Сборник "Слуга Божий"

Он покивал и поднял девицу за волосы. Та охнула, но сразу же обняла его за пояс. Они пошли по коридору к комнатам Фаддеуса; казались кораблем, лавирующим среди рифов. Девица, придерживая пьяного Вагнера, обернулась на миг в мою сторону, и я увидел, как губы ее беззвучно складываются в слово. В Академии Инквизиториума нас учили читать по губам, потому понял, что хотела сказать. И был доволен, поскольку люблю людей, которые умеют оценить оказанную им услугу. Даже если речь о таком незначительном создании, как девка из маленького городка.

Поймите правильно, милые мои, Мордимер Маддердин не был, не является и никогда не будет человеком, которого может огорчить смерть девки. Скажи мне Вагнер на следующий день:

«Знаешь, Мордимер, пришлось ту курву зарезать — обокрала меня» — вероятно, лишь пожурил бы его за вспыльчивость, но не за само решение. Однако в том-то и дело, что на сей раз в неловкой ситуации оказался я сам. К тому же не люблю бессмысленно причинять боль, как не люблю и беспричинных смертей. Ведь и Господь наш говорил: Как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то стократ сделали Мне.[5] Не верю, что спасение жизни глупой девки (а только глупая попыталась бы обокрасть инквизитора, пусть даже пьяного) — не верю, что это будет иметь значение на Божьем суде, где все грехи наши будут взвешены и сочтены. Но мне подумалось: хорошо ли для хваленых инквизиторов, что один из них оставит в память после себя труп зарезанной девки? Мы были героями Кобритца, а герои не убивают шлюх в пьяном угаре. И поверьте, лишь это да еще сохранение доброго имени Святого Официума волновало меня тогда.

Утреннее приключение напомнило о себе ближе к полудню, когда Фаддеус ввалился в мою комнату: я как раз, уже в одиночестве, отдыхал после пьянства и постельных утех.

— Не крала, — пробормотал.

— Чего?

— Упал под кровать, даже не пойму когда, — сказал. — Ну, кошель, значит. Наверное, когда раздевался или что… Утром нашел… Знаешь, Мордимер, если бы не ты — я б убил невиновную девушку!

— Мой дорогой, — сказал я, удивленный его терзаниями, — я тебя удержал лишь оттого, что полагал: две девицы займутся тобой куда лучше, чем одна. Протяни какая-нибудь курва лапу к моим денежкам, зарезал бы и глазом не моргнул. Да и поразмысли, дружище, — кого волнует жизнь девки? Ты выказал немалые рассудительность и милосердие, просто сохранив ей жизнь.

— Думаешь? — глянул на меня.

— Думаю, Фаддеус. Ведь молодому инквизитору необходим пример для подражания. И я рад, что сумел повстречать именно тебя…

Какой-то миг мне казалось, что переборщил. Вагнер, однако, заглотил комплимент, словно молодой пеликан рыбку.

— Ты мне льстишь, Мордимер, — сказал, но улыбка на его лице была искренней.

— Слишком уж я для этого прямодушен, — вздохнул я. — Иногда думаю, что надо бы научиться тому, о чем говорит поэт: Во взаимном вежестве подскажу коварно: просто должно говорить, как Господь сказал, но…

— Хайнц Риттер? — перебил он меня.

— Знаешь его стихи?

— А то, — ответил и закончил за меня: — Изовьюсь я мыслию, а простец трепещет: мотыльком, да на огонь — на слова, что блещут.

— Я ж глаза тотчас сомкну, будто задремавши: дурня корчить день-деньской — ничего нет слаще, — ответил на то и я.

И снова пару минут опасался, не переборщил ли с иронией. Но нет. Фаддеус Вагнер рассмеялся искренне.

— Однажды пил с Риттером. Свой парень, так скажу. Три дня не трезвели. Оставил меня, едва только мой кошель опустел. — Судя по тону, товарищ мой не держал зла на Риттера, что приязнь их угасла с исчезновением последнего дуката. А означало это, что драматург был и вправду веселым компаньоном.

* * *

Хайнрих Поммель внимательно выслушал рапорт, а потом приказал нам садиться за составление письменного отчета, коий должно отослать в канцелярию Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Видимо, дабы мышам было что жрать на епископских столах; я не думал, будто кто-то имел время и желание заниматься обычными рапортами местных отделений Инквизиториума. Наш же глава более всего радовался немалой сумме, которую мы получили от состоятельных и благодарных горожан. Высыпал монеты на стол и сразу же отсчитал четверть. Подвинул денежки в нашу сторону:

— На здоровье, парни.

Конечно, глава и не думал отчитываться перед нами, что сделает с оставшимися тремя четвертями награды, и мы были бы воистину удивлены, поступи он иначе. Но, как я уже и говорил ранее, на Поммеля обижаться было невозможно. В Инквизиториуме мы всегда имели добрую еду, вдоволь вина, вовремя полученные содержание и пропитание, а когда у кого-то из инквизиторов возникали финансовые затруднения, Поммель всегда выручал его беспроцентным кредитом.

Он был мудрым человеком — и знал, что лучше быть для подчиненных требовательным, но заботливым отцом, нежели изображать из себя скупердяя и вымогателя, чье поведение сперва вызывает презрение, а потом приводит к заговорам. И мы, в общем-то, не держали на него обид за то, что его любовница как раз достраивала прекрасный дом за городом, а сам Поммель через подставных лиц владел несколькими небольшими имениями.

Мы были молоды, учились у него и знали, что, если когда-нибудь примем под опеку одно из местных отделений Инквизиториума, будем поступать столь же рассудительно.

Вагнер сгреб в кошель свою часть гонорара и встал, но я не сдвинулся с места:

— Могу ли просить о минутке разговора?

— Конечно, Мордимер, — ответил Поммель.

Фаддеус, чуть помедлив, вышел из комнаты. Я был уверен, что снедает его любопытство — о чем намереваюсь говорить со старшим Инквизиториума?

— Чем могу тебе помочь? — Поммель, едва за Вагнером закрылась дверь, уставился на меня.

С Поммелем можно было не юлить, оттого я напрямик рассказал все, что услышал от купца Клингбайля.

— И сколько предложил?

— Двести задатка и полторы тысячи, если выгорит, — ответил я честно.

Старший Инквизиториума тихонько присвистнул:

— И чего хочешь от меня, Мордимер?

— Чтобы выдали мне охранную грамоту на допрос Захарии Клингбайля.

— С какой целью?

— Дознание по факту, что он мог стать жертвой колдовства. Ведь в этом призналась два года назад Ганя Шнифур, верно?

Ганя Шнифур была хитрой и злокозненной ведьмой. Мы сожгли ее в прошлом году после длительного расследования, которое, впрочем, принесло прекрасные плоды. Благодаря этому пламя костров на время разогнало хмурую тьму, окружавшую Равенсбург.

— А подтвердят ли это протоколы допросов?

— Подтвердят, — ответил я, поскольку сам составлял протокол (писаря затошнило во время пытки, и кое-кому пришлось его тогда заменить). Поэтому вписать еще одну фамилию навряд ли будет сложно.

— И отчего же мы взялись за это только через два года?

— Ошибка писаря.

— Хм-м?.. — Он приподнял брови.

— Клякса вместо фамилии. Небрежность, достойная осуждения. Но — просто человеческая ошибка. Однако, руководствуясь не слишком распространенным именем Захария, мы размотали клубочек.

— Ну коли так… — пожал плечами. — Когда хочешь отправиться?

— Завтра.

— Хорошо, Мордимер. Но — вот что, — глянул на меня обеспокоенно, — я слышал о Гриффо Фрагенштайне — и рассказывают о нем мало хорошего.

— Звучит как благородная фамилия.

— Потому что так и есть. Гриффо — бастард графа Фрагеншгайна. Странное дело: граф признал его и дал свою фамилию, но император дворянского титула за бастардом не утвердил. Поэтому Гриффо занимается торговлей и руководит городским советом в Регенвальде. Если он и вправду ненавидит Клингбайлей, будет очень недоволен, что кто-то лезет в его дела.

— Не осмелится… — сказал я.

— Ненависть превращает людей в идиотов, — вздохнул Поммель. — Если он умен — будет тебе помогать. По крайней мере, для виду. Если глуп — попытается запугать, уговорить или убить.

Я рассмеялся.

— Когда в городе гибнет инквизитор, черные плащи пускаются в пляс, — процитировал известную пословицу о нашей профессиональной солидарности.

— Ненависть превращает людей в идиотов, Мордимер, — повторил он. — Никогда не позволяй себе думать, что твои враги будут поступать так же логично, как ты сам. Разве бешеная крыса не нападет на вооруженного вилами человека?

— Буду осторожен. Спасибо, Хайнрих, — сказал я, поднимаясь с кресла.

Не было нужды даже обсуждать, какой процент перепадет Поммелю от моего гонорара. Я знал, что возьмет столько, сколько захочет. Но также я знал, что глава позаботится о том, дабы я не чувствовал себя обиженным.

— Завтра выпишу тебе документы, — встал, обогнул стол и подошел ко мне. Положил ладонь на плечо. — Знаю, кто расправился с оборотнями, знаю также, что Вагнер почти не трезвел те две недели и было от него мало проку.

— Но…

— Заткнись, Мордимер, — приказал ласково. — Также знаю о девушке…

В Академии Инквизиториума нас учили многому. Кроме прочего — искусству обманной беседы. Поммель наверняка догадывался, что за две недели мы воспользуемся услугами девочек, а девочки и любовь Вагнера к хмельному и приключениям — это всегда влекло за собой проблемы. Я дал бы руку на отсечение, что Поммель стрелял наугад, надеясь узнать истину по реакции вашего нижайшего слуги. А у меня даже мускул не дрогнул. Наш глава ждал некоторое время, потом усмехнулся.

— Далеко пойдешь, мальчик, — сказал ласково. — Ну, ступай.

Окликнул меня, когда я был у самых дверей:

— Ах, Мордимер, еще одно. Слова: как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то стократ сделали Мне — кажутся ли тебе достойными нашей вечерней медитации?

Я повернулся.

— Конечно, — кивнул, обещая себе, что впредь даже мысленно не стану произносить формулировку «дам руку на отсечение».

А чуть позже подумал: стрелял ли Поммель и в этот раз наугад или же от кого-то получил рапорт о наших похождениях? Но ести так — от кого?

* * *

Мящанам запрещено надевать алое, ибо это цвет благородного сословия. Но Гриффо Фрагенштайн осмеливался носить на плечах плащ, не просто сиявший чистейшим пурпуром, но и вышитый к тому же золотыми нитями, что складывались в форму Трех Башен — герба, принадлежавшего его отцу.

— Мое имя Мордимер Маддердин, и я лицензированный инквизитор из Равенсбурга, — представился я.

— Рад вас приветствовать, мастер, — сказал он вежливо и пригласил меня садиться. — Не желаете ли позавтракать вместе со мной?

— С большим удовольствием, — ответил я. Следил, как он раздает слугам приказания насчет еды. Высокий крепкий мужчина, на его широких плечах покоилась голова несколько странной, продолговатой формы, словно ее сдавили в тисках. Даже длинные буйные волосы, спадавшие на плечи, не могли скрыть сей изъян. И все же Гриффо Фрагенштайн не производил впечатления урода, над которым только и смеяться (позже я узнал, что за глаза горожане кличут его Господином Яйцеглавом — но лишь наверняка зная, что слова эти никто не услышит). На лице его читалась решительность, взгляд был быстр и проницателен. Даже когда усмехался, глаза оставались оценивающими, внимательными и невыразительными.

— С удовольствием помогу вам насколько это в моих силах, господин Маддердин, — сказал Фрагенштайн, ознакомившись с подписанными Поммелем полномочиями. — Но…

Поскольку он не продолжал, я позволил себе спросить:

— Да?

— Думаю, если Захарию Клингбайля настигла месть ведьмы, то он заслужил все, что с ним случилось!

— О нет, господин Фрагенштайн, — ответил я твердо. — Даже самый свирепый преступник не заслужил страданий, причиненных ведьмой. И не потому, что они столь ужасны, но потому, что страдания следует причинять лишь во имя закона и согласно требованиям его.

— На Клингбайля пал гнев Божий! — отрезал он.

— Вы полагаете, наш Господь мог использовать ведьму, дабы наказать этого человека?

— Я ничего не полагаю, мастер Маддердин, — пошел он на попятный, понимая, что ступил на зыбкую почву религиозных вопросов, и опасаясь, как бы сие не закончилось худо. — Я его попросту ненавижу и надеюсь, вы понимаете причины этой ненависти.

— Ненависть — шалая сука, господин Фрагенштайн. Не удержишь ее на цепи — и порвет тебя самого…

— Значит, не понимаете, — вздохнул он.

— Призвание инквизиторов — делиться с людьми любовью, а не ненавистью, — отвечал я. — Но если спрашиваете, понимаю ли я ваши чувства, то отвечу: понимаю их. Задам же лишь один вопрос, господин Фрагенштайн. Убеждены ли вы, что именно Захария Клингбайль убил вашу сестру?

— Захария Клингбайль убил Паулину. Это истинно, как и то, что Иисус Христос сошел с креста Своей муки, карая грешников, — торжественно сказал Гриффо, кладя ладонь на сердце.

Я удивился, поскольку в его словах не было ни капли лжи. Конечно, он мог верить в то, чего не было на самом деле. И конечно, я, неопытный инквизитор, мог ошибаться, оценивая слова хитрого купца, но в словах его не звучало ничего, кроме страстной веры в справедливость своих обвинений.

Мы сели за сытный завтрак и щедро окропили его вином. Еда была исключительно вкусной, а красные и белые вина, пусть и не самых знаменитых урожаев, весьма недурными, как на простецкий вкус Божьего слуги. К выпечке, пряникам и марципанам подали альгамбру — сладкую, густую, словно мед, пахнущую приправами. Я вздохнул. Хорошо же живут графские бастарды, подумал. Могли меня утешить лишь слова Господа нашего. Который обещал богачам, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное.[6] А поэтому такой человек, как я, кого можно было назвать «убогим», верил: важнее всего то, что сердце мое находится — согласно определению — в милости «у Бога».

Во время завтрака говорили мы обо всем и ни о чем, а Гриффо между прочим рассказывал о проблемах кормления коней благородной крови и о том, как пожертвовал гнедую кобылку некой славной певичке, Рите Златовласой.

— Жаль только, что взамен она всего лишь посвятила мне одну из своих баллад — я рассчитывал на большее, — добавил, подмигивая мне.

— Она была красоткой?

— О, да, красоткой… — сказал мечтательно.

— И у кого из нас не дрогнет сердце при виде соблазнительной девицы? — поднял я бокал. — Их здоровье, господин Фрагенштайн!

— Для мира они — беда, но без той беды и жить не хотелось бы. — Он прикоснулся своим бокалом к моему — легонько, чтобы не повредить хрусталь.

Выпили, а я вздохнул и похлопал себя по брюху.

— Благодарю вас за занимательную беседу и прекрасное угощение, — сказал я. — С вашего позволения, однако, пришла пора допросить Клингбайля.

— Сытный завтрак, прекрасные напитки, а вы желаете идти в казематы? — удивился он. — Лучше скажите, как вы насчет визита к прекрасным дамам?

— Быть может, позже. — Я поднялся с кресла. — Хоть сами понимаете: совершаю сей выбор вопреки собственному сердцу, — усмехнулся. — Не выправите ли мне бумаги?

— Раз такова ваша воля, — ответил он. — Впрочем, я вас проведу: удостоверюсь, что примут вас как должно.

Я не имел ничего против общества Гриффо, поскольку знал — когда дойдет до допросов, просто выставлю его из камеры. Фрагенштайн мог быть большой шишкой в этом городе, но никто не будет присутствовать при допросе без позволения инквизитора.

* * *

Название «нижняя башня» подразумевало, что тюрьма находится в здании, разделенном, как и положено, на цокольный этаж, верхнюю и собственно нижнюю башни. Кто-нибудь мог бы вообразить высокую постройку, где в камерах, вознесенных в поднебесье, отчаявшиеся заключенные высматривают орлов, что унесут их из неволи. Ничего подобного, милые мои! Чтоб построить настоящую башню, необходимо участие опытных архитекторов да знающих каменщиков; нужны камень или кирпич и умело приготовленный раствор — чтобы остаться уверенным: постройка не распадется через несколько лет. Все это недешево. А зачем бы городскому совету давать такие деньги на тюрьму? Поэтому она стояла подле ратуши и выглядела как обычное одноэтажное здание. Заключение в «верхнюю башню» означало, что узники сидят в сухих камерах с оконцами, в которые виден мир божий и где можно нежиться на солнышке. Наказание же «нижней башней» означало, что будут гнить в подземельях, лишенные свежего воздуха и погруженные в вечную тьму.