Помоги проекту - поделись книгой:
По реке шел лед. Треск разламывающихся льдин был звонким и резким, словно кто–то большой и неуклюжий в огромных сапогах шагал по осколкам стекла. От этих звуков стало еще неприятнее. Под последними лучами заходящего солнца рельсы блестели, как серебряные нити.
Хлопнула дверь. Содгэрэл обняла меня сзади. Она пристально поглядела на меня своими внимательными, пронизывающими глазами, словно хотела понять, что — за бури бушуют в моей душе.
— Этот Жаргал, наверно, очень красивый, — со: вздохом сказала она, смотря на покрытую лесом вершину.
От ее слов я вздрогнула и посмотрела на свою новую подругу, приезду которой так недавно радовалась, сурово и сухо. Содгэрэл, конечно, не могла понять причину моей сдержанности. Она была целиком занята мыслями о человеке, которого ни разу в глаза не видела. Людям свойственно стремиться к лучшему, но ведь от добра добра не ищут. Нехорошо у меня было на душе. Женщина — это прежде всего мать. И, наверно, нечестно и глупо предпочесть отцу своего ребенка человека, которого даже не знаешь, который живет невесть где. Ведь ребенка ты носила под сердцем и дала ему увидеть белый свет. Я молча, одними глазами словно бы спрашивала Содгэрэл — неужели мои предположения окажутся справедливыми? А Содгэрэл тихонько вздохнула, взяла меня под руку и повела в дом.
— Сколько грустного в жизни. Вот мы с Нацагом хорошо живем, а все равно чего–то не хватает, — чуть не шепотом выговорила она, словно измученная долгими страданиями.
Чем больше я ее слушала, тем больше опасений у меня появлялось. Точно тьма застилала мой разум, и ничего в этой тьме нельзя было разобрать. Я знаю, каково жить без любви. Но я не могла понять эту женщину, которая по наивности, что ли, печалилась от счастья, мечтала об игре, в которой каждая ошибка может быть роковой. Содгэрэл шла, опустив голову, и в то же время явно следила за своей походкой.
— Мой Нацаг, конечно, ничего. Плохого о нем не скажешь. В работе он старательный. Хотя что в этом особенного? Стараться может всякий. Недаром говорят: вода к носу подойдет — и собака поплывет. Если нужда заставит, и я смогу себе чашку супа сварить.
Уже возле самой двери она доверительно и с печалью в голосе добавила:
— Тяжелая наша доля женская! Скитаешься, скитаешься за мужчиной бог знает где. А как сейчас хорошо в Улан–Баторе! Тополя в большом сквере на площади полководца, наверно, уже зеленые стоят. А здесь даже снег еще не сошел.
Человеку, детство которого прошло в большом городе, конечно, есть что вспомнить. Да что говорить? Стоит побывать там даже проездом, и то останется в памяти что–нибудь особенное, приятное.
Ускоренные курсы железнодорожников… Перед моим мысленным взором мои сокурсницы, девушки в пестрых платьях. Молодежная вечеринка. В тот раз Цэнгэл впервые обратил на меня внимание. Танцуя наш первый с ним танец, мы обменялись и первыми словами. Прижимая меня к своей широкой груди, он тогда сказал: «А я тебя знаю…»
Интересно устроено женское сердце. Стоило ему почувствовать, что парень хочет сказать что–то важное, как оно тут же тревожно и радостно забилось. Да, это были первые интимные, предназначенные только для меня слова мужчины. Цэнгэл пристально, с интересом смотрел на меня, а потом предложил: «Я провожу тебя?»
От мысли, что ко мне обращается мужчина, что вот я наконец достигла возраста, когда девушка становится предметом чьего–то внимания, во мне появилась уверенность, а в душе стало, как в широкой степи, легко и просторно. Я даже стала кокетничать: «А у меня уже есть провожатый».
«Неправда. После занятий ты всегда уходишь одна. Я же тебя хорошо знаю», — уверенно сказал Цэнгэл. Сомнений больше не было. «Он заприметил меня и хочет познакомиться поближе. Иначе зачем было ему следить за мной и разузнавать обо мне?» — вертелось у меня в голове. «Алимаа, может, уйдем отсюда? На улице так хорошо…»
И мы направились к выходу. Потом была весна, мы часто встречались, ходили друг к другу в гости. Закончив курсы, приехали сюда. Очень немудреная история. Ничего нет в ней такого, что можно было бы назвать исключительным. Словом, простая жизнь простого человека.
В сенях Содгэрэл своими маленькими руками начала похлопывать себя по лицу, пока не появился яркий румянец. Потом, прижав ладони к щекам, она дрожащим голосом выговорила:
— Нацаг ходил за мной два года. Я уже думала расстаться с ним, но он так просил, так уговаривал, что я согласилась. Может, сделала это из жалости. Он, конечно, любопытный человек. Никогда не ревнует, как» другие мужья, никогда на меня не обижается. Тоскливо так жить. Я тебя люблю — это он говорил мне много лет назад, это же и сейчас говорит. Одно и то же. И завтра скажет. В жизни должно быть хоть какое–то разнообразие, иначе просто скучно.
Я не могла понять Содгэрэл. Не могла понять, чего она добивается, о чем мечтает, из–за чего так расстраивается и печалится. Неужели ей нужна строгая, ревнивая опека, контроль за каждым шагом? Неужели ей больше по сердцу такая участь? Говорят, что несчастье человеку вынести проще, чем счастье. И все равно, разве от счастья тоскуют?
Сын Содгэрэл сладко спал. Носик его покрылся маленькими бисеринками пота. Во сне он начал метаться, сбрасывая ногами одеяльце, хватать ручонками воздух, но быстро успокоился. Мне очень хотелось, чтобы Тайванбаяр проснулся и поднял веселый шум, но он тихо спал.
Вечер в горах наступает рано. Шум реки становится громче, вершины деревьев погружаются во тьму, дальние звуки как бы приближаются и слышатся совсем рядом. Я вернулась к себе домой и принялась готовить ужин. Цэнгэла не было. Он пришел, когда на небо высыпали звезды. Он размахивал своими длинными руками, лицо у него было опухшим и бледным. Все мысли, бродившие у меня в голове, тут же улетучились. Осталась только одна: какая же у меня есть причина не уважать честного, гордого мужчину, собственного мужа? Побуждаемая каким–то светлым чувством, я усадила Цэнгэла на кровать и, поддерживая его тяжелевшее тело, начала поить горячим крепким чаем.
Цэнгэл оттолкнул чашку.
— В этом доме не хватает ребенка, ты знаешь об этом? Ребенок нам нужен! — Он дернул меня за руку, и чай из чашки пролился на пол.
У меня было такое ощущение, словно с этим чаем выплеснулась куда–то моя блуждающая неудовлетворенная душа. Меня испугало, что муж заговорил о ребенке, хотя раньше почти никогда о нем не упоминал. Сердце мое стучало, руки дрожали.
— Ну, скажи что–нибудь! Ты жива? Я же тебя спрашиваю!
— Жива. Я все слышала… Попей чайку.
— Даже этот старый хрыч Муна унижает меня, кичится. Скажи откровенно, что с тобой? Почему все так получается?
К горлу у меня подступил комок. Я чувствовала, что стоит мне заговорить, и я расплачусь. Если бы все было, как мы хотим, я бы сейчас нянчила не одного даже, а нескольких детей. Цэнгэл же не понимал, чего я хочу от него. Раньше он даже говорить о детях не желал, а я никогда не решалась сказать мужу о самом сокровенном для меня и стала для него просто частью домашнего обихода.
Цэнгэл вскочил и начал топать ногами. Зубы его скрежетали.
— Лучше ослица, чем баба, какую не отличишь от мужика!
Много грубостей слышала я от Цэнгэла, но такого ни разу. Волна страшной обиды поднялась во мне. Меня словно обдало ледяным ветром. За стеной глухо слышался мирный разговор соседей. Время от времени немного притворно, но весело смеялась Содгэрэл. Шутки и смех в семье обязательны. Мы, женщины, по сути дела, управляем жизнью семьи, поддерживаем мужчину во всех его делах, а мужчина подобно горе служит для нас опорой. В плохую минуту одно верное слово мужчины, один его примирительный взгляд могут устранить женское раздражение, обуздать гнев женщины, и обида вмиг растает, как снег весной. Содгэрэл, которая совсем недавно выспрашивала у меня о незнакомом ей человеке так настойчиво, что вызвала во мне бурю негодования, сейчас уже смеялась. Наверно, ее развеселил Нацаг. Нашел какое–нибудь доброе слово, смешно рассказал о лысой приплюснутой голове Муна Гуая, от которой всегда валит пар, или пошутил над горячностью Цэнгэла в споре и этим рассеял пустые мечты, вдруг одолевшие Содгэрэл. Для этих людей наступил один из обычных, счастливых вечеров, наполненный доверительным дружеским общением, такой же, как многие вечера в прошлом, такой же, как многие вечера, которые наступят в будущем. Жизнь не поскупилась для Нацага и Содгэрэл ни на радость беседы, ни на светлую преходящую печаль…
Цэнгэл сидел молчаливый и мрачный. Морщинки на лбу говорили, что он напряженно думает. В такие минуты мне всегда хочется пожалеть мужа. Ведь ничего плохого он мне не сделал. Ни разу пальцем не тронул. Может, я все–таки недостаточно ценю любовь, скрытую в глубине его сердца, и напрасно терзаю мужа своими сомнениями?
Я разобрала постель и уложила Цэнгэла. Мужчины, конечно, сильные существа, но бывают минуты, когда они преклоняют перед нами, женщинами, колени, вызывая в нас сострадание и нежность. И Цэнгэл такой же. Сколько месяцев ходил он за мной, не решаясь сказать, что у него в сердце! История нашей любви знакома каждому деревцу в скверике, что возле центрального вокзала в Улан–Баторе. Не стерлись еще, наверно, наши следы на щебеночной дорожке в том скверике. Я не забыла тех дней, когда каждый из нас двоих стремился проникнуть в душу другого и разбудить любовь, и не знал толком, как это сделать, и терялся в сомнениях и догадках.
Я коснулась губами горячего лба Цэнгэла. От мужа сильно пахло перегаром. Этот запах вызвал во мне легкий приступ тошноты. Но голову мою сверлила одна мысль — может быть, я требую от Цэнгэла слишком большой любви, а сама недостаточно ласкова с ним и этим посеяла равнодушие в сердце мужа? Цэнгэл взглянул на меня бессмысленным, мутным взглядом и опять закрыл глаза. Я же, словно пытаясь увидеть и запомнить все светлое, что было в его облике, смотрела на него и с удивлением находила такое, чего не замечала все эти три совместно прожитых года. Вспомнив, что недавно собиралась с ним поругаться, осудила себя за это. С такими мыслями я легла, поцеловала Цэнгэла, прощая ему его грубость, обняла его широкую грудь, считая себя во многом виноватой, стала ждать от мужа любви и ласки.
А Цэнгэл, сбросив одеяло, отшвырнул мою обнимавшую его руку.
— Не тормоши меня! Отстань!
Я старалась думать только о хорошем. Мысль о том, что я наскучила ему, сковала меня страхом, и некоторое время я, замерев, лежала молча.
— Я тебе надоела, да?
— Не болтай, залезь под одеяло да молчи!
— Цэнгэл, скажи правду. Я ведь люблю тебя.
— Хватит! Говорю, не бурчи над ухом! Все тело болит. Отодвинься от меня! Хочется, чтобы тебя поцеловали? Сколько можно целоваться? Лучше покажи характер, чем жеманничать да кривляться. Вы с этой Содгэрэл вроде помехи человеку в жизни. Подругой мужчине быть вы не умеете.
У меня загудело в ушах, мурашки побежали по телу. Захотелось выпить холодной воды, чтобы загасить пылавший внутри огонь. Как же была я глупа, что принимала свое серое, безрадостное существование за полное счастье! И вот я лежала молча, поливая жгучими слезам и подушку. Никогда не думала, что ночь может быть такой длинной. В борьбе с отчаянием, в тщетных попытках преодолеть терзавшую душу боль провела я эту ночь. Все мои прежние надежды и ожидания показались мне смешными и наивными. В то же время я мучилась от того, что своей неуемной жаждой любви и ласки вызвала раздражение у человека, не привыкшего открыто выражать свои радости и обиды. Я даже шевелилась с каким–то трудом, словно на мне была неудобная одежда. Неужели нечем мне привлечь мужа, который с каждым днем все больше отдаляется от меня?
После той ночи уверенность, что я слишком бездумно и беспечно относилась к своей жизни и напрасно мучала ни в чем не повинного человека, поселила в душе тревогу. Теперь дни проходили ровной чередой, как верблюда в караване. Если вдруг мне случалось рассмеяться, то помнила я об этом целых десять следующих дней.
Наступило лето. После мутного весеннего половодья река вернулась в свои берега, оставив по сторонам илистые наносы, и теперь бежала вниз чистой голубой лентой. Зазеленела бескрайняя тайга. Запахло молодой листвой, из–под толстой належи бурой прошлогодней травы показались слабые зеленые побеги. Однажды, когда мы подравнивали насыпь и замеряли искривления шпал и путей, совсем рядом закуковала кукушка. Если возвращается что–то давно тебе знакомое, оно всегда оживляет измученную одиночеством душу. Так было и со мной. Услышав кукушку, я обрадовалась чрезвычайно.
— Кукушка! Вы слышите, кукушка прилетела! — воскликнула я.
Муна Гуай бросил на меня быстрый взгляд и пробубнил себе под нос:
— К дождю это.
Цэнгэл, не вынимая изо рта трубки, пристально посмотрел на меня и сказал:
— Ступай–ка домой да чайник вскипяти. Устала ты, похоже.
Нацаг, опершись о лопату, посмотрел на меня с сочувствием и жалостью и ласково улыбнулся.
Вскинув лопату на плечо, я неторопливо зашагала домой. Возле дома играл Тайванбаяр. Увидев меня, он радостно побежал мне навстречу. Обнимая его, я думала: неужели никогда не подарит. мне Цэнгэл сына, который бы встречал меня, как Тайванбаяр. Тогда я смогла бы показать Цэнгэл у, какая я. мать и жена. Тогда и он должен был бы стать отцом, а не только мужем.
Я еще не успела вскипятить воду для чая, как пришли мужчины. Цэнгэл сразу начал пускать пузыри и шипеть, будто сырые дрова в костре.
— Чай до сих пор не готов?! Полей–ка мне на руки.
Река была в двух шагах. Он вполне мог бы сходить на берег и вымыться как следует до пояса. Но я промолчала — на очень уж тонком волоске висела судьба нашей семьи, которую мы с такими добрыми намерениями начинали строить.
Наконец чай был готов, и Цэнгэл, утолив жажду, по–видимому, подобрел.
— Вот что, жена моя, ты не маленькая. Здесь для тебя ребенок бегает, там у тебя, глядишь, опять какая–нибудь птаха закукует, а ты что же — по каждому случаю будешь прыгать от радости? Из–за твоего легкомыслия не знаю, куда себя от стыда девать, — назидательно поучал он меня.
От его нравоучений мне почему–то стало легче, но в голову опять полезли странные мысли. Я подумала, что стоило бы довести Цэнгэла до бешенства и посмотреть, как он станет вести себя тогда. Вообще говоря, человеку несвойственно стремление творить зло. Поэтому я сама не могла понять, откуда во мне такое желание, не могла понять, что я хочу получить, разозлив Цэнгэла. В глубине души у меня таилась, конечно,, надежда, что Цэнгэл накричит на меня в сердцах, устанет от гнева и потом, может быть, пожалеет и приласкает. Ради этого и стоит попробовать взбесить его. Будь что будет. Я старалась виду не показать, о чем думала. Представляю, как потемнеют виски разгневанного Цэнгэла, как на скулах его начнут ходить желваки, как муж мой не будет знать, куда себя деть от злости, я даже улыбнулась про себя. Какие же слова могут довести его до бешенства? Долго я думала, даже вспотела?
— Говорят, у тебя есть женщина? — наконец решилась я.
Цэнгэл посмотрел на меня и захохотал, как безумный.
— Ты что, во сне это в прошлую ночь увидала? Ну и сны у тебя! — Он широко шагнул ко мне, так что даже пол заскрипел, и прижал мою голову к своей груди.
На душе у меня сразу полегчало, я глубоко вздохнула. Впервые он обнял меня в привокзальном скверике, там впервые прикоснулась к моим девичьим косам мужская рука. Это было давно, но жар тех дней еще не остыл, новизна тех памятных ощущений еще напоминала молодую листву.
— Ты меня любишь?
— Опять начинаешь ерунду говорить? Кто мы с тобой? Влюбленные, что ли, которые никак друг на друга не наглядятся?
Цэнгэл отошел от меня, сел к столу и принялся потягивать чай.
— Говорят, что ты завел другую женщину. Люди говорят. Ты, когда женился, хотел меня любить, а ничего постыднее меня для тебя сейчас нет!
— Если бы я тебя бил, тогда ты могла бы сказать — не люблю, мол.
— Как мы живем, это хуже чем бить.
— Иди–ка сюда, ко мне. Поцелую тебя. Давно не целовал… Вроде с того дня, как выпал первый большой снег?
— А сейчас лето. Утки уже прилетели.
— И в самом деле, черт возьми. Вон оно как!
Склонив набок голову, Цэнгэл удивленно уставился на меня. Потом подошел и поцеловал.
— Ну, довольно теперь?
У меня запылали щеки, странное ощущение разлилось по всему телу. Я и не представляла, что замужняя, взрослая женщина может так истосковаться по мужской ласке. Я почувствовала слабость, даже слова сказать не могла. Хотелось мне только глядеть и глядеть на Цэнгэла. А он стоял передо мной красивый, стройный, мужественный и спокойный. Цэнгэл глядел на меня, растерянную, беспомощную, губы у него шевелились, словно собираясь расплыться в улыбке, по лицу разливался какой–то новый свет.
— Я тебя… Знала, что ты только мой… Обманула я тебя… Соврала про наговоры. — С этими словами я обняла Цэнгэла и начала его изо всех сил щекотать.
— Да ты что, с ума сошла? — Цэнгэл изнемогал, стараясь увернуться от моих пальцев.
— Любишь меня? Будешь любить?
— Да люблю! Буду! Сказал же раз… Ну и пальцы у тебя! — смеясь, Цэнгэл, наконец высвободился, а отдышавшись, сказал:
— Жена–то моя еще в силе. Все подмышки исцарапала. Ты бы хоть ногти стригла
— Только вчера стригла, при чем тут ногти?
— Сегодня пораньше давай ляжем. А ты выстирай мою рубашку да приготовь загодя ужин и чай. Я только к Муна Гуаю схожу. Давно у него не был. Обидеться может старик. Он тут как–то съехидничал, что молодежь не та пошла. Вот раньше, мол, молодые так веселились, что старики под одеялами спокойно лежать не могли.
У самой двери он обернулся и напомнил:
— Постель ароматом сбрызни.
Я пошла на берег реки. Опустила руки в воду и долго сидела и думала, глядя на игривые перекаты. Теперь, когда я сумела привлечь Цэнгэла, кончились мои сомнения. В нем было мое счастье. Оказывается, мне просто нужна была нормальная жизнь, в которой все уместно — обиды и прощения, ласки и разговоры.
Вода в реке шумела Изредка проносились мимо меня листья и сухие ветки. Там, где быстрый поток набегал на скалы, в лучах солнца серебрились капли воды. Мне показалось. что я счастлива. И в то же время не покидало меня ощущение, что я прошла мимо чего–то отпущенного мне жизнью, что–то потеряла и теперь в тщетных поисках тешусь самообманом. Моя жизнь напоминала судьбу листа, который вместе с рекой несется невесть куда.
За спиной у меня послышались шаги.
— Добрый вечер, — с улыбкой поклонился Нацаг.
В руках у него был большой таз, и я сразу поняла, что он пришел на реку стирать.
— Хорошо стирать в реке, — сказала я.
— Конечно. Вот я и пришел сыну кое–что привести в порядок.
— Может, тебе помочь?
— Не надо. Ты лучше постирай рубашку, которую принесла.
— А, ладно. Никуда она не денется.
Нацаг присел рядом со мной и сунул руку в воду.
— Холодная–то какая… В такой воде и стирать нет смысла.
Нацаг вызывает во мне уважение и сочувствие. Разговаривать с ним мне всегда приятно. Он такой скромный, работящий и говорит разумно, уверенно и спокойно.
— А Содгэрэл не будет ругаться, что плохо выстирал одежду сына?
— Нет, она умеет ценить все, что я делаю. И мне это приятно. Кто не любит похвалы?
Я тут же попыталась вспомнить, был ли случай, когда я похвалила Цэнгэла. И не могла. Никогда я его не хвалила. Правда, и не хулила. А Нацаг, оказывается, просто не умеет думать про жену плохо. Она всем для него хороша. Содгэрэл же говорит, что он ее чем–то не устраивает. Странно… Если хочешь, чтобы тебя любили, надо ведь и самой любить. Такие мужчины, как Нацаг, не часто встречаются. Может, он дает жене слишком много счастья? Вполне возможно. Конечно, мы, женщины, в равных правах с мужчинами, но все–таки лучше, когда дома верховодит женщина. Одним словом, не разберешь, в чем ошибка Нацага.
Нацаг зачерпнул воды в таз и прищурился, глядя на солнце.
— Хороший денек сегодня выдался.
— Летом все дни хорошие. Давай–ка сюда…
Поделиться книгой: