813 года в Петербурге служили молебен по случаю избавления России от иноплеменного нашествия. Перед тем как отправится в Казанский собор, Анна, моя сестра вручила мне выигранный рубль. Как оказалось, еще до моего появления в этом мире, в сентябре, когда пала Москва и казалось, что война проиграна, я, то есть Николай, заявил что до начала 1813 в России не останется ни одного неприятеля. И вот теперь она вручила мне выигранную монетку.

- Помнишь? - улыбнулась она.

- Помню, - я тоже улыбнулся и бережно спрятал монетку за галстук.

Битва при Березине стала окончательным разгромом Великой Армии. Французы потеряли около тридцати тысяч убитыми, раненными и пленными. И хотя, как оказалось впоследствии, на других направлениях французы и их союзники пострадали меньше и часть из них избежала плена, тем не менее, из шестисоттысячной армии Наполеона вернулись назад порядка семидесяти тысяч деморализованных солдат. Это сразу изменило европейский пасьянс. Стало ясно, что недавние союзники повернуться против Наполеона и по весне война разгорится с новой силой.

На военном совете было принято решение присоединиться к коалиции против Наполеона и послать для этого войска в Европу. Кутузов категорически возражал против этого плана. Он считал, что русская армия свою задачу выполнила и нечего впутываться в европейские дела и проливать русскую кровь. Как показали дальнейшие события; он оказался прав. Но Александр настоял на нашем участии. Что повлияло на его решение? Союзнические обязательства, страх перед новым усилением Бонапарта, личные счеты с Наполеоном или антифранцузская позиция Марии Федоровны, я не знал, но по весне, как только земля подсохла, русская армия, подтянув резервы, выступила в Заграничный Поход.

Глава 5.

1813 год прошел быстро. Я все больше привыкал к этому миру. В Европе громыхали сражения, а в Гатчине мы с Михаилом продолжали классные занятия. Это пребывание в маленьком закрытом мирке, как ни странно, помогло мне приспособиться к повседневной жизни этого века и бытовые неурядицы все реже возбуждали во мне раздражение и растерянность.

Как оказалось, более всего мне мешало отсутствие секса и туалетной бумаги. И если к местным заменителям туалетной бумаги я кое-как привык, то с исчезновением секса из жизни смириться было гораздо тяжелее. Привыкши к регулярному сексу и попав в тело шестнадцатилетнего подростка с его гормонами, меня чуть ли на стены не бросало. Но, увы, моем положении оставалось лишь мечтать. Россия начала XIX века была страной патриархальной, где религия являлась частью повседневной жизни. Более того, за моим поведением пристально наблюдали маман и цербер Ламздорф. Большую часть дня я проводил за занятиями или с братом. Так что я все время находился на виду. Спать ложились здесь рано - век электричества еще не настал. Как вы понимаете ни баров, ни дискотек, ни интернет чатов здесь тоже не было. Если я и присутствовал на балах, местного эквивалента дискотеки, то и там все выглядело безнадежно. Вы когда-нибудь ходили на дискотеку с родителями? Если вы все-таки ответили да, то пытались ли вы соблазнить даму, под пристальным взглядом её и своей маман? Кроме этого, именно мое положение Великого Лнязя и члена царствующей фамилии, создавало дополнительные препятствия. Ведь заведи я любовницу среди статс-дам, всегда имелся риск, что кто-то попытается улучшить свое материальное или социальное положение через постель, а этого моя деспотичная матушка не стала бы терпеть. Но, как говорит народная мудрость, если очень хочется, то можно. Наиболее безопасным вариантом оказались горничные. Благо Гатчина была этаким большим поместьем и совершая пешие или конные прогулки, я заодно присматривался к женскому полу. В итоге все выгорело. Была безлунная ночь, был сеновал, была она, и был я, а остальное не ваше дело.

Надо сказать, что женщины в XIX веке не брились. Душевых еще не существовало, а ванные имелись только у тех, кто мог себе позволить подобную роскошь. Добавьте к этому плохое качество мыла и его недоступность большинству. Другая диета и другой запах парфюма. Так что с личной гигиеной было не очень. Все это значительно отличало женщин XIX века от их современниц века XXI. Так, что если бы не долгое воздержание, то я, быть может, перетерпел бы еще, пока не привыкну к местным реалиям.

Еще очень непривычным оказался факт быстрого старения. Люди в основном жили мало и плохо. Отсутствие медицины, лекарств, дантистов и пластических хирургов оптимизма не внушало. Люди старели очень быстро: в 35-40 лет мужчины выглядели стариками, с гнилыми зубами и морщинами. Женщины выглядели не лучше, особенно крестьянки, а ведь страна на 95 процентов была крестьянской. Средняя продолжительность жизни составляла порядка 40-45 лет и жизнь эта для большинства казалась беспросветной.

За прошедший год я возмужал и обрел некоторую самостоятельность. Курс моего образования закончился, и мне предстояло проходить службу в одном из гвардейских полков. И хотя в моем времени мне исполнилось бы 33 года - явно не призывной возраст, я радостно ждал перемен. Жизнь под надзором матушки и Ламздорфа мне осточертела. Плюс армейский опыт был мне необходим для приобретения практических знаний и для установления нужных связей.

В начале 1814 года маман наконец-то разрешила мне и Михаилу выехать в действующую армию, которая воевала в Европе и 5 февраля 1814 года мы в сопровождении неусыпного Ламздорфа покинули Петербург. Впереди нас ждала сотрясаемая войной Европа, а позади, в классной комнате Гатчинского дворца осталось мое детство.

Глава 6.

Мелкий дождь, что моросил с самого утра и солдатские сапоги превратили землю в чавкающее месиво. А от пороховой гари этот холодный октябрьский день казался еще более серым. Сквозь пелену дыма тут и там пробивались вспышки орудийных залпов, которые тонули в общей какофонии боя. И лишь отблески пожара горящей неподалеку деревни немного освещали горизонт.

Бой начался с самого утра артиллерийской перестрелкой. Вскоре орудия грохотали по всему фронту и с ними огромные людские массы пришли в движение. Разноцветные фигурки солдат стройными колоннами, под барабанный бой, двигались навстречу друг другу. И хотя разрывы шрапнели оставляли глубокие прорехи в этих колоннах, строй смыкался вновь и колонны продолжали свое, казалось неумолимое, движение. Полковник Ефремов, командующий Лейб-гвардии казачьего полка, наблюдал за началом боя, находясь в резерве подле штаба, где пребывали их величества и главнокомандующий Шварценберг. Но вскоре пороховой дым заволок все долину где разворачивалось сражение и с высот, на которых находился резерв, стали видны лишь отдельные фрагменты боя, там, где ветер разгонял дым и становились видны фигурки солдат уже сошедшихся в рукопашной.

К десяти утра, через два часа после начала боя, деревня Вахау, где находились войска под непосредственным командованием Наполеона, была взята штурмом русскими и прусскими дивизиями при содействии кавалерии генерала Палена. Но французы и не думали отступать. Сосредоточив огонь сотни орудий на деревне, они вынудили союзников оставить с таким трудом занятую позицию. Превращенная в щебень деревня пылала и отблески этого пожара слегка освещали поле боя. Несмотря на полдень, в низине у высот царили сумерки в которые и вглядывался полковник, пытаясь определить по звукам артиллерии, где сейчас идет бой и что вообще творится внизу.

Их величества и главнокомандующий были осведомлены несомненно лучше, ибо каждые пять минут к ним подскакивали адъютанты с известиями от командиров дивизий и бригад. Палатка для главнокомандующих едва вмещала их величества и начальников их штабов, так как оказалась рассчитана только на половину присутствующих. Но сейчас на карту было поставлено очень многое и это генеральное сражение, которого так ждали и так опасались, должно было переломить ход компании и, ежели повезет, то и вовсе сокрушить французов. Вот потому и решили императоры лично присутствовать на поле боя, дабы подстегнуть нерешительных и поднять мораль союзных войск. Подле палатки соорудили несколько импровизированных столов, где и расположилась часть свиты.

Чтобы уберечь гвардейский резерв от излишних потерь, большинство солдат разместили за гребнем холма. Казаки стреножили коней и усевшись подле, ожидали своего часа. Так как бой шел в четырех верстах от штаба союзников, ядра до них не долетали и казачки, в ожидании, травили байки и делились мнениями насчет хода битвы.

Однако в три часа пополудни шум боя усилился и приблизился к штабу союзников. Прискакавший лейтенант доложил, что французы под командованием Мюрата смяли русско-прусскую линию и что французские кирасиры и драгуны, под прикрытием артиллерии, мчатся прямо на высоты и вот-вот должны быть здесь.

- По коням, - рявкнул Ефремов, и казаки вмиг оседлав коней, образовали линию, выехав на гребень холма. Оттуда уже были видны закопченные кирасы французов и красные мундиры драгунов, а поблизости зашипела шрапнель полевых пушек.

Вынув саблю и указав клинком на ряды французских кирасир, он прокричал:

- За бога, царя и отечество, - и тронув коня, перешел в рысь. За ним лавиной тронулся весь полк, дабы остановить французов и продержаться до прибытия подкреплений. Казаки с ходу врезались в ряды кирасир, чтобы остановить их наступательный порыв. Проскочив первый ряд, полковник саблей сшиб оказавшегося сбоку француза, и, увидев орущего кирасира-великана с левой стороны, дал шенкеля коню, дабы уйти от удара и в свою очередь, чуть повернув коня в сторону, ударил другого кирасира в шею.

Так как ряды русских и французов смешались, командовать разрозненными группами всадников стало невозможно. Ряды кирасир для атаки оказались построены довольно плотно, и свалка получилась очень тесной. Подчас люди соприкасались коленями, били друг друга локтями, рубили саблями, кое-где звучали выстрелы. Полковник был опытным воякой, с детства приученный к битве и дрался хладнокровно. Впрочем, кирасиры тоже дрались отчаянно и за полчаса лейб-полк потерял треть своего состава. Никто из противников не собирался уступать, но когда французы начали давить массой, положение стало совсем отчаянным. Но полковник и не помышлял об отступлении, стараясь продержаться еще чуть-чуть, пока не подойдет подмога. Наконец, вокруг раздались радостные возгласы:

- Наши, - закричали казаки и с новой яростью набросились на французов. Ефремов оглянулся назад и увидел лавину всадников галопом скакавшим в их сторону. 'Успели', - с облегчением подумал он. Подоспевшие уланы с криком навалились на уже порядком подуставших французов, а подошедшие за ними драгуны с полевой артиллерией отпросили галлов обратно на исходные позиции.

Вечером, когда наконец битва затихла, и стороны разошлись по бивуакам, император Александр лично поблагодарил полковника и оставшихся в строю казаков за свое спасение и наградил Ивана Ефремовича орденом св. Георгия 3-й степени.

На следующий день сражение разгорелось заново и пушки вновь грохотали до вечера. Смерть в который раз собирала обильную жатву. И лишь на третий день, побежденный Наполеон с остатками своей армии отступил, начав отходить к границам Франции. Из полумиллиона солдат схватившихся в этой битве, пятьдесят тысяч навсегда остались на полях и высотах вокруг Лейпцига. Потомки назовут это сражение 'Битвой народов'.

Глава 7.

В Берлинском дворце февральским вечером было суматошно. Сквозь освещенные высокие окна, занавешенные тяжелыми гардинами, тут и там мелькали тени слуг, спешивших по своим делам. Ожидался визит великих русских князей Николая и Михаила. Лакеи расставляли серебряные и фарфоровые сервизы, до блеска протирали бокалы, а на кухне вереница поваров колдовала над яствами. В Зеркальной зале, где обычно принимали гостей, установили свечи на люстре и настенных канделябрах. Отражаясь в зеркалах, свет создавал причудливый танец, а мягко шедший снег за окном создавал поистине сказочную и торжественную обстановку.

Принцесса Шарлотта, полное имя которой произносилось как Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина, в свои пятнадцать лет была высока, стройна и изящна. Дочь королевы Луизы, признанной красавицы Европы, она походила на мать. За свои пятнадцать лет Шарлотта успела пережить бегство с семьей в Восточную Пруссию, несколько лет лишений, которые свели в могилу её мать, и непрерывную череду войн. Несмотря на эти испытания, девочка отличалась жизнерадостностью и непосредственностью.

Сейчас же Шарлотта смотрелась в зеркало и с помощью служанки поправляла свои локоны. Родители принцессы уже задумывались о потенциальных женихах. И хотя вокруг еще шла война, это не стало препятствием для политики. Великий князь Николай Павлович являлся братом императора Александра, союзника Пруссии, поддержавшего королевскую семью в тяжелое время. И хотя престол ему не светил, все же укрепление связей с Русским Императорским домом было политически выгодно. После разгрома Наполеона престиж России и её императора взлетел до небес. Поэтому, Шарлотта была особо взволнованна. Кто знает, может этим вечером она встретит своего будущего жениха.

Когда кареты с гостями подкатили к парадному крыльцу, король Фридрих Вильгельм со всей семьей встретил их в парадной зале. Встреча не считалась официальной и хотя гости являлись братьями императора, все же еще и возрастом не вышли и влиянием не обладали. Поэтому, можно сказать, встречали по-семейному. 'В такой обстановке и молодежь будет чувствовать себя раскованнее и будет легче присмотреться к Николаю', - думал Фридрих Вильгельм. Ведь, несмотря на политику, он был отцом, а Шарлотта была его любимицей. Поэтому он не менее дочери желал познакомиться с потенциальным женихом. Про себя он потихоньку вздыхал, понимая, что это, быть может, первый шаг, который разлучит его с дочерью.

Шарлотте Николай сразу понравился. Высокий, статный, немного худощавый, с прекрасными манерами. Неделя, которую Никс провел в Берлине, пролетела незаметно. Она каждый день еще с вечера ждала завтрашней встречи. Они много времени проводили вместе, насколько позволяли приличия. Поэтому, когда он уезжал, она знала что полюбила, и полюбила на всю жизнь.