Помоги проекту - поделись книгой:
— А ты ружье ей оставь. Вдруг медведь из лесу вернется да и задерет твою жену, — сказал кто–то.
Цэнгэл выхватил у меня из рук топор и зашагал к поленнице. На это я и надеялась про себя. Смотреть, как он орудует здоровенным топором, всегда было приятно, у меня даже гордость за мужа появлялась. Звон топора улетал далеко в лес, от чурки в разные стороны отскакивали белевшие по срезу полешки. Мне вдруг почему–то стало страшно — а что, как он ударит себе по пальцам? Хотя я знала о врожденной его сноровке в любой работе, но схватилась за топорище и сказала:
— Хватит, дров теперь достаточно.
Цэнгэл не отпускал топор — видно, никак не мог остыть, успокоиться. Потом резко отбросил его и размашисто двинулся к дому. Я пошла за ним, жалея, что так взбудоражила своей прихотью мирно спавшего человека. Чего я добилась, заставив мужа колоть ночью дрова? Глупость какая–то; ничего от нее, кроме терзаний.
Дома Цэнгэл быстро разделся и опять с головой нырнул под одеяло. В нашей с ним жизни почти не было ссор, но мне почему–то всегда казалось, будто между нами преграда какая–то, а какая — не знаю. Цэнгэл, отвернувшись от меня, захрапел. А я, прижавшись к его спине, продолжала думать.
Любви и нежности хватило только на первый год нашего брака, а потом как–то незаметно случилось, что дела и заботы все вытеснили, и потекли серые однообразные будни. Нужды у нас ни в еде, ни в одежде никогда не было. Не ругались мы особенно, не питали друг к другу ни ревности, ни зависти, но только жизнь последние два года стала тоскливой. Я поднялась, прошла в соседнюю комнату, подбросила в печь дров, а когда опять легла, Цэнгэл сонным голосом пробурчал:
— И куда ты все бегаешь? Чай, что ли, по ночам пьешь? Смотри, руки и ноги как ледышки.
Раньше, бывало, он меня среди ночи и поцелует, и приласкает, а теперь только ворчит. Я уже думать начала: может, я виновата, что загрустил со мной муж, такой нежный когда–то? Расчувствовавшись, я погладила его широкую грудь. Конечно, мучилась я очень от того, что не сумела до сих пор родить ему ребенка, не смогла украсить его жизнь этим счастьем. О моей печали Цэнгэл и не догадывался. Все старания употребила я, чтобы муж был сыт, ухожен да домом доволен. Решила, пусть, мол, по его, мужниному, виду, люди о нашей жизни судят. Может, эта забота — ведь огонь в очаге поддерживать для кого–то надо — и держит меня около него? Бывает, что люди и без любви хорошо живут, постараться только надо. Может, в этом старанье и состоит счастье жизни?
Предрассветная тьма, запутавшись в ветвях деревьев, стала такой плотной, что в двух шагах ничего не было видно. И тут из–за отрога донесся гудок. Поезд, из окон которого бил яркий свет, сбавил ход и остановился на нашем разъезде.
Мы встретили приезжих, помогли перетаскать им вещи и устроиться. Мальчик, которого я, ни разу не видев, уже полюбила, и правда оказался забавным малышом, нельзя было не почувствовать к нему нежности. Стесняясь незнакомых людей, он хватался за юбку матери, путаясь у нее под ногами. Между пухлыми, румяными его щечками разместился крохотный, забавный носик. Глаза, волосы — все в нем было таким милым, трогательным, что расположило меня к малышу бесповоротно. Мальчик вышел в мать, спокойную, красивую женщину, лицо которой временами озаряла добрая улыбка. У матери была привычка приглаживать руками свои черные густые волосы, при этом брови у нее как–то чудно двигались. Муна Гуай не отходил от мальчика и все допытывался:
— А ты знаешь, что я тебе дедушка?
Мальчик смотрел на старика черными глазенками и в смущении отворачивался. Я сразу принялась помогать по кухне. Пока мы с Содгэрэл, так звали новую соседку, готовили завтрак, заваривали чай, пока Цэнгэл и отец мальчика таскали в дом столы и стулья, совсем рассвело.
А когда подошло время выходить на работу, Муна Гуай предложил:
— Вот что, детки мои, отдыхайте–ка вы сегодня с дороги.
Однако новый сосед сдержанно отказался от отдыха.
— Да вы не беспокойтесь зря, ничего с нами не сделается.
С этими словами он вытащил из груды вещей промасленную куртку и начал одеваться. Муна Гуай, видя такую решимость, не стал его уговаривать. Чуть погодя он обратился ко мне:
— Тогда ты оставайся дома, Алимаа, помоги соседям. Сегодня у нас работы немного — за нижней излучиной заменим несколько шпал — и домой.
Мальчик быстро привыкал ко мне. Он отпустил подол материнской юбки и теперь бегал по комнате, ко всему проявляя живой интерес. Мать время от времени одергивала мальчика:
— Тайванбаяр, я же сказала тебе, не шали!
На миг он стихал, но тут же принимался за свое. Женщины обычно быстро знакомятся. Начать разговор можно с любого пустяка — с колечка, сережек, даже шпильки для волос. К середине дня мы с Содгэрэл уже подружились.
— А много здесь семей с детьми? — спросила она.
— Ни одной. Только ваша.
Не знаю, о чем она подумала, стоя у окна и вглядываясь в бескрайнюю тайгу, которая начиналась прямо от дома, но только удовлетворенно улыбнулась, достала из лежавшей на столе пачки сигарету и ловко закурила.
— В каком–то смысле это даже лучше, — сказала она, привычно выпуская дым.
— Едва ли, подруга. Лучше без еды жить, чем без детей. Ты не представляешь, как у нас здесь бывает тихо и тоскливо. Тайванбаяру скучно будет без друзей.
— А мне больше по душе, когда других детей рядом нет. Дурному не научат. Мы раз оставили его у моего отца, так он за несколько дней успел словам непотребным обучиться. Пусть один бегает.
Я промолчала, даже подумала, что, может, Содгэрэл и права. Что я могла ей возразить, ведь только матери решать, как сделать из своего ребенка человека, как вывести его в широкий мир. Хотя умению дружить, сочувствовать и жалеть дети учатся у своих сверстников, приобретают опыт в общении с такими же, как они, детьми. А здесь познание жизни и в конечном счете становление Тайванбаяра должны зависеть от взаимоотношений мальчика со взрослыми. Ясно было тем не менее, что спорить с Содгэрэл на эту тему не стоит, хотя и соглашаться с ней не обязательно.
Содгэрэл кормила сына грудью, поглаживая его по спинке, и вдруг спросила:
— А где это ты такой перстень купила, подруга?
— Здесь, когда к нам лавка приезжала.
— Дай померить.
Она надела перстень на каждый палец по очереди и наконец сказала:
— Какие же у тебя пальцы толстые, — а потом засыпала меня вопросами: — А сузить его можно? А что еще сюда привозят?
— Лавка к нам из города приезжает нечасто, конечно, место ведь глухое, от людей далеко. Зато красиво здесь.
— Верно, красиво. Мы несколько месяцев прожили в Гоби. А тут прямо дух захватывает — лес и горы под самые ноги подступают.
— А летом красота какая, ты себе представить не можешь. Мы чуть ли не у самого дома ягоды собираем.
— Сыну должно быть здесь хорошо.
За подобными разговорами мы переделали все дела в комнате Содгэрэл. Мужья должны были вот–вот вернуться с работы, и я пошла к себе вскипятить чайник. Вдруг в дверях показалась голова Тайванбаяра. Все было у нас настолько для него новым, что он вытаращил глазки и раскрыл рот. Я прижала его к себе и поцеловала. Достала кулек с конфетами и поставила перед ним, чтобы подольше удержать мальчика возле себя…
Дыхание весны ощущалось все явственнее. Там, где пригревало солнце, на земле появились проталины. От деревьев шел пар, в долине клубился сизый туман. В окно я видела, как Содгэрэл носит в дом дрова. Чем больше я всматривалась в Тайванбаяра, тем дороже он мне почему–то становился. Никак не хотелось мне, чтобы он убежал, и я всячески старалась завлечь его. Пришел Цэнгэл. Когда мимо окна проходил отец мальчика, новый сосед, я внимательно присмотрелась к нему. У него были густые, слишком, пожалуй, красивые для мужчины брови. В сильных руках он держал лом. Ступал он уверенно, неторопливо.
Цэнгэл вымыл руки и сел за стол, а я налила ему чаю. Только тут он заметил Тайванбаяра, притаившегося за моей спиной.
— Значит, этот человечек сразу к нам, от своих отбился, — приласкал он мальчугана, погладив его мягкие черные волосенки, и улыбнулся. — Нам бы с тобой такого молодца завести. Как на этот счет, новостей не слыхать? — продолжал он шутить, по–доброму посматривая на меня.
— Заведем, конечно, — ответила я.
Цэнгэл, не выпуская из руки чашки, взглянул на меня недоверчиво и вопросительно.
— Как ты говоришь? Ну–ка сядь рядышком. Неужели дело с места сдвинулось?
— Когда–нибудь заведем, — проговорила я.
Муж сделал большой глоток. Я наблюдала за каждым движением Тайванбаяра. Со двора послышался стук топора. Я выглянула в окно. Сосед, одетый в коричневый ватник, колол дрова. Цэнгэл тоже повернулся к окну и спросил:
— А ты дров наколола?
— Не успела. За домашними делами время пролетело, и не заметила.
— А надо было успеть, дрова — тоже домашнее дело. Небось целый день конфетами занималась?
— Без них пока не обойтись, мы с мальчиком только начинаем понимать друг друга. А славный он, правда?
— Чего чужого ребенка расхваливать?
До Цэнгэла, наверно, и не дошло, как он меня этими словами обидел. Испачкав руку, он попросил тряпку, а потом сказал:
— Новый сосед — сноровистый парень. Силищи, как у быка. Говорит, на сомонном надоме [1] борется.
— Так это хорошо. Там, где народу мало, что лучше работящего человека?
— Ничего не скажешь, парень он умелый. Золото–человек, если только из–под этого золота медяшка не покажется, когда его жизнь ковырнет.
Вошел сосед. На вид он и в самом деле был крепким, мышцы угадывались даже под рубашкой. Тайванбаяр кинулся навстречу отцу.
— Папа, а мне конфет подарили.
Ухватившись за отцовскую руку, мальчик повернулся к нам. А отец улыбнулся спокойно и широко — так степь осенью глазам раскрывается — и негромко сказал:
— Значит, вот как ты, пострел, с жизнью знакомишься? Мужчина вроде, а конфетами балуешься?
Он поцеловал сына. Сразу было видно, что от этой ласки душа маленького человечка встрепенулась.
Цэнгэл уважительно приветствовал соседа:
— Присаживайся, Нацаг. А это моя Алимаа, — кивнул он в мою сторону.
— Мы с твоим сыном уже подружились, — сказала я, разливая чай. Только сейчас я заметила, что сын очень похож на отца, и подумала: наверно, это хорошо.
— А у вас такого богатыря нет? — спросил Нацаг.
Цэнгэл закурил, отшвырнул в сторону спичку, даже не загасив ее, и грубо ответил:
— Жена у меня нерадивая какая–то. Третий год яловая ходит.
Нацаг смутился, и даже больше, чем я. Круглое белое лицо его стало медно–красным, как луна над степью, и он замолчал, видно, осуждая себя за неуместный вопрос.
В наступившей тишине слышалось только попыхивание трубки Цэнгэла да топот мальчика, носившегося по комнате. Затянувшееся молчание прервал мой муж:
— Как ты насчет охоты? Отпуска скоро начнутся.
Нацаг посмотрел на него с какой–то настороженностью.
— Я не любитель.
— Это не дело. Если уж ты в Хэнтэйскую тайгу попал, то охоте просто обязан научиться. Прошлой ночью к нам медведь забрел, чуть беда не случилась.
Нацаг слушал его не дыша, а я от стыда покраснела.
— Плохо, если медведи к самому дому подходят. Я медведя увижу — сразу руки вверх подниму… Понятия не имею, что с ним делать.
— А какое тут понятие нужно?
Нацаг вдруг поднялся и взял сына за руку.
— Пошли, сынок, домой пора. Загостились мы с тобой. Чайник, наверно, весь выкипел.
Они ушли, и стало буднично, как всегда. Цэнгэл забарабанил пальцами по столу и забубнил:
— Тоже мне, на надомах борется, а медведя боится. Чудной он какой–то, хотя неплохой как будто парень.
Я промолчала. Вскоре опять прибежал Тайванбаяр, а за ним, улыбаясь одними глазами, пожаловала в пестром красивом халате Содгэрэл.
— Повадился он к вам. Удержу нет, убегает из дому, и все тут. Наверно, все конфеты у вас перетаскал.
— Заходи, подруга, веселей будет. А мальчик пусть себе бегает, он никому не помеха.
Содгэрэл без всякого стеснения оглядела нашу комнату и дружелюбно обратилась ко мне:
— Ай–ай–ай, сына у матери отбиваешь. Смотри, оглянуться не успеешь, как он у тебя весь дом вверх ногами перевернет.
Она понюхала шелковистую головку сына [2], от которой, я это уже знала, пахло ветром. Словно издалека откуда–то, вмешался в разговор Цэнгэл:
— Да бросьте вы свои церемонии. Пусть ходит сюда, когда ему вздумается.
Не успела Содгэрэл присесть, как пришел Нацаг. Цэнгэл оживился.
— Так–то лучше. Почаще надо всем нам вместе собираться, жить веселей будет. А вообще тут ничего, от скуки не пропадаем. Глядишь, сейчас начальник Муна придет, а за ним и Дэмбэрэл Гуай с женой. Оставайтесь, чего домой спешить?
Нацаг обернулся к жене.
— Содгэрэл, чай готов. Пойдем–ка домой, поздно уже.
— Пожалуй, пора, да и голова что–то побаливает. — Содгэрэл потерла виски.
Нацаг взял сына за руку.
— Еще бы у тебя голова не заболела. Сколько нас трясло, пока сюда доехали! И устала ты.
Уходя, он пригласил нас:
— Приходите чай пить. Мы, можно сказать, уже устроились.
Не успели они скрыться за дверью, как Цэнгэл, выбивая трубку, сказал:
— Похоже, неженка она.
Я чуть было не ответила: «Видишь, какие мужья бывают», — но вовремя сдержалась. Для меня, не избалованной вниманием мужа, взаимоотношения в новой семье были в новинку.
— Давай, что ли, сходим к ним. Ты только переоденься, а то халат у тебя блестит, как держалки для котла. Как–никак в гости собираемся.
Поделиться книгой: