Дик с 12-й Нижней. На маленьком острове

Герцель Самойлович Новогрудский

Дик с 12-й Нижней. На маленьком острове

ТРЕТИЙ МАЛЬЧИК

Вместо предисловия

Один мальчик жил по одну сторону океана, другой - по другую. В разных частях света.

Одного звали на американский лад, другого - на эстонский.

Один был жителем самого большого города в мире, другой - крохотного островка.

Один никогда не видел поля, другой никогда не ходил по асфальту.

И конечно, оба понятия не имели друг о друге.

Да и я о них тоже.

А потом узнал и написал две повести. Те самые, что сейчас у вас в руках.

Они появились потому, что на свете существовал ещё третий мальчик. О нём мне тоже хочется рассказать.

Рассказ начнётся с путешествия.

Третий мальчик ехал в поезде и смотрел в окно. Поезд шёл долго, с запада на юг, к берегу Каспийского моря. И мальчик, сидя в жёстком вагоне на жёстком столике, смотрел и смотрел. Целыми днями.

Он видел всё, что бывает видно, когда едешь в поезде. Мелькали поля и леса, реки и озёра, города и деревни, шумные станции, вереницы телеграфных столбов, птицы на проводах.

Всего этого память не сохранила, потому что люди начинают помнить себя лет с пяти, мальчику же тогда не было трёх.

Но вот встречу с морем, как ни странно, он запомнил.

Оно раскрылось внезапно. Оно будто подхватило мальчика на руки, и он его увидел. Всё целиком. До самого горизонта. Необъятное, синее, с белыми барашками на гребнях волн, с ослепительными солнечными бликами. И синим был ветер - особенный, насквозь продувающий, солёный.

Я не знаю, зажмурился ли в тот миг третий мальчик или широко раскрыл глаза, закричал ли в восторге или, зачарованный, сжался в комочек, спрашивал ли о чём взрослых или молчал. Всё это в памяти не осталось.

А море осталось. Оно притянуло его, как магнит притягивает железо. И больше не отпускало. Ни когда был маленьким, ни когда стал большим.

Пока был маленьким, всё складывалось вполне хорошо. Третий мальчик жил в дымном и светлом городе Баку, а там море будто специально для ребят: хочешь купаться - купайся, хочешь ловить мордастых черногородских бычков - лови, хочешь загорать - пожалуйста, а то можешь просто забраться под пристань, сидеть и слушать. Волны под пристанью болтливы, любят разговоры разговаривать.

Третий мальчик думал, что море в Баку - лучше не бывает, но когда попал па одинокий каспийский остров Жилой, понял: море, оказывается, морю рознь. Одно дело - море в городе, где на него давят каменные стенки набережных и напирают гранитные лбы молов, другое - там, где оно, ни с кем не считаясь, шумит для себя. Морю главное - быть одному. И ещё ему главное - простор.

Одиночества и простора на Жилом хватало. Было даже непонятно, почему пустынный остров называется Жилым. Если он и был таким, то только для ужей. Они там грелись на солнце тысячами. Жилой, наверно, считался у них курортом.

Мальчик один бродил по берегу, и разомлевшие от тепла ужи шипели, но не уползали. Он брал их на руки, обвивал вокруг шеи, воображал себя индийским жрецом. Ужи терпели, вытягивали головы, мудрыми змеиными глазами смотрели в глаза ребёнка.

Рядом шумело море. Под ногами пружинил горячий, чистый, мягкий песок. Мальчику было хорошо.

Однако как бы хорошо ни было, постоянно водить компа-нию с ужами - не занятие, да и вечно оставаться маленьким нельзя. Годы катились, словно камни с горы. Было детство - и прошло, была юность - тоже прошла. Третий мальчик оглянуться не успел, как превратился сначала в человека сравнительно взрослого, потом - взрослого без всякого сравнения.

Так случилось, и всё. С этим ничего нельзя было поделать.

А коль скоро случилось, придётся мне признаться в том, о чём я умалчивал. Ведь третий мальчик для меня не просто мальчик, ведь вы, наверно, уже догадались, что, говоря о нём, я говорил о себе, вспоминая его, вспоминал своё детство. Словом, третий мальчик это я, поняли?

Ушло от меня детство, ушло и море. Каспий остался где-то далеко, я снова был в поезде, снова мелькали провода и птицы, поезд шёл в Москву.

И вот я вышел на привокзальную площадь. Город раскрылся передо мной как море. «Здравствуй, Москва,- сказал я себе,- здравствуй, взрослая жизнь, здравствуй, взрослая работа, здравствуйте, все места, где побываю, все люди, которых повстречаю, всё то, о чём буду писать».

Я хотел ездить, видеть, писать.

Счастье моё, что как хотел, так получилось. Я и вправду много на своём веку поездил, много чего повидал, со многими людьми встречался. С разными: хорошими и плохими, интересными и неинтересными, умеющими радоваться всему, чему следует радоваться, и глядящими на мир тусклыми глазами. Понял одно: хороших людей на свете больше, чем плохих, интересных больше, чем неинтересных, что же касается тех, скучных, с тусклыми глазами,- то бог с ними, лучше от них держаться в стороне.

А магнит не слабел. Сколько ни бродил по земле, где ни бывал, к морю всё равно тянуло. И я не противился. Каспийское, Азовское, Чёрное, Белое, Аральское, Охотское, Карское… Каждое - особенное, каждое - как чудо. Да и моряцкий народ- особенный. Что рыбаков взять, что моряков, что портовиков, что судостроителей. Превосходный народ! Много я с ними времени скоротал, многое вместе передумал.

Среди морей, которые я записал в друзья, не было одно-го - Баренцева. Оно возникло передо мной с первых дней войны и стало роднее других, потому что ничто не оставляет такого следа в душе человеческой, как война.

Жарко пришлось холодному морю Баренца в те военные годы. Бои шли на воде, под водой, в небе, на суше. Североморцы сражались здорово, всему миру на удивление. И я сейчас с гордостью вспоминаю о том, что тоже был североморцем.

Потом пришла победа, наступила мирная жизнь. Матросы с надводных кораблей натянули на корабельные орудия чехлы, подводники сдали на базу запасные торпеды, солдаты вернули взводным лишние боевые патроны.

А я своё оружие не сдал никому. Моё автоматическое перо осталось при мне. И остались друзья военных лет, и осталась охота ездить, и осталась охота слушать, и осталась охота писать.

Вот однажды, немало уже воды после войны утекло, бродя по нашей земле, встретился я со своим давним другом-североморцем. Тот только из Америки.

То да сё. Среди многих историй рассказал мне друг одну, для заокеанской страны, может быть, малопримечательную, но на наш, советский взгляд удивительную.

Дело было в Нью-Йорке. Повредил себе тамошний парнишка глаз, надо было положить его в больницу.

А больницы, как известно, там платные. А семья рабочая. А денег на лечение нет.

Тогда врачи предложили удалить мальчику повреждённый глаз. Так, мол, дешевле.

И удалили. Был мальчонка с двумя глазами, остался с одним. Потому что на операцию у родителей денег хватило, а на лечение - нет.

Вот и вся история.

Поговорили мы о ней с приятелем, поговорили ещё, о чём говорилось, и расстались.

Вскоре после той встречи попал я на Балтику к эстонским рыбакам.

Крохотный островишко, сосны, камни и горстка медлительных рослых людей, живущих среди моря испокон веку. Народ немногословный, но верный, мужественный, а уж что касается дела… можно сказать, на «ты» с рыбой. От отца к сыну умение передаётся, от сына к внуку.

Таким рыбацким внучонком был мой маленький приятель Аугуст. Я подружился с ним не без пользы для себя. Меня, главное, угри интересовали. Я в их повадках разбирался слабо, рыбачонок же будто нюхом чуял, где эти необыкновенные рыбы залегают, как к ним подойти, на что их лучше брать.

Пропадали мы в море целыми днями. Как с утра уйдём, так только к вечеру вернёмся. С уловом, конечно. Притом немалым.

Много времени проводил я вместе с Аугустом, а того не знал, что у моего десятилетнего компаньона судьба сложилась не по-обычному. Об этом, когда к слову пришлось, мне кто-то из рыбаков рассказал.

Аугуст, оказывается, от рождения был слеп.

«Кто родился слепым, тому всю жизнь оставаться слепым»,- толковали рыбаки и сочувственно дымили трубками. Им было жаль нового человека, с колыбели обречённого на вечный мрак.

Как островитяне считали, так внушили ребёнку. Тот примирился со своей судьбой, приспособился. Сам ходил в лес, сам бродил по берегу, знал на острове каждый камень.

Однажды зимой, шёл ему восьмой год, Аугуст тяжело заболел, дома не вылечить, нужно положить в больницу. А больница в городе, на Большой земле, доставить туда мальчика нет возможности: лёд такой, что ни судну пробиться, ни машине пройти.

Дали знать на материк: помогите, ребёнок болен.

Прислали из города за Аугустом вертолёт, перевезли в больницу, лечили, вылечили.

Когда наступила весна и море очистилось ото льда, мать приехала за сыном. Но ей сказали: «Не спешите забирать Аугуста, мы ждём знаменитого московского профессора-глазника, покажем ему мальчика. Кто знает…»

Московский профессор приехал и сделал то, что в старое время называлось чудом,- вернул Аугусту зрение. Мальчик стал видеть.

Ну и разговоров было на острове! Все, от мала до велика, вышли встречать Аугуста, когда мать привезла его, зрячего, домой. Подумать только! Сыну простого рыбака стало доступно то, что раньше богач из богачей не мог бы себе позволить. Вертолёт, несколько месяцев лечения, профессор из столицы… Да, времена в самом деле новые.

Разговоры продолжались до тех пор, пока с севера не подошла салака. Тогда стало не до Аугуста. Рыба вытеснила всё. Все только рыбой и занимались. Да и, по правде говоря, толковать уже стало не о чем: мальчишка как мальчишка, ходит в школу, озорничает. Чего же ещё?

Рыбаки к Аугусту пригляделись, а я каждый раз как встречал его, так заново переживал всё, что с ним произошло. И обязательно вспоминал при этом маленького американца.

Решил: надо написать рассказ.

Сел писать, не выходит. Бывает. Всё вроде правильно, а на бумагу никак. Что-то, значит, держит руку. Тут, я понял, океан мешал: Аугуст на одной его стороне, маленький американец - на другой. Как ни старался, свести их вместе не удалось. Рассказ не получился.

Зато получилось две повести - «Дик с 12-й Нижней» и «На маленьком острове». Они перед вами. Только хочу заранее предупредить: для рыбачонка Аугуста места в них не нашлось. Ему с врачами повезло, а с писателем нет.

И я, чувствуя свою вину, рассказал о нём здесь в предисловии. А заодно, пользуясь случаем, рассказал немного о знакомом уже вам третьем мальчике, который любит море и который морю многим обязан.

Г. Новогрудский

ДИК С 12-Й НИЖНЕЙ

Глава первая

КОГДА ВСЕ СПЯТ…

Золотая дорога

Спать хочется, а сна нет.

Дик лежит на раскладной кровати. В комнате темно. Слышно, как похрапывает отец и тихо дышит мать. Маленькая Бетси время от времени жалобно всхлипывает. Может быть, плохой сон видит? Хотя вообще спит она хорошо, просто здорово спит. Утром повозится - и заснет. Днем - опять. Вечером, чуть стемнеет, ее уже не слышно. Даже завидно.

А он, Дик, мучается. Иногда ничего, а иногда, вот как сегодня, лежит и лежит с открытыми глазами. Ма говорит, что это нервы. Она говорит, что даже детские нервы не выдерживают нью-йоркской жизни; она никогда слова хорошего не находит для Нью-Йорка.

Это потому, что мать выросла на ферме. Она жила в доме, который стоял не на улице, не в городе, а прямо в поле. И если дальше пойти, начинался лес. И было там тихо-тихо. И воздух там был чистый - ни пыли, ни копоти, ни грязи.

Ну конечно, маме поэтому не нравится здешняя жизнь. Она считает, будто на свете нет места хуже Нью-Йорка. После Нью-Йорка, говорит она, даже ад может показаться пляжем в летний день.

Смешная ма! Сравнила ад с Нью-Йорком… Ад - это ад. Дик об аде представление имеет. В прошлом году к ним во двор приходила пожилая миссис в очках и в туфлях на низком каблуке. Она стала посреди двора и принялась играть на концертино. Когда ребята сбежались, она начала рассказывать о чертях, о грешниках в аду, о печах, в которых день и ночь горит адское пламя, а потом сказала, чтобы все вместе с ней спели псалом. Ребята были не прочь спеть под концертино, но рыжий Майк испортил дело. Он с утра околачивался во дворе, потому что мать делала уборку и не пускала его домой. Было холодно, и Майк замерз. Вот он и спросил:

«Скажите, миссис, а в аду очень жарко?»

«Как в пекле, - сказала миссис. - Собственно, ад это и есть пекло».

«Хорошо бы туда!» - сказал Майк и подул на свои руки.

Ну, тут ребята рассмеялись и сказали миссис, чтобы она дала Бронзе адрес, как проехать в ад. «Какой бронзе?» - не поняла очкастая. Тут все снова рассмеялись и стали тыкать в Майка пальцами и говорить: «Вот она, Бронза!» А Майк рассердился и выругался. Тогда миссис тоже рассердилась, покраснела, сняла очки и заявила, что они гадкие, скверные мальчики, что она уже видит на них печать порока и что всех их ждет ад.

После этого она ушла, а ребята стали дурачиться и искать друг на друге печать. И что самое удивительное: на ладони Бронзы все действительно увидели круглый лиловый штемпель - череп, кости крест-накрест и крупно написанное слово «яд».

Ребята даже глазам своим не поверили. А он, Дик, говоря по правде, подумал: не натворила ли чего с Майком очкастая миссис, не колдунья ли она? Но Бронза тут же достал из кармана старую гуттаперчевую печать. Оказывается, он ее за день до этого выменял.

Тогда стали приставать к Бронзе, чтобы он припечатал всех страшной печатью. Ребята подставляли ладони, а младшему братишке Чеза Николса печать поставили на лбу. Он сначала был доволен, но потом разревелся: испугался, что дома достанется. Пришлось поплевать и размазать, чтобы хоть черепа не видно было…

Когда не спится, Дик часто делает так: думает о том о сем, пока не остановится и не начинает все разматывать в обратном порядке. Это интересно. Вот, например, он думал сейчас о братишке Чеза Николса. Почему он вспомнил о нем? Потому что вспомнил о печати Бронзы. А она с чего взялась? С печати порока, про которую сказала очкастая миссис. А очкастую он вспомнил потому, что та говорила про ад. А мать считает, что даже ад после Нью-Йорка может показаться пляжем в летний день.

Вот оно откуда все пошло: он начал с того, что думал о ма и о том, что ей до смерти не нравится здешняя жизнь.

Но мать странная. Что ей здесь не нравится? Конечно, там, в Канзасе, на ферме, где она жила, было просторно и воздух там хороший. Но ведь Нью-Йорк, как-никак, тоже чего-нибудь стоит. Ведь это, как-никак, здорово - жить в самом большом городе на свете! Посмотришь, сколько народу всюду на улицах, - и знаешь: весь мир обойди, а так много людей в одном месте не встретишь. Посмотришь на небоскребы - и тоже знаешь: выше их нет. И подземной дороги длиннее, чем в Нью-Йорке, нет. И улицы, как нью-йоркский Бродвей, нет. На Бродвее ночью светлее, чем днем. Там столько электрических реклам горит, что ослепнуть от света можно. А автомобилей сколько! Говорят, в Нью-Йорке на каждых четыре человека приходится одна машина; говорят, все нью-йоркцы от мала до велика в любую минуту могут сесть в автомобили и укатить куда хотят. Ни одной души в городе не останется.

Дик попытался представить покинутый жителями Нью-Йорк, но сразу вспомнил о себе и о своих: что-то тут не так. Вот их, Гордонов, как раз четверо: ма, па, он и маленькая Бетси. Выходит, у них на четверых должен быть автомобиль. Но его нет. Значит, если все уедут, они останутся. А Грины? Грины - тоже, хотя км даже полторы машины полагается, потому что вместе с бабушкой их шестеро. И бабушка, как рассказывает рыжий Майк, у них не такая, чтобы оставаться. И в семье Чеза Николса народу хватает, и в семье Фрэнка Белого, и в семье Фрэнка Темного, да и у остальных ребят их двора… А машин ни у кого. Как же так?..

Сначала Дик растерялся, но тут же сообразил: с машинами дело такое - с ними раз на раз не приходится. У кого их нет, а у кого - и по две, и по три, и по четыре. Вон взять настоящих богачей: у них, говорят, по десять пятнадцать, двадцать машин в гаражах стоит. У них: утром выехал погулять одна машина, вечером - другая, за город поехал - третья, под синий костюм синяя, под коричневый - коричневая, собачек нужно вывезти на прогулку - тоже отдельная, лакея с поручением послать - опять отдельная, повара за покупками особая, для гостей - полдюжины машин про запас. Так вот и набирается. Миллионерам что? Миллионерам денег не жалко. У одного Джона Пирпойнта Моргана-младшего, говорят, в подвалах полным-полно золота. У него, говорят, столько золота, что, если бы он захотел, мог бы вымостить золотыми плитками дорогу через всю Америку.

Золотая дорога - вот красота! Будь он, Дик, на месте Моргана-младшего, непременно сделал бы такую.

Дик представил себе дорогу, покрытую узорчатыми плитками из блестящего желтого металла. Плитки обязательно должны быть узорчатые. Гладкими их делать нельзя: на гладких скользко, может авария произойти.

Сядет он в свою машину и выедет на свою дорогу. Дорога золотая, и машина тоже - кузов золотой, руль золотой… А насчет колес надо подумать: на сплошных золотых колесах только синяки набьешь. Тут без резины не обойтись.

Зато с клаксоном все в порядке: клаксон - такая штука, что только из золота его и следует делать. Чез Николс, которого так и тянет к музыке, недавно рассказывал про музыкантов. Оказывается, вся беда их в том, что они не миллионеры. Если бы у них хватило денег заказать себе саксофоны, кларнеты, тромбоны, трубы, флейты из чистого золота, то музыка, говорит Чез Николс, звучала бы совсем иначе. Это была бы чудная, волшебная музыка. Люди плакали бы от восторга, слушая звуки золотых инструментов.

Ну, а клаксон ведь вроде трубы или флейты. И если сделать его из золота, то прохожие, когда он, Дик, станет разъезжать по городу и подавать сигналы, будут просто рыдать навзрыд.

Но по городу разъезжать неинтересно - лучше выехать на золотую дорогу и катить, катить…

Ветер свистит в ушах, скорость страшная, но он привык. Руки спокойно держат баранку. Нога - на педали. В случае чего - тормоз.