Рерик

Конечно, он мог применить против Фаста колдовские приемы, которые долго и тщательно учил под руководством Чтибора. Но решил приберечь их до поры до времени. Способность «отводить глаза» была великой тайной старого кобника. Ею владели лишь самые старые волхвы и некоторые вои-ветераны.

Несмотря на свой возраст, Чтибор всегда опережал Сокола. В учебном бою он мог мгновенно оказаться позади Сокола, при этом глаз мальчика улавливал лишь какое-то странное мельтешение.

Со временем Сокол, конечно, все понял, но эта колдовская наука давалась ему с огромными трудами. Главным в ней было погрузиться в странное состояние, когда человек находится на меже Яви и Нави – загробного мира. Для мальчика с его неокрепшей психикой уроки Чтибора нередко выливались в болезнь, когда он мог сутки пролежать в странном оцепенении, полностью отрешившись от окружавших его реалий.

Старик понимал, что колдовские приемы забирают слишком много душевных сил у внука, однако упорно продолжал обучение, потому как человеческий век недолог (ведь ему уже было много лет), а ведовские знания Соколу были край как необходимы, чтобы в предстоящих сражениях, когда тот станет взрослым, он мог не только выживать, но и побеждать.

– А потрудиться не хочешь? – спросил Фаст.

В его голосе явственно прозвучала издевка. Сокол насторожился. Иногда старшие отроки из русов устраивали новичкам разные каверзы, нередко опасные для жизни. Наставники не поощряли эти проделки, но особо и не препятствовали лихим забавам своих воспитанников. Ведь будущий воин всегда должен быть готов к любым неожиданностям, а главное – обязан уметь стойко выдерживать боль и унижения, если не готов ответить своему обидчику как должно.

– Я уже потрудился, – коротко ответил Сокол.

Сегодня день выдался не из легких. С утра младших отроков поставили на Тропу. На Тропе было столько неприятных неожиданностей в виде ловчих ям, петель, которые вмиг поднимали за ногу зазевавшегося воспитанника к верхотуре дерева, капканов и даже настороженных самострелов (правда, снаряженных стрелами без наконечников; но от этого легче не становилось – деревянные палочки били очень больно), что пройти ее без сучка и задоринки редко кто мог. А Соколу это удалось с первого раза, что стоило ему огромного душевного напряжения.

Наставник Волчило лишь крякнул от удивления, но промолчал. Знал бы он, как Чтибор натаскивал внука ходить по незнакомой местности… Ведь подходы к поселению полян тоже изобиловали разными ловушками.

О них знали все, начиная с малышни, тем не менее бывали и печальные случаи, когда какой-нибудь юнец терял бдительность. Поэтому в лесу нужно было превратиться в хищного зверя, чтобы чувствовать защитные западни на расстоянии. Они были предназначены только на человека, и ловчие специально оставляли в них что-нибудь дурно пахнущее, дабы звери обходили капканы и ямы стороной.

Но ведь человек не обладает острым звериным нюхом, поэтому приходилось надеяться только на способность запоминать мельчайшие изменения в окружающей обстановке и на внимательность. Лес, тем более чужой, незнакомый, всегда представлял собой повышенную опасность.

– А ты еще потрудись, – ответил Фаст и бросил на землю изрядно поржавевший учебный меч и доспехи. – Очисти от ржавчины. Да побыстрей.

Сокол плавным, хорошо отработанным движением, практически без видимых усилий, встал на ноги. Этому его тоже обучил дедко.

«Наблюдай за водой! – поучал он внука, когда они оказывались у реки. – Смотри, как она обходит препятствия – плавно, незаметно, тихо. Но это видимость. Появись на ее пути запруда, вода взбурлит и прорвет ее вмиг. Так и воин должен уметь. Ни единого лишнего движения, чтобы не растрачивать напрасно силу, все должно быть просто и размеренно, чтобы в нужный момент ударить со всей своей мощи и поразить врага».

– Ты не мой наставник и приказывать мне не можешь, – спокойно сказал Сокол.

Он понимал, что это очередная злая выходка сына хакана, и ждал неприятного продолжения. Так и случилось.

– Дерзишь, Сокол, дерзишь… – Фаст хищно ухмыльнулся. – Впрочем, какой ты Сокол? Скорее, ощипанная ворона. Меч в твоих руках – словно палка.

– На твоем месте я бы поостерегся оскорблять меня. – Сокол неожиданно разгневался.

– С какой стати? Кто ты есть? Всего лишь неумеха, жалкая личность. Короче – бери в руки песок и выдрай железо до блеска. Иначе…

– Что иначе? Договаривай.

– Некрас, покажи! – приказал Фаст.

Из-за спин товарищей вперед выступил самый главный подлипала сына хакана, Некрас. Он был ярко-рыжим и каким-то нескладным. Казалось, что его тело составили из нескольких человек: длинные худые ноги, руки почти до колен, торс мускулистый, как у зрелого воя, а на физиономии словно бесы горох молотили. В детстве он переболел какой-то опасной болезнью, и теперь на лице у него не было живого места от прыщей и рытвин.

В руках Некрас держал пучок злой крапивы. Порка крапивой было тягчайшим оскорблением для воспитанников. Обычно она следовала, когда кто-нибудь проворовался – что-то стащил у товарища. Это могла быть какая-нибудь безделушка или кусок хлеба (отроков держали впроголодь; каждый из них добывал добавку для пропитания как мог), тем не менее наказание считалось очень суровым.

После порки бедолага с неделю не мог спать на спине – вся она была в волдырях, а сидеть старался бочком, потому как седалищное место жгло немилосердно.

– Уяснил? – насмешливо поинтересовался Фаст.

– Да пошел ты!.. – не сдержался рассвирепевший Сокол.

– Экий ты дурень… – Фаст по-волчьи оскалился. – Ну, не говори потом, что тебя не предупреждали…

Его удар был стремительным. Не будь Сокол настороже, кулак сына хакана попал бы ему точно в челюсть. А Фаст был силен не по годам, поэтому Сокол мог и зубов недосчитаться.

Однако Фаст сильно просчитался. Сокол нырнул к границе Нави, как в омут. И в следующий миг он сшиб с ног Фаста, который так и не понял, почему его неотразимый удар попал в пустоту. А затем Сокол, который перемещался с немыслимой быстротой, неуловимой для глаз, в два счета разобрался с остальными тремя своими обидчиками. Вырвав из рук обеспамятевшего Некраса крапиву, он с мстительным удовольствием отхлестал подпевал Фаста жгучим растением, благо их торсы были обнажены.

Но сына хакана он трогать не стал. Что-то его остановило. Может быть, жалкое выражение, которое появилось на лице поверженного. Своим ударом под ноги (этому приему его научил все тот же Чтибор, который в молодости был знатным воем) Сокол на некоторое время парализовал Фаста, и тот лишь ворочался на земле, будучи не в состоянии подняться.

Отшвырнув крапиву в сторону, Сокол, насвистывая, с независимым видом удалился с места схватки.

– Вот так дела… – удивленно пробурчал себе под нос Волчило, который оказался невольным свидетелем происшествия. – А малец-то, оказывается, далеко не прост. Вишь оно как…

Здесь было над чем поразмыслить. Воспитанник-полянин звезд с неба не хватал, был наравне со всеми, разве что отличался превосходной реакцией, а тут такое. Волчило, опытный воин, сразу уловил, что в схватке отроков не обошлось без колдовства. Но откуда у мальца такие опасные познания? Они были доступны только телохранителям хакана, да и то не всем. Их обучением долгие годы занимались жрецы, которые проживали в далеком северном племени.

«Надо бы к нему присмотреться, – решил Волчило, вылезая из кустов, где он справлял нужду. – И рот на замок! Не стоит будить Лихо[44], пока оно спит тихо…»

Наконец наступил день, когда юные ученики воинской премудрости вышли на стрельбище, чтобы овладеть мастерством лучника. Отроки полян, лесные жители, приободрились – большинство из них владели луком превосходно. А как не владеть, если от охоты на зверя зависела их жизнь.

День выдался солнечным, ясным, но уже давала о себе знать осенняя прохлада. Отроки русов ежились, поплотнее запахивая одежонку, зато закаленные поляне, которые жили северней своих новых товарищей, чувствовали себя превосходно. Что касается Сокола, то его и вовсе согревала мысль о предстоящих стрельбищах, где он собирался наконец доказать, что тоже не лыком шит. Объяснять, как нужно прицеливаться и как стрелять, Волчило не стал. Этого не требовалось – едва встав на ноги, малыш первым делом тянулся к луку – уж неизвестно, почему.

Даже девочки на первых порах предпочитали военные забавы, поэтому русы всегда могли рассчитывать на своих подруг, когда отправлялись в дальние заморские походы. Ведь крепости и города нужно было кому-то охранять и защищать. Эти обязанности несли ветераны и женская рать. И нужно сказать, в бою женщины русов нередко были страшней бывалых воев. Ведь они защищали не просто крепости, а своих детей.

Женщины действовали с выдумкой, хитро, чем почти всегда ставили врагов в тупик. Иногда ватаги хазар, пользуясь моментом, пытались поживиться, нападая на степные укрепления русов, но лучше бы они этого не делали. Прекрасные наездницы, женщины русов были отменными стрелками, даже лучше хазарских ларисиев[45], слава о которых гремела на всем Востоке.

Однажды они заарканили самого тархана[46] – военачальника из высшей хазарской знати. Позже его выкупил престарелый каган хазар Ашина-Хушело-Шад, но опозоренный тархан на всю оставшуюся жизнь запомнил, как с ним обращались боевые подруги русов. Лучше бы он был убит…

Мишенями служили древесные пни, расположенные на некотором отдалении друг от друга. Они были окорены и стесаны с одной стороны.

Упражнения начали с самого ближнего пня. Волчило хотел присмотреться к мальчикам. Ведь важным был не только сам выстрел, но и подготовка к нему: настолько сноровисто и быстро юный лучник накладывает стрелу на тетиву, где держит запас стрел (они должны быть под рукой), как он целится – уверенно или с дрожью в коленках, и наконец, как быстро отрок выпускает три стрелы, ведь от этого нередко зависела жизнь воя. Что касается меткости, то в этом вопросе Волчило был снисходительным; хорошими стрелками не рождаются, просто нужно упражняться в стрельбе побольше, и все сладится.

Сокол выпустил свои три стрелы, практически не целясь. Для него первая мишень не представляла никаких затруднений. Глядя на него, Фаст сделал то же самое. Он тоже был превосходным стрелком, Сокол сразу это отметил.

После памятной стычки на берегу Днепра сын хакана больше не задирал Сокола, а присматривался к нему с некоторым удивлением. А как не удивляться, если полянин, играясь, расправился с четырьмя старшими отроками, которые были сильнее его.

Но особенно памятным для Фаста стал день, когда Волчило наказал воспитанникам взять в руки не учебные, а боевые мечи. Уверенный в своем превосходстве над остальными товарищами, сын хакана продемонстрировал всем свой великолепный меч-махайру, который изготовили кузнецы ромеев. Его рукоять была богато отделана золотом и драгоценными каменьями, а на клинке искрился сложный узор, что говорило о большой стоимости оружия. Все отроки глазели на махайру с восхищением, лишь Сокол скептически улыбнулся. Этим кривым мечом ромеев в основном можно было наносить только рубящие удары, и в ближнем бою он был практически бесполезен. Лезвие махайры было заточено с лицевой стороны, а тыльную сторону кузнецы-оружейники сделали с утолщением – для повышения прочности. При длине в полтора локтя меч ромеев сохранял удивительную гибкость.

Соколу было известно, что у махайры мог быть только один, постоянный хозяин. Продавать махайру или обменивать считалось святотатством. Оружие павшего в бою обычно передавалось близкому другу убитого или его родным. Похоже, меч Фаста (а он явно был старинной работы) достался ему от какого-то родича, возможно, деда.

Свой меч Сокол до этого дня никому не показывал. Он был завернут в холстину, и лежал у изголовья его постели. Никому из товарищей Сокола даже в голову не пришло поинтересоваться, что хранится в свертке, а тем более – без спроса рассмотреть оружие. Это было, во-первых, неприлично, а во-вторых, просто невозможно, так как этим поступком чересчур любопытный мог стать лютым врагом Сокола, что предполагало немедленное выяснение отношений, которое нередко заканчивалось смертельным поединком.

Соколу довелось присутствовать при таком разбирательстве. Уж по какой причине сцепились два отрока, так и осталось тайной. Но один из них нашел свое упокоение в глубоком омуте, а второй долго залечивал рану, тая ее от наставников.

У Сокола неожиданно появился друг – древлянин Добран. Это был немногословный, стеснительный отрок. Но силушку он имел немереную.

Видимо, Добран почувствовал в Соколе родственную душу (полянин тоже был замкнутым и малообщительным) и проникся к нему доверием. В один из вечеров Добран робко попросил Сокола стать ему побратимом в предстоящем поединке с воспитанником на три года старше его. Для Сокола в крепостце все было внове, а уж насчет поединков не на жизнь, а насмерть, да еще тайных, – чтобы не узнали наставники, он понятия не имел. Тем не менее свое согласие он дал, и в лунную ночь на берегу Днепра, у тихой заводи на песчаной косе, разыгралась настоящая трагедия.

Обидчик Добрана был уличанин. Какого рода он нанес обиду Добрану, Сокол так и не узнал. Но это было что-то из ряда вон выходящее, ежели потребовалась кровная месть, пусть и облаченная в благопристойные одежды поединка под надзором временных побратимов.

Уличанин сильно прогадал, с высоты своего статуса связавшись с Добраном. Древляне были воинственным и многочисленным племенем, в котором процветали грубые нравы. Они даже русов ни во что не ставили, а своих отроков отправляли к ним на обучение только по доброй воле. Ведь лучше воина-руса во всем подлунном мире нельзя было сыскать, все это знали.

Кряжистый Добран расправился с уличанином в два счета, несмотря на довольно серьезное ранение. Казалось, он был нечувствителен к боли. Возвышаясь над поверженным обидчиком, Добран взвыл, как волк, подняв голову к полной луне, которая сияла, словно золотой византийский солид, а затем бестрепетной рукой перерезал своему противнику горло.

Часть ночи ушла на то, чтобы замаскировать следы поединка и спрятать труп уличанина в глубине днепровских вод, а остальное время – до самого рассвета – два временных побратима поединщиков (Добран вернулся в крепостцу сразу же, тайным путем, который был хорошо известен всем воспитанникам) просидели на берегу, справляя по убиенному тризну.

Об этом Добран и уличанин позаботились заранее, приготовив страву, – поминальную пищу: жареного зайца, горшочек каши, яблоки, хлеб и медовуху. Ведь кто-то из кровников обязательно должен был отправиться в Ирий. А без обряда поминок, пусть и неполноценных, не по исстари заведенному канону, это было просто невозможно.

Уличанина, конечно же, искали, но недолго. Кто-то нашел его одежду на берегу реки и на том все успокоились. Дело обычное: отрок пошел купаться в неурочное время и угодил в водоворот, из которого так и не выбрался…

Сокол неторопливо развернул свой сверток, обнажил меч и быстрым движением поднял его к небу. Отроки невольно ахнули.

Произведение кузнеца Будивоя сверкнуло под неяркими солнечными лучами, словно черная молния. Волчило лишь крякнул, однако ничего не сказал. Тем не менее в пару с Фастом Сокола не поставил, хотя сын хакана и горел желанием примерно наказать своего обидчика, ведь он считал, что владеет махайрой в совершенстве. Но Волчило точно знал, что от колющего удара меча полянина Фасту не спастись…

– А теперь бейте по самому дальнему пню! – наказал Волчило.

Некоторые отроки смутились; уж больно цель была мала, да и расстояние показалось весьма приличным. Не всякий лук мог добросить туда стрелу. Но делать было нечего, и тетивы снова загудели.

Цель и впрямь была едва видна. Пенек тонкой осины терялся на фоне зарослей, и нужно было обладать поистине соколиным зрением, чтобы разглядеть его, а тем более – поразить хотя бы одной стрелой. Самыми меткими стрелками оказались трое: Сокол, Добран и, конечно же, Фаст. Все его три стрелы встали частоколом на мизерном расстоянии друг от друга.

Сокол, увидев свой результат, прикусил губу до крови, – его последняя стрела лишь скользнула по пеньку, оставив глубокую царапину. Он сразу понял свою ошибку. Целясь, юный полянин не заметил тонкой веточки, которая встала на пути стрелы.

Добран тоже был недоволен; в цель попала только одна его стрела. Он скрипнул зубами от злости на самого себя и отошел в сторонку.

– Неплохо… – Волчило довольно огладил вислые усы. – Из вас троих выйдет толк.

– Я лучший! – выкрикнул Фаст, победно вскинув вверх руку; его подпевалы разразились криками.

– Это еще нужно доказать, – процедил Сокол сквозь зубы.

– Ты что-то сказал? Или мне послышалось? – Фаст побагровел.

– Э-э, тихо, тихо! – подал голос Волчило. – Вы оба отличные стрелки!

Наставнику не нравилось соперничество полянина и сына хакана. Оно могло закончиться печально. И с кого тогда спрос? Конечно же, он останется крайним. Волчило уже знал, что Сокол не так прост, как кажется с виду. Скромность полянина некоторые отроки принимали за боязливость, из-за чего могли здорово пострадать.

Вои, обладающие колдовскими знаниями, в бою были неуязвимы. Конечно, полянин еще слишком юн, он вряд ли мог раскрыть свое колдовское дарование в полной мере, но и того, чем Сокол обладал, вполне хватало, чтобы отправить любого воспитанника в Ирий. А если им окажется сын хакана…

– Нет, я не согласен! – вскипел Фаст. – Все мои три стрелы торчат в пне! Я самый меткий! Пусть полянин попробует добиться такого же результата! Только у него кишка тонка!

Не говоря ни слова, Сокол срезал тонкую ветку орешника, окорил ее и направился к дальнему пню. Волчило и отроки озадаченно наблюдали за своим товарищем. Что задумал Сокол? Даже Фаст наконец заткнулся, перестал возмущаться мнением наставника. Подойдя к пню, Сокол воткнул рядом с ним окоренный прут и спокойным, размеренным шагом возвратился к черте, у которой по очереди становились отроки, чтобы показать свою меткость в стрельбе из лука.

– Докажи, что ты лучший стрелок, – спокойно сказал Сокол, с дерзким вызовом глядя в глаза Фаста. – Попади в прут.

– Еще чего! – взвился сын хакана. – Ты мне не указ!

– Струсил… – Сокол ехидно ухмыльнулся. – Смотри…

Он решительно натянул тетиву, тщательно прицелился и, выбрав момент, когда легкий ветерок затих, послал стрелу в цель, при этом сопровождая ее взглядом, хотя это и казалось невозможным, с точки зрения обычного человека. Но Соколу хорошо было известно состояние, в которое он погрузился перед выстрелом. Ему казалось, что стрела летит очень медленно, и Сокол даже «подправил» ее взглядом, чтобы она ударила туда, куда он задумал.

Отроки, а вместе с ними и Волчило ахнули – стрела Сокола расщепила прут! Если пенек едва просматривался на фоне зарослей, то окоренная палка и вовсе была почти невидима даже для тех, кто обладал чрезвычайно острым зрением.

– Вот так-то, – с видом победителя сказал Сокол и с ехидством добавил: – «Лучший стрелок»… хе-хе…

Фаст неожиданно для всех успокоился. Его взгляд потяжелел, он набычился, и отрокам вдруг показалось, что перед ними сам хакан, только изрядно помолодевший – сын был сильно похож на отца.

Не говоря больше ни слова, Фаст стал на позицию, долго выбирал стрелу, придирчиво рассматривая оперение, а затем еще дольше целился, напрягая зрение. Наконец он отпустил тетиву и радостно вскрикнул – прут покачнулся!

– Попал! Я попал! – Фаст от переизбытка эмоций пустился в дикий пляс.

Он танцевал древний охотничий танец. Его исполняли ловники русов после каждой большой охоты. При этом они не подпускали женщин к своему костру ближе чем на расстояние выстрела из лука. Иначе божество охоты могло обидеться, и тогда не жди удачи в ловах.

Конечно же, мальчики русов наизусть знали все телодвижения танца, которые были освящены временем. Ведь он пришел к ним из древности, с темных веков. При этом ни в коем случае нельзя было терять ритм или искажать танцевальные фигуры.

– Стрела лишь скользнула по пруту! – сказал Сокол, который удивился меткости Фаста.

Он не поленился и принес ореховую палку к гурту отроков.

– Выстрел засчитан! – решительно заявил Волчило. – Будь на месте прута человек, от стрелы Фаста он уже отправился бы к праотцам. Вы оба лучшие.

– Ну уж нет! – Сокол скрипнул зубами.

Какое-то мгновение он стоял в нерешительности, а затем вдруг схватил лук, прицелился и пустил стрелу в по-осеннему блеклые небеса. Отроки замерли; никто не мог понять, что надумал Сокол, пока к их ногам не свалился комок перьев, пронзенный стрелой полянина. Это был ястреб, который с вышины зорким глазом высматривал добычу.

Раздались восхищенные возгласы, а Волчило, хмурясь, только и сказал:

– Ну да… неплохо…

Фаст потупился и быстрым шагом отправился прочь. Теперь спорить с Соколом, кто из них лучший стрелок, уже не имело смысла. Попасть в ястреба на лету было практически невозможно, а полянин сумел.

Глава 8. Угры

В том месте, где Дикая степь смыкалась с вековыми лесами Приднепровья, природа показывала себя во всей своей первозданной красе. Особенно мощно это проявлялось весной, когда в разнотравье степи на фоне светлой молодой зелени зажигались яркие звездочки первоцветов. Они окружали березовые рощи и дубравы, оторвавшиеся от сплошной стены деревьев, и, если посмотреть с высоты, казалось, что на огромном пространстве, которое не окинешь оком, небрежно брошена яркая цветочная гирлянда, которой русы украшали своих воинов-победителей, вернувшихся из дальнего похода.

Раннее утро посеяло на траву крупную росу, и первые лучи восходящего солнца, преломившись в каплях воды, накрыли лесостепь радужным покрывалом. Над Дикой степью постепенно тающий предутренний туман сверкал и переливался разноцветными брызгами, которые медленно поднимались к чистому небу, расцвеченному у горизонта яркими красками восхода.

Над одной из небольших рощиц, если хорошо присмотреться, прохладный утренний воздух вибрировал и колебался. Все указывало на то, что в роще горел костер, куда подбрасывали сухие ветки, которые почти не давали дыма. Похоже, люди зажгли ранним утром огонь, чтобы приготовить себе пищу, и старались не выдать свое присутствие возможным наблюдателям.

В рощице остановился на ночлег отряд угров. Весной в их селения обычно приходил голод, и отряды молодых воинов отправлялись на разбойный промысел, дабы благодаря воровской добыче прокормить свои семьи до того времени, когда появится первая огородина и созреют злаки.

Угры были одвуконь – каждый воин имел запасного коня – из-за чего они передвигались так быстро, что слыли неуловимыми. Немногочисленная конница русов, состоящая в основном из лошадей крепких, мускулистых, но несколько тяжеловатых, никак не могла угнаться за легкой и быстроногой конницей угров. Их небольшие мохнатые лошадки неслись по степи, как ветер.

Конечно, угры уже были далеко не те, что несколькими веками ранее. Две тысячи лет гремела их воинская слава по всей Евразии. Древние угры произвели переворот в Великой степи, вытолкнув большую часть иранских племен из Средней Азии в Индию, Иран, Афганистан и в причерноморские степи. Северная часть скифов, жившая в лесостепи, отхлынула на север из привычных степей в дебри северной тайги, дойдя до устья Оби, Вычегды и верховий Печоры. Тогда же скифы, вытесненные древними уграми из Великой степи, появились на южных и восточных берегах Балтики.

Именно угры вели славян на покорение Европы. Особенно активно славяне заявили о себе после смерти гуннского царя Аттилы, когда многочисленные его наследники разошлись царями среди славянских племен. Арабский историк IX века Ибн-Русте отмечал, что славянские цари, в отличие от простого народа, питаются кобыльим молоком, что совсем не характерно для самих славян, но вполне соответствует обычаям угров.

Поделив между собой всю территорию от Алтая до Рейна, племена угров расселились среди местного покоренного населения как княжеские и царские роды. Подобный раздел был в обычае у древних кочевых народов.

Но затем многие угры погибли в боях с воинственными славянами, пришедшими на Итиль и Днепр с Дуная и Балкан. Эти славяне получили хорошую военную закалку в боях с войсками Рима и Византии. Сюда же, на Верхний Итиль и в Прикамье, пришли свирепые в боях лютичи и ратари, ушедшие с берегов Эльбы от жестокого владычества германцев.