СОВЕРШЕННО ДОВЕРИТЕЛЬНО.
Ваше Превосходительство
милостивый государь Степан Петрович!
Телеграммою от 21 ноября / 4 декабря с.г. за № 382 я имел честь донести Вашему Превосходительству, что, по полученным сведениям, бракосочетание Его Императорского Высочества великого князя Михаила Александровича с г[оспо]жою Вульферт состоялось в Вене, будто бы летом сего года.
Между тем великий князь Михаил Александрович в течение минувшего лета пребывал в России, насколько мне известно, большею частью находясь в Гатчине, а за границу изволил отбыть лишь в сентябре месяце, причем с самого приезда Его Императорского Высочества в Берлин была установлена охрана, от которой, казалось, не могла бы укрыться поездка великого князя в Вену.
Произведя конфиденциально по этому предмету самое осторожное расследование как в Киссингене, так и в Берлине и Вене, ныне имею честь доложить Вашему Превосходительству, при каких обстоятельствах и в какое именно время состоялось вступление в брак Его Императорского Высочества.
Выехав из России за границу 12 / 25 сентября, великий князь остановился в Берлине в Отеле «Эспланад» и прожил там вместе с г-жой Вульферт до 24 сентября / 7 октября, когда прибыл в Киссинген, где г-жа Вульферт лечилась в санатории д[окто]ра Аполанта.
В последних числах октября, по окончании курса лечения г[оспо]жи Вульферт, великий князь решил свой отъезд из Киссингена в Канн. 27 октября н[ового] ст[иля] великий князь по телеграфу из Киссингена запросил отель «Эспланад» в Берлине, нельзя ли будет приобрести для него на 29-е октября спальные места от Франкфурта-на-Майне до Парижа. На утвердительный ответ отеля великий князь 28 октября просил по телеграфу записать ему на 29-е октября 4 спальных места и 4 места 1-го класса до Парижа. На другой день 29 октября Его Императорское Высочество по телеграфу известил отель «Эспланад», что места ему не нужны.
Н.С. Брасова – морганатическая супруга великого князя Михаила Александровича
Видимо, вдруг изменив свое решение, великий князь 29 октября объявил своим спутникам, что выезжает с г-жою Вульферт в этот день в автомобиле через Швейцарию и Италию в Канн, а дети, сопровождающие их лица и прислуга поедут по железной дороге через Париж в Канн.
В тот же день, 29 октября, великий князь с г-жою Вульферт выехали из Киссингена, направившись для всех там оставшихся через Швейцарию в Канн.
На самом же деле великий князь и госпожа Вульферт доехали в автомобиле только до города Вюрцбурга, где они сели в поезд, следовавший через Мюнхен и Зальцбург в Вену, куда Его Императорское Высочество прибыл утром 30 октября и остановился в отеле «Тегетгоф» (Tegethof). В тот же день в 4 часа пополудни великий князь и г-жа Вульферт проехали в сербскую церковь Св. Саввы (Weitgasse, 3), где и совершился обряд бракосочетания.
Запись произведена была при этом следующая: Михаил Александрович, русский великий князь, род. 22 ноября 1878 года в С.-Петербурге, и дворянка Наталия Брасова, род. 7 июня 1880 года в Pezovo, близь Москвы.
31 октября Его Императорское Высочество с г[оспо]жою Вульферт выехали из Вены через Мюнхен, где провели сутки, в Канн, куда прибыли утром 3 ноября.
Автомобиль и его шофер были доставлены в Канн по железной дороге из города Вюрцбурга.
Для всех окружающих великого князя и г[оспо]жу Вульферт лиц поездка их в Вену осталась совершенно неизвестной. По приезде в Канн Его Императорское Высочество заявил, что закончил путешествие по железной дороге вследствие усталости г[оспо]жи Вульферт.
Из доложенных данных можно прежде всего заключить, что совершение брака решилось по каким-то неизвестным причинам, как будто бы неожиданно, ибо 28 октября Его Императорское Высочество, телеграфируя в Берлин для заказа на 29-е число спальных мест от Франкфурта до Парижа, видимо, совершенно не имел в виду быть 30 октября в Вене.
Выезд в Вену неожиданно решился лишь на другой день, 29 октября, и уже 30-го, в день приезда в Вену, совершается и самый обряд венчания.
Вместе с тем само собой объясняется, каким образом охрана, установленная при великом князе, могла не узнать о поездке Его Императорского Высочества в Вену, а следовательно, и о состоявшемся там бракосочетании.
Во время предшествующих пребываний великого князя Михаила Александровича за границей агенты заграничной агентуры во время поездок Его Императорского Высочества на автомобиле повсюду сопровождали великого князя на особом моторе. В нынешний же выезд великого князя за границу командированный для ведения охраны старший агент Бинт получил в Берлине от генерал-майора Герасимова распоряжение при поездках великого князя на автомобиле не сопровождать Его Императорское Высочество на моторе, а только следовать в поезде за лицами свиты и багажом.
Не сопровождая великого князя в его поездке на автомобиле, охрана ничего узнать не могла, ибо направление и цель поездки остались законспирированными от самых близких лиц.
Прошу Ваше Превосходительство принять уверение в глубоком моем уважении и искренней преданности. А. Красильников»[92].
Один из главных действующих лиц этого «проваленного дела» охранкой, жандармский генерал А.В. Герасимов, позднее в своих воспоминаниях так описал эту детективную историю:
«…На меня же выпал выбор барона Фредерикса, когда великий князь Михаил Александрович вновь решил привести в исполнение свои старые планы о женитьбе. Я был вызван к барону Фредериксу, который заявил мне:
– Государь император решил возложить на вас весьма секретное и доверительное поручение. Его брат, великий князь Михаил Александрович, несмотря на прямое запрещение жениться, решил, по-видимому, привести этот план в исполнение. Теперь он уезжает за границу, куда вслед за ним едет и госпожа Вульферт. Вы должны также поехать вслед за ними и сделать все, что вы находите нужным, для того чтобы помешать этому браку.
Должен признаться, что это предложение далеко не обрадовало. Я указал, что мое положение будет чрезвычайно трудным, ибо я не представляю себе, какими средствами могу я воздействовать на великого князя, убедить которого оказался бессильным сам Государь император.
По-видимому, это было не совсем ясно и для барона Фредерикса, который, вполне признавая трудность и щекотливость возлагаемого на меня поручения, подчеркивал главным образом тот факт, что Государь император доверяет моей тактичности и ловкости. Конкретно барон Фредерикс указал, что в случае, если великий князь будет венчаться в церкви, я имею право подойти к нему, от имени Государя объявить его арестованным и потребовать немедленного выезда в Россию.
Тщетно я указывал, что великий князь, не послушавшийся Государя лично, конечно, не обратит внимания и на мои слова. Тщетно я просил передать это дело кому-нибудь другому, барон Фредерикс категорически заявил, что я не имею права отказываться от поручения, данного мне Государем императором. Пришлось подчиниться.
В министерстве иностранных дел мне был выдан особый открытый лист, подписанный и товарищем министра Нератовым, в котором стояло, что министерство иностранных дел просит все подведомственные ему учреждения и лица оказывать мне полное содействие в выполнении возложенного на меня Государем весьма важного секретного поручения. С этим заданием тем же поездом, что и великий князь, я выехал в Париж.
В Париже в мое распоряжение поступило 4 или 5 филеров нашего парижского отделения во главе со старым испытанным работником последнего, г. Бинт. Я дал им соответствующие инструкции. За великим князем удалось установить точное наблюдение – не то консьержка, не то кто другой из служащих их дома давали сведения о внутренней жизни. При всех поездках и выходах великого князя сопровождали агенты. Особенно обязаны они были следить за посещением великим князем церквей. Если бы в церковь отправились одновременно и великий князь и госпожа Вульферт, агенты должны были немедленно сообщать об этом мне, и я должен был мчаться, для того чтобы выполнить Высочайшую волю относительно ареста великого князя. Так прошло несколько недель. Затем пришло сведение, что великий князь собирается на днях выехать на автомобиле в Ниццу, где в русской церкви он и должен повенчаться. Сопровождать его тоже на автомобиле через всю Францию было, конечно, невозможно. Поэтому я, оставив филерам инструкции, сам решил выехать в Ниццу, чтобы там выяснить возможности воспрепятствовать браку. В Ницце я получил телеграмму, что великий князь действительно выехал на автомобиле, но не в Ниццу, а в совсем другом направлении. Мне оставалось только ждать. Еще через несколько дней я получил телеграмму, что великий князь был в Вене и там вместе с госпожой Вульферт посетил сербскую церковь. А недели через полторы они приехали в Ниццу уже в качестве официальных мужа и жены и принимали поздравления от своих близких и знакомых. После этого я написал в Петербург дворцовому коменданту Дедюлину обо всем, что случилось, и прибавил, что, по моему мнению, мое дальнейшее пребывание за границей бесполезно. Дедюлин ответил, что Государь уже получил письмо от Михаила о состоявшемся браке и что я действительно могу считать свою миссию оконченной, только должен постараться получить в Вене официальную копию брачного свидетельства. Я поехал в Вену, посетил сербскую церковку, нашел ее священника.
“Это вы обвенчали великого князя?” – спросил я. Сербский священник, старичок, бедный и запуганный, – весь дрожал, почти плакал. Он уверял, что только позднее узнал о том, кого он обвенчал, и все просил меня не погубить его. Я успокоил его, заявив, что ни желания, ни возможности губить его я не имею, и только просил его дать мне официальную копию брачного акта. Свадьба была очень скромная, свидетелями были старик церковный служка и его жена. За выданную мне официальную копию я заплатил не то 500, не то 600 крон и ушел, провожаемый и священником и служкой, рассыпавшимися во всевозможных благодарностях. В Петербурге я представил официальный доклад о своей миссии. Она не принадлежала к числу моих удачных предприятий, но мне кажется, что она и не могла быть успешной»[93].
Скрепя сердце Михаил Александрович, наконец, решился и написал своей матери вдовствующей императрице Марии Федоровне «покаянное» письмо, в котором он извещал о своей женитьбе:
«31 октября 1912 г. Hotel du Parc. Cannes.
Моя дорогая Мама,
Если б ты знала только, как мне тяжело и больно огорчить тебя, а я знаю, что мое письмо принесет тебе большое горе, и заранее прошу тебя выслушать и простить меня.
Я так хочу, чтобы ты поверила моим словам, что мне более чем тяжело огорчать тебя, дорогая Мама, но я обязан сказать тебе, что 16 / 29 октября, то есть две недели тому назад, я женился на Наталии Сергеевне Брасовой.
Все последнее время я страшно мучился, что я не мог в силу обстоятельств говорить с тобой о том, что составляло все эти годы главный смысл моей жизни, но ты сама, по-видимому, этого никогда не хотела.
Вот уже пять лет, как я познакомился с Наталией С[ергеевной], и люблю и уважаю ее с каждым годом все больше, но нравственное состояние было у меня всегда очень тяжелое, и последний год в Петербурге в особенности привел меня к сознанию, что только женитьба поможет мне выйти из этого тяжелого и ложного положения. Но не желая тебя огорчать, я, может быть, никогда бы на это не решился, если бы не болезнь маленького Алексея и мысль, что наследником меня могли бы разлучить с Наталией С[ергеевной], чего теперь уже быть не может.
Повторяю опять, что меня больше всего мучает мысль, что я тебя и Ники так ужасно огорчу, но продолжать такую жизнь, как до сих пор, для меня было слишком невыносимо. Итак, умоляю тебя, моя дорогая Мама, прости и пойми меня, как мать, которую я горячо люблю всем моим сердцем. Твой Миша»[94].
Михаил Александрович осознавал, что это известие будет страшным ударом для его матери. Ему было известно, что при аналогичной ситуации, когда великий князь Михаил Михайлович самовольно за границей заключил морганатический брак, то у его матери великой княгини Ольги Федоровны (1839–1891) случился сердечный приступ, и она скончалась от горя. Михаил Александрович пытался через свою старшую сестру как-то заранее подготовить мать к неприятному известию. В дневнике Ксении Александровны от 4 ноября 1912 г. имеется запись об этих событиях:
«…Час от часу не легче. Сегодня пришло письмо от Миши, с извещением о его женитьбе, 2 недели тому назад! Мама это окончательно убило – большего огорчения он не мог ей сделать. Ужас как ее жалко и больно за нее! Ужасно мучительный день. Утром еще до кофе она была так в духе и радовалась быть тут. Потом она пошла гулять, солнце показалось – и я вернулась к себе в комнату, где нашла телеграмму от М[иши]. В ней он пишет, что сегодня должно получиться его письмо (очень неприятное) и чтобы я приготовила Мама. Но я не успела даже сообразить что-либо, как письмо уже было получено. Мама позвала меня к себе, вернувшись из сада, и принялась его читать, но бросила его мне, говоря, – читай, я не могу, что-то тяжелое случилось, и я должна была его ей прочесть! Она дрожала и плакала и была в полном отчаянии! Он пишет, что давно думал жениться, что ему было слишком тяжело продолжать такую жизнь, что он ее так любит и уважает ее, что болезнь маленького Алексея ускорило это намерение! – Он боялся, что, сделавшись наследником, их разлучат!! Мне его только жалко – он ее любит, всецело в ее руках и, конечно, счастья она ему не способна дать. Жизнь свою он окончательно исковеркал – бедный Мишкин»[95].
Михаил Александрович в своем следующем письме от 1 / 14 ноября 1912 г. пытался объяснить императору Николаю II свой поступок:
«1 ноября 1912 г. Hotel du Pare Cannes.
Дорогой Ники,
Я знаю, что мое письмо принесет тебе большое горе, и я прошу тебя заранее, выслушай и пойми меня, как твоего брата. Мне тем более тяжело огорчить тебя теперь, когда ты и без того так озабочен болезнью Алексея, но именно это последнее обстоятельство и мысль, что меня могут разлучить с Наталией Сергеевной Брасовой, заставили меня обвенчаться с ней.
Прошло уже пять лет, что я ее люблю, и теперь уже не могут сказать, что с моей стороны это было простое увлечение. Наоборот, с каждым годом я привязываюсь к ней все сильнее, и мысль, что я могу лишиться ее и нашего ребенка, мне слишком невыносима.
Первое время я не думал о возможности брака с нею, но эти пять лет, и в особенности последний год в Петербурге, изменили мои намерения. Ты знаешь, что, несмотря даже на тяжелую двухлетнюю жизнь врозь (когда я был в Орле), у нас всегда была семья, я всегда смотрел на Наталию С[ергеевну] как на свою жену и всегда уважал ее, поэтому мне были страшно тяжелы те унижения и оскорбления, которые неизбежно при ее положении приходилось ей переносить в Петербурге.
Я тебе даю мое слово, что я не действовал ни под чьим давлением. Наталия С[ергеевна] никогда со мной об этом не говорила и этого не требовала, я сам пришел к сознанию, что иначе жить нечестно, надо выйти из этого ложного положения. Не скрою от тебя, что командовать кавалергардами мне было очень трудно и тяжело. Я чувствовал все время, что по своим привычкам, вкусам и стремлениям я совершенно не подхожу к ним, не говоря о том, что я не привык к городской жизни без воздуха и движения, благодаря чему я всю зиму хворал. Если б ты пошел навстречу некоторым моим желаниям, то ты во многом облегчил бы мне мое тяжелое положение. Я так просил мне не давать полка в С[анкт]-П[етер]б[урге], зная заранее, что во время пребывания там Мама моя личная жизнь уже не может существовать. Все это, взятое вместе, заставило меня решиться на этот шаг и обвенчаться с Наталией Сергеевной.
Наше венчание состоялось в Сербской церкви Св. Саввы в Вене 16 / 29 октября. Я знаю, что меня ждет наказание за мой поступок, и заранее готов перенести его, только одно прошу тебя: прости меня как Государь, перед которым я нарушил формальный закон, и пойми меня, как брат, которого я горячо люблю всем своим сердцем. Твой Миша.
P.S. Я одновременно написал письмо Мама»[96].
Как видим из содержания писем, перевод в Петербург, где великий князь получил Кавалергардский полк, означал для него непреодолимое противодействие отношениям с Н.С. Брасовой со стороны матери. Главное же заключалось в его опасении того, что болезнь цесаревича Алексея Николаевича заставит царя для обеспечения престолонаследия усилить натиск на брата относительно его «незаконной связи».
Намек Михаила Александровича в письме на болезнь цесаревича и возможный трагический исход весьма задел отцовские чувства императора Николая II.
Следует пояснить, что осенью 1912 г. тяжело заболел цесаревич Алексей Николаевич. Случилось так, что во время пребывания царской семьи в Спале (место охоты в польском имении), подвижный и шаловливый Алексей неудачно прыгнул с берега в лодку и ударился об уключину весла. В результате ушиба возникла гематома – внутреннее кровоизлияние, наступил приступ гемофилии, самый тяжелый за его короткую жизнь, принесший ему невыносимые физические страдания. Цесаревич в это время попросил:
«Когда я умру, поставьте мне в парке маленький памятник»[97].
Положение было серьезное, и о состоянии здоровья цесаревича сообщалось в специальных бюллетенях в периодической печати. Ни один из врачей, в том числе и вызванных из Петербурга, не мог облегчить страдания 8-летнего ребенка. Одиннадцать суток императрица Александра Федоровна почти беспрерывно находилась у кровати любимого и единственного сына. В критический момент 10 октября 1912 г., когда уже ждали кончины наследника престола и его даже причастили и соборовали, из села Покровского (из Сибири) пришла телеграмма, в которой Г.Е. Распутин (1869–1916) писал, что цесаревич будет жить и чтобы «доктора его не мучили». И действительно, с этого момента состояние цесаревича Алексея стало заметно улучшаться, и он быстро пошел на поправку.
Через две недели после получения письма Государем Николаем II о самовольном морганатическом браке младшего брата, великому князю Михаилу Александровичу было предложено совершить развод и вернуться в Россию без семьи под угрозой различных наказаний вплоть до лишения титула.
Тем временем царская семья возвращалась из охотничьего имения в Польше домой в Царское Село вместе с больным цесаревичем Алексеем. Император Николай II записал в дневнике: «7 ноября. Среда. – Царское Село. На пути сюда получил от Миши письмо из Канн, в кот[ором] он сообщает, что он женился на особе, с кот[орой] жил пять лет. Повенчался в Вене в сербской церкви. – Единственный брат и тот нарушил данное слово!!! Началась старая жизнь. … После обеда писал Мама в Данию»[98].
Сохранилось и письмо императора, направленное 7 ноября 1912 г. из Царского Села вдовствующей императрице Марии Федоровне в Данию:
«Моя милая, дорогая Мама,
Благодарю тебя от всего сердца за твои добрые слова. Я тоже собирался написать тебе по поводу нового горя, случившегося в нашей семье, и вот ты уже узнала об этой отвратительной новости.
Посылаю тебе его письмо, которое я получил в поезде по пути сюда. Прочти его, и ты увидишь, может ли он после всего им написанного оставаться на службе и командовать твоими кавалергардами?
Да, милая Мама, и я с тобой скажу: да простит ему Господь!
К несчастью, между мною и им сейчас все кончено, потому что он нарушил свое слово. Сколько раз он сам мне говорил, не я его просил, а он сам давал слово, что на ней не женится. Я ему безгранично верил! Что меня особенно возмущает – это его ссылка на болезнь бедного Алексея, которая его заставила поторопиться с этим безрассудным шагом! Ему дела нет ни до твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала, кот[орый] это событие произведет в России.
И в такое время, когда все говорят о войне, за несколько месяцев до юбилея дома Романовых!!! Стыдно становится и тяжело.
У меня тоже была первая мысль скрыть это известие, но, прочтя его письмо два-три раза, я понял, что теперь ему нельзя приехать в Россию.
Рано или поздно все узнают здесь и будут удивлены, почему с ним ничего не сделали, тогда как с другими было поступлено очень строго?
Около двух месяцев тому назад Фредерикс узнал от Врангеля, что Миша потребовал из своей конторы большую сумму денег и даже будто он купил имение во Франции. Теперь все понятно.
Словами не могу выразить тебе, дорогая Мама, всего, что я чувствую по отношению к твоим страданиям. Да подкрепит тебя Господь Милосердный! Какое счастье, что милая Ксения как раз с тобою, чтобы вместе делить терзание души.
Аликс и я тебя нежно обнимаем. Алексей очень целует тебя и благодарит. Слава Богу, он бодр и весел. Христос с тобою.
Всем сердцем горячо тебя любящий твой старый Ники»[99].
Великий князь Николай Михайлович (1859–1919), как водилось, успевал быть в курсе всего происходившего, делиться мнениями и давать советы. Он направил 16 ноября 1912 г. письмо Государю весьма любопытное по содержанию:
«Много я передумал о том положении, которое создается от брака Миши. Если он подписал или подпишет акт отречения, то это весьма чревато последствиями и вовсе не желательными. Ведь Кирилл, как женатый на двоюродной сестре, тоже уже потерял свои права на престол и в качестве heriticr presomptif явится Борис (великий князь Борис Владимирович. – В.Х.). Если это будет так, то я прямо-таки считаю положение в династическом смысле угнетающим.
Осмеливаюсь выразить такое суждение: Тебе, как Государю и главе семейства, вверены судьба наших семейных законов, которые Ты можешь изменять в любое время. Но я иду еще дальше. Во всякое время, одинаково, Ты имеешь право изменить также закон о престолонаследии… Так, например, если Ты пожелал бы передать право наследства в род Твоей старшей сестры Ксении, то никто и даже юристы с их министром юстиции не могли бы Тебе представить какие-либо доводы против такого изменения закона о престолонаследии. Если я позволяю себе говорить и излагать на бумаге такого рода соображения, то единственно потому, что возможное отречение от Престола Миши, я считаю просто опасным в государственном отношении.
Весь Твой Николай М[ихайлович]»[100].
Вскоре тайну дома Романовых скрывать стало невозможно. Великая княгиня Ксения Александровна в отчаянии записала в дневнике:
«26 ноября. Понедельник. – Копенгаген. /…/ К чаю [пришли] все двоюродные братья и сестры /…/. В вечерн[их] местных газетах печаталось о женитьбе Миши и отречении! Так обидно. – Valdemar предупредил об этом Мама. Когда мы прослезились, появилось как нарочно все семейство»[101].
В начале декабря все продолжались «семейные дебаты» о дальнейшей участи Михаила Александровича. Вдовствующая императрица Мария Федоровна просила своего старшего сына дать Михаилу 11-месячный отпуск и не торопиться с решением. Однако Николай II оказался в сложном положении. Он не мог дать поблажки брату, который нарушил закон о престолонаследии, а через короткое время должны быть отмечены ряд памятных дат в жизни Российской империи, в т. ч. 300-летие дома Романовых.
Семейный скандал дома Романовых получил широкую огласку. Дошло до того, что английский кузен Джорджи (будущий король Георг V) прислал послание Николаю II от 16 декабря 1912 г. со своими соболезнованиями:
«Дражайший Ники.
Не нахожу слов, чтобы высказать, как я сочувствую тебе и дорогой Алики в вашей тревоге из-за болезни дорогого мальчика. Полагаю, что теперь ему гораздо лучше, и он больше не страдает от болей. Не собираетесь ли вы послать его на зиму на юг? Я также сочувствую тебе по поводу дорогого Миши. Я его так люблю, что просто в отчаянии, что он выкинул такую глупость, и представляю себе, до чего это тебя расстроило. Сколько огорчений и тревог в этом мире.
Всегда очень преданный тебе, дражайший Ники, кузен и старый друг Джорджи.
Привет от Мэй и детей»[102].
По иронии судьбы английскому королю Георгу V (1865–1936) придется пережить увлечение сына Эдуарда (1894–1972) замужней американкой Уоллис Симпсон. Принц хотя и взошел на престол в 1936 г. под именем короля Эдуарда VIII, но вскоре «выкинул такую глупость» и оставил корону ради дважды разведенной любимой женщины брату Георгу VI. Однако вернемся к великому князю Михаилу Александровичу.
Вскоре гнев Его Величества вылился не только в запрещении «своевольному брату» въезда в Россию. Последовал целый ряд репрессивных мер. Царь подписал Указ Правительствующему Сенату, в котором повелевалось:
«Находя ныне соответственным учредить над личностью, имуществом и делами Великого Князя Михаила Александровича опеку, МЫ признали за благо взять на СЕБЯ главное руководство означенного опекою, а непосредственное заведование всеми принадлежащими Великому Князю Михаилу Александровичу движимыми и недвижимыми имуществами, а также капиталами возложить на Главное Управление Уделов.
Правительствующий Сенат к исполнению сего не оставит сделать надлежащее распоряжение.
На подлинном Собственною
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА
рукою начертано: “НИКОЛАЙ”.
Царское Село 15 декабря 1912 г.»[103].
Через две недели, 30 декабря 1912 г., с Михаила Романова были сняты обязанности «правителя государства»[104], которые ранее возлагались на великого князя до совершеннолетия цесаревича Алексея Николаевича в случае кончины императора Николая II. Великий князь Михаил Александрович был вынужден жить со своей семьей за границей как частное лицо.
Начало Великой войны и возвращение в Россию
звезды «Русского балета» стремительно покоряли Европу. «Русские сезоны» были популярны в то время в Париже, Берлине, Риме, Вене, Будапеште и Лондоне. Парижская опера представила «Шехерезаду» Н.А. Римского-Корсакова в потрясающей постановке великого хореографа Михаила Фокина. Париж никогда не видел ничего подобного.
Летом 1914 г. российская балетная труппа С.П. Дягилева (1872–1929) снова была в Лондоне, и Н.С. Брасова пригласила всех артистов в свой замок Небворт. Приглашены были также звезды русской оперы, участвовавшие в проекте «Русские сезоны» сэра Джозефа Бичема в Друри-Лейн. Знаменитый певец Ф.И. Шаляпин (1873–1938), бывший частым гостем в Каннах, был также среди них. Еще одним гостем был известный русский скульптор и сценограф Судейкин, который изваял бюсты Михаила Александровича, маленького Георгия и Таты. Вспоминали, что, позируя Судейкину, Тата не могла усидеть на месте. Но, по ее словам, «он был очень мил и совсем не сердился». Самое большое впечатление произвела на нее балерина Тамара Карсавина: «Я нашла ее изумительно красивой».
В 1914 г. в Лондон прибыла погостить у родной сестры королевы Александры (1844–1925) в Мальборо-Хаус вдовствующая императрица Мария Федоровна. Через некоторое время великокняжеская чета Ксения Александровна и Александр Михайлович, приехав из Парижа, остановились в отеле «Пикадилли». За ними последовала их дочь Ирина Александровна со своим мужем, князем Феликсом Юсуповым (младшим), владевшим шикарными апартаментами по улице Парксайд, 15, в Белгравии. Помимо великих князей Михаила Александровича и Михаила Михайловича, которые надолго поселились в Англии, число представителей российской Императорской фамилии выросло до 9, когда в Лондон прибыла супруга великого князя Георгия Михайловича (брата Александра Михайловича), великая княгиня Мария Георгиевна в сопровождении двух малолетних дочерей Нины и Ксении.
Ничто не предвещало беды, когда 29 июня 1914 г. газеты сообщили об убийстве в Сараево австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда (1863–1914). Это стало сенсацией, ибо Балканы всегда были взрывоопасным регионом. Основную массу аристократического общества политика трогала мало: им было и без того о чем подумать. Мысли занимал Уимблдон и назначенный на 16 июля королевский бал, где должны были присутствовать представители самых знатных семейств Европы.
За этим следовали конные бега в Гудвуде и парусные состязания в Коус, где собирался участвовать брат кайзера и зять английской королевы Александры, прусский принц Генри со своей яхтой «Кармен».
