Помоги проекту - поделись книгой:
Купец понял меня. Сказал:
— Пусть вам Бог поможет.
— Господин Клингбайль, я пока что занимался вашим сыном. К счастью, нынче он в безопасности и не грозит ему ничего, кроме болезни, с которой, надеюсь, он справится. Теперь же пришло время заняться кое-кем другим. Что знаете о сестре Гриффо?
— О Паулине? Здесь все всё знают, господин Маддердин. И наверняка все рассказали бы вам то же самое. Упрямая, словно ослица, пустая, словно бочка для солений. Презирала тех, кто не был ей полезен. Никого не уважала, а ноги раздвигала перед каждым, кто приходился ей по вкусу.
— Ну, всё это я знаю, — усмехнулся. — Как долго ваш сын с ней встречался. Любил ее?
— Любил, — ответил купец после долгого раздумья. — Знал обо всем, но любил.
— Захотел остаться с нею, даже, возможно, жениться, она не согласилась, и тогда ее зарезал. Что скажете?
— Вы должны защищать моего сына или обвинять? — взглянул на меня хмуро.
— Я должен установить правду, — смиренно напомнил я ему. — Кроме того, он сам во всем признался. Так?
— Признался! — фыркнул Клингбайль. — Хороший палач заставит допрашиваемого признать, что тот — зеленый осел в розовую крапинку!
— Хорошо сказано! — рассмеялся я шутке и подумал, что обязательно ее запомню. Но тотчас сделался серьезным. — Вашего сына не пытали. Более того… Он рассказал обо всем и признался по собственной воле.
— Нет, — сказал купец жестко и решительно. — Никогда в это не поверю.
— Подожду, пока он придет в себя, — и расспрошу его. Только не знаю, изменит ли это хоть что-то. Были у нее друзья? — вернулся я к Паулине. — Может, поверенная в сердечных делах?
— Она не любила людей, господин Маддердин, — покачал головой. — Не слышал ни о ком таком вот. Только Гриффо был с ней действительно близок. И люди болтали об этих двоих разное…
— Ах-х, вот так дела, — бормотнул я про себя. Кровосмешение было грехом и преступлением, может, и не повсеместным, однако то и дело из разных краев доходили слухи о родственниках, что жили как мужья и жены, об отцах, что соблазняли дочерей. Не говоря уже о грешных отношениях, что связывали двоюродных братьев и сестер или о забавах отчимов с падчерицами, мачех — с пасынками. Порой такие связи карались смертью, порой хватало порки и публичного покаяния. Но Гриффо и Паулину, рожденных от одного отца, могли публично судить и повесить, если бы их грешные отношения оказались раскрыты. В том случае, конечно, если кровосмешение действительно имело место, а не было всего лишь выдумкой завистников и очернителей.
— Был у них один отец, верно?
Он покивал.
— А мать? Где ее мать?
— Курва курву родила, — скривился. — Граф путешествовал с миссией от Светлейшего Государя к персидскому шаху. Год его не было, и привез младенца. Мать умерла родами.
— Персиянка?
— Дьявол ее знает! Может, и так, — добавил он, подумав. — Паулина была смуглой, черноволосой, с огромными темными глазами. Нравилась, потому что таких женщин у нас мало…
— Значит, думаете, Гриффо убил сестру из мести — за то, что изменяла ему с вашим сыном?
Понуро кивнул.
— Нет, господин Клингбайль, — пришлось мне развеять его подозрения. — Фрагенштайн в тот день был на приеме, организованном купеческой гильдией из Миштадта. Есть несколько десятков свидетелей. А учитывая, что он держал там речь, трудно предположить, будто просто плохо его запомнили…
— Нанял убийцу.
— Поверяя кому-то тайну, поверяешь ему собственную жизнь, — ответил я пословицей. — Не думаю, чтобы он был настолько безрассуден.
— Ступайте уж. — Раздраженный Клингбайль взмахнул рукою. — Я ошибался, когда полагал, что вы ведете дела честно.
— Следите, чтобы не сказать того, о чем после пожалеете. — Я поглядел на него — и он смешался.
— Простите, — вздохнул он через минуту и подпер голову кулаками. — Сам не знаю, что делать.
— Так я вам расскажу. Поставьте при сыне доверенного человека. Пусть дежурит у его кровати день и ночь. И пусть это будет тот, кто не побоится применить оружие.
— Полагаете, что…
— Ничего не полагаю. Но знаю, что Бог помогает тем, кто в силах сам себе помочь.
Следующие три дня прошли в безделье. Я посещал Захарию, дабы следить за результатами лечения, и познакомился с медиком из Равенсбурга, худым быстрым стариком, который похвалил предложенный мною метод.
— Отшень корошо, отшень корошо, — похлопал он меня по плечу. — Такой молотой, а в голофе уше кое-што есть.
Вообще-то я не люблю прикосновений чужих людей, но на этот раз лишь усмехнулся, поскольку в столь фамильярном жесте фамильярности-то на самом деле и не было — только признание старшего, более опытного человека, который увидел во мне не инквизитора, а едва ли не коллегу по ремеслу.
— Полагаете, выживет?
— А-а… это уше софсем тругое тело, — ответил медик, — поскольку, как говорит нам опыт, таше примененные фофремя просетуры не фсегта спасают пациента. А сдесь все сашло слишком талеко…
Я взглянул, как толстые личинки копошатся в ране, и отвернулся:
— Красивым он уж точно больше никогда не будет.
— Мое сатание утершать в нем шиснь, а не тумать о его красоте, — махнул он рукой. — Но што прафта — то прафта.
Также Захарию опекали — по очереди — двое людей Клингбайля (казались дельными ребятами, которые повидали всякое), а еще девка-служанка, которая знала толк в уходе за больными; я видел, как умело она кормит неочнувшегося Захарию жирным супчиком и с какой сноровкой меняет нечеловечески воняющие повязки.
Наконец на четвертый день сын купца пришел в сознание настолько, что я решил задать ему несколько вопросов и приказал всем покинуть комнату.
— Помогаю твоему отцу, Захария, — сказал. — Зовут меня Мордимер Маддердин, и я — инквизитор из Равенсбурга.
— Значит, вы все же знаете? — прошептал Захария.
— Знаю, — ответил я, понятия не имея, о чем это он. — Но ты должен всё рассказать мне сам.
Я видел, что он хотел покачать головой, но сил не хватило. Только прикрыл глаза.
— Убьет… отца, если расскажу…
Я услышал лишь две фразы из его уст, а уже знал, что дело может оказаться действительно серьезным. Ведь, во-первых, Захария дал знать, что присутствие инквизитора не кажется ему странным; во-вторых, ясно указал, что до сей поры не говорил правду, поскольку угрожали смертью его отцу. Главным образом заинтересовала меня первая проблема. Почему молодой Клингбайль посчитал участие инквизитора в следствии нормальным?
— Никто не причинит ему зла, — пообещал я, четко проговаривая слова. — А Паулина, — добавил, — не была той, кем казалась, верно? — Стрелял наугад, но, видимо, попал, поскольку глаза его сузились.
Захария тяжело засопел, потом застонал — как видно, заболела рана.
— Я должен был ее убить. — Он смотрел мертво куда-то в закопченный потолок.
— И тебя нельзя за это винить, если учесть… — Я ждал, что он скажет.
— Верно. А Гриффо все знал… — Его голос сделался таким слабым, что мне пришлось склониться над кроватью и едва ли не прижаться ухом к его губам.
— Знал ее тайну?
— Угрожал… убить отца…
— Убить, если расскажешь обо всем, что узнал? Верно?
Захария только прикрыл глаза, безмолвно со мной соглашаясь. Я был уже так близок. Очень близок — и не мог выпустить из пальцев кончик этой нити, благодаря которой надеялся пройти лабиринт.
— Ты всего лишь уничтожил зло, Захария, — сказал. — Потому что видел именно зло, верно?
Снова прикрыл глаза.
Этот разговор тянулся до тех пор, пока я не узнал все, что случилось в тот вечер. И признаюсь честно, не надеялся, что простое на первый взгляд следствие заведет меня так далеко. Пытался вообразить, что чувствовал молодой Клингбайль, обнимая, целуя и прижимая ту девку. Что чувствовал, занимаясь с ней любовью, слушая ее стоны, ощущая в руках ее нагое тело и ноги, обхватывавшие его бедра? О чем думал, видя, как глаза любимой становятся ядовито-желтыми и превращаются в щелочки? Когда почувствовал на щеках укусы острых, словно бритва, клыков? Не поддался страху, не позволил себя разорвать. Потянулся за кинжалом. Рубил, резал, колол. Долго, пока не замерла в его объятиях. А мертвой снова стала всего лишь красивой девушкой с ангельским личиком. Наверняка решил, что сошел с ума или был околдован. Решил бы — когда бы не тот факт, что Гриффо поговорил с ним наедине и пригрозил: если Захария кому-нибудь расскажет о тайне Паулины, никогда больше не увидит своего отца живым. И молодой Клингбайль признался во всем и молчал. Я мог только искренне удивляться силе его духа, что позволила вынести все страдания.
Оставил его вымотанным разговором, и знал, что я должен найти ответы на несколько вопросов. И главнейший из них звучал так: отчего Фрагенштайн не приказал казнить убийцу своей сестры? Отчего так истово старался сохранить ему жизнь?
Я и не думал рассказывать старому Клингбайлю то, что услышал. Когда придет время, узнает обо всем. Раскрыл лишь, что Фрагенштайну будет вынесено официальное обвинение от лица Святого Официума.
— Мне нужны люди, — сказал я. — Могу послать за моими товарищами в Равенсбург, однако предпочел бы решить все быстро. Еще сегодня.
— Но вы ведь инквизитор.
— Верно. И если сумеете рассказать, как мне пробраться в дом Гриффо и победить его стражу, несомненно, воспользуюсь вашим советом. Мне потребуются несколько человек с молотами и ломами. Я видел двери усадьбы Фрагенштайнов и не хотел бы провести под ними всю ночь, взывая, дабы мне отворили. А Гриффо способен на все. Убежит не колеблясь, но так же без колебаний убьет меня, если только дам ему такой шанс. А я — ради ваших двух тысяч крон — намереваюсь жить, но вовсе не умереть за них.
Клингбайль покивал:
— Я заметил, что вы подняли цену. Но я человек честный и люблю своего сына. Потому дам столько, сколько вы просите. Хотя… — чуть повысил голос, — мог бы уже и ничего не давать, верно?
Я задумался над его словами. После всего, что стало мне известно, я был связан долгом инквизитора: не мог выехать из города, не допросив брата Паулины и не завершив расследования.
— Могли бы, — кивнул я.
— Получите свои деньги, — пообещал он. — А те дополнительные пятьсот крон — моя награда за голову Гриффо.
— Не получите ее.
— Я — нет. Но мне будет достаточно самой мысли, что вы занимаетесь им с характерной для Святого Официума старательностью, — усмехнулся мечтательно. — Ах, я дам вам даже кое-что более ценное, нежели деньги, господин Маддердин. Дам вам письма к моим партнерам по делам, чтобы с этого момента они знали — вы друг друзей.
— Это весьма щедрая награда, — сказал я. — Должен признаться, что с вами приятно иметь дело, господин Клингбайль.
— Но помните об одном, господин Маддердин. Не меняйте правил во время игры. Вы еще молоды, и я прощу вам запальчивость при торговле. Но уж поверьте: наиважнейшее сокровище, которое только может быть на свете, — это доверие. Как только станет известно, что злоупотребляете им, — утратите все.
Я поразмыслил над его словами.
— Надеюсь, вы не зря потратите средства, — сказал я. — В конце концов, полторы тысячи — огромная сумма.
— Пятьсот добавлю как премию, — ответил он. — От чистого сердца.
В следующие два часа купец, как я и просил, отыскал для меня шестерых здоровяков, вооруженных молотами, секирами и ломами. Согласно закону и обычаю я привел их к присяге как временных функционеров Святого Официума. Не сомневался — будет им что рассказывать до глубокой старости. Но решил, что неплохо бы подпустить в их будущие рассказы нотку драматизма. Я сказал:
— С этого момента, как временные функционеры Святого Официума, вы подпадаете под юрисдикцию Инквизиториума.
Не поняли меня. В моей речи было слишком много слов настолько длинных, что, пока их произнесешь, можно выпить кружку пива. Потому решил объяснить им все с помощью понятных слов.
— Если не выполните приказы, будете убиты. Кому повезет — сразу. Кому не повезет — после допросов.
Ухмылки их погасли, как срубленные саблей фитильки свечей. Именно на такую реакцию я и рассчитывал — и был доволен, что не ошибся.
— Вперед, господа, — приказал я им.
Выступая против Гриффо Фрагенштайна, я действовал согласно закону. Но понимал: истовые блюстители порядка при желании сочли бы мои поступки не лишенными ошибок. Например, сперва я должен был сопоставить показания Гриффо с показаниями Захарии. Действительно ли больной узник говорил правду? Может, лишь свято верил в собственные слова, которые родились из бреда, вызванного горячкой и болезнью? Но даже если я поверил сыну Клингбайля, все равно сперва должен был отправиться к бургомистру и начать официальное дознание. Отчего я так не сделал? Ну, во-первых, я верил в правдивость показаний Захарии. И вовсе не оттого, что был человеком наивным, легковерным и добродушным (хотя мы, инквизиторы, и суть бальзам на ранах мира). Верил его словам, ибо истинный слуга Божий обязан доверять интуиции, полагая, что она — истинный дар Господа. Во-вторых, знал, что ангажированность бургомистра и неторопливость административных процедур приведут лишь к тому, что Гриффо получит время на противодействие. Я не нарушил закон, а лишь немножко прогнул его под себя. Но вот если бы Фрагенштайн оказался честным обывателем, а признания Захарии — бредом сумасшедшего, то… Боже, смилостивься над бедным Мордимером.
Владения Фрагенштайна охраняла калитка в каменной стене, хватило всего нескольких ударов тяжелыми молотами, чтобы расчистить нам дорогу. Но я знал, что с входными дверьми будет куда сложней. Когда гостил здесь впервые, заметил, насколько они солидны — сделанные из толстенных балок, укрепленных железом. Да и окна на втором этаже — очень высоком втором этаже — закрывали на ночь, притворяя крепкие ставни. Здесь следовало применить сообразительность, а не слепую силу. Потому я взял колотушку и постучал. Раз, второй, третий. Наконец изнутри раздались шаги.
— Чего? — Голос был сонный и крайне недовольный.
— Именем Святого Официума, открывай! — закричал я.
Воцарилась тишина. Я не думал, будто тот, за дверью, решил, что это чьи-то глупые шутки. Попытка выдать себя за функционера Инквизиториума карается кастрацией, сдиранием кожи и сожжением на медленном огне. В связи с означенным выше фактом такие отважные шутники встречаются крайне редко.
— Спрошу у моего господина. — На этот раз голос уже не был ни заспанным, ни недовольным.
— Если не отворишь двери, будешь обвинен в соучастии в заговоре, — сказал я громко. — Будешь подвергнут пытке и сожжен!
Дал ему минутку, чтобы осознал значение моих слов.
— Считаю до трех, после чего прикажу выбить двери, — предупредил его. — У тебя есть семья, парень? — спросил ласковым тоном и скомандовал. — Раз!
Услышал скрип отворяемых засовов. Усмехнулся: — Два!
Двери заскрипели.
— Три!
Напротив стоял седобородый и седовласый мужчина — стоял и с нескрываемым испугом всматривался в меня. Я переступил порог.
Поделиться книгой: