Перспективы России. Экономический и политический взгляд

Г. А. Явлинский

Перспективы России. Экономический и политический взгляд

1. О современной экономике России

В этой книге мы попытаемся взглянуть на то, что произошло и происходит с российской экономикой, да и с Россией в целом, в широком контексте, а именно: с учетом того, какое место занимает сегодня страна в многообразном и противоречивом мире, в глобальной экономике. Мы хотим определить, какое место может занять Россия в долгосрочной перспективе, через несколько ближайших десятилетий. Посмотрим на тенденции мирового хозяйства, которые уже выявились или только намечаются сейчас, в начале двадцать первого столетия, и попытаемся ответить на вопрос, что ожидает российскую экономику. Однако начать нам следует с описания исходных позиций — того состояния и положения, в котором находится сегодня экономика России.

1.1. Россия в категориях богатства и бедности

Говоря о современной российской экономике, прежде всего, необходимо определить ее нынешнее место в своего рода мировой «табели о рангах». К сожалению, среди многих мифов, овладевших общественным сознанием в России на бытовом, а отчасти даже и на экспертном уровне, есть представление о России как о богатой стране. Согласно этому мифу страна, правда, сегодня переживает некоторые трудности, страдает от козней внешних и внутренних врагов и потому не особенно процветает, но, тем не менее, достаточно богата, чтобы через очень непродолжительное время — скажем, одно десятилетие — претендовать на роль одного из экономических лидеров современного мира. Несмотря на то, что затянувшийся «переходный период» несколько поколебал этот миф, его позиции, в том числе и среди интеллигенции, все еще достаточно прочны и периодически становятся почвой для всякого рода экзотических рецептов достижения всеобщего процветания путем перераспределения неких финансовых потоков, перекрытия оттока капитала за рубеж, изъятия ренты, национализации нефтедобычи, использования золотовалютных резервов для инвестиций или потребления и т.п. Так вот, для того чтобы обзавестись иммунитетом против такого рода чудодейственных рецептов и поиска некоего скрытого (или украденного у народа) богатства, необходимо знать, что между Россией и странами, которые принято называть богатыми, лежит если и не пропасть, то очень большая дистанция.

Сравнивая уровень доходов населения и государства, мы должны констатировать, что российский ВВП на душу населения соответствует уровню развивающихся стран и в несколько раз ниже среднего уровня развитых стран. Это — не количественный, это — качественный разрыв, который при нормальных условиях и нормальном течении экономической жизни невозможно преодолеть ни за десять, ни за двадцать, ни за тридцать лет (какие бы амбициозные задачи вроде удвоения ВВП за десять лет мы ни ставили). Для того чтобы за считанные десятилетия преодолеть такой отрыв, необходимо экономическое чудо, которое, в отличие от остальных чудес, никогда не случается само по себе, а только в результате длительных, настойчивых и компетентных усилий. Пока же (если иметь в виду последние пятнадцать лет) экономическое отставание России по среднему уровню дохода на душу населения не сократилось ни на йоту.

При этом доходы, как это и естественно для стран с относительно низким абсолютным уровнем доходов, распределяются крайне неравномерно. Разрыв между верхней и нижней децилями населения по уровню дохода является четырнадцатикратным и последние десять лет практически не уменьшается. Доля населения, которое живет в условиях абсолютной бедности, то есть испытывает затруднения с удовлетворением базовых жизненных потребностей, составляет не менее 35 %. Наличие довольно значительного слоя богатых и очень богатых людей ничего не меняет — такая картина является типичной именно для относительно бедных стран, где как раз и наблюдается соседство огромных ареалов застойной бедности и нищеты, с одной стороны, и преуспевающей даже по меркам западных стран верхней прослойки — с другой. Несмотря на идущие уже более десяти лет разговоры о формировании в России мощного нового среднего класса, никаких подтверждений этого процесса не наблюдается. Небольшой по размерам средний класс, состоящий из работников сферы обслуживания, развлекательных услуг, чиновников и разного рода рантье, — это признак бедной страны и бедного общества. Признак богатой страны — это не наличие среднего класса как такового (не будем забывать, что, например, индийский средний класс превосходит российский и по численности, и по уровню доходов), а его относительный размер и состав. В развитом обществе он состоит из квалифицированных специалистов высшей и средних категорий (менеджеров, инженеров, офицеров, врачей и учителей, научных работников, высококвалифицированных рабочих и фермеров), а также организованных законопослушных предпринимателей, и составляет не 20-25, а 75-80 % всего населения.

И проблема здесь не исчерпывается уровнем номинальных текущих доходов населения. Огромен также разрыв, отделяющий Россию от развитых стран в области социальной инфраструктуры. Количество и качество жилья и коммунальных услуг, уровень обеспеченности медицинскими услугами и учреждениями, уровень социального и пенсионного обеспечения, охраны детства (вспомним хотя бы о социальном сиротстве, более известном у нас под названием «детская беспризорность»), пенитенциарной системы — все это в лучшем случае соответствует стандартам не самой худшей части развивающегося мира, но не выдерживает сопоставления с уровнем государств, занимающих нижние места в списках развитых стран.

Производственная и транспортная инфраструктуры также находятся на низком техническом уровне и сильно изношены физически; условием их обновления и модернизации являются крупные единовременные вложения, несопоставимые с размерами бюджета государства. В стране по сей день практически нет современных автодорог, а пропускная способность железных дорог низка и в последнее время практически не растет. В немалом количестве населенных пунктов редкостью остается обыкновенный телефон (по данным опросов, домашнего телефона не имеет больше половины домохозяйств), а по количеству компьютеров на душу населения страна находится в мировом рейтинге где-то в восьмой десятке, отставая по этому показателю от США и Западной Европы на порядок.

Россия существенно отстает от группы развитых стран и даже от наиболее «продвинутых» среднеразвитых экономик и с точки зрения основных характеристик производства и инвестиций — производимой продукции в расчете на душу населения, применяемых в производстве технологий и общей его эффективности, абсолютных показателей производительности труда и капитала. Вопреки искусственно поддерживаемым мифам обрабатывающий сектор российской промышленности при нынешнем уровне его технической оснащенности и логистической поддержки на 70-80 % неэффективен по мировым стандартам и не способен выжить в условиях полностью открытой экономики и мировых цен на сырье и энергию. Более того, чем более сложным в техническом и организационном отношении является основное производство, чем больше оно опирается на общеэкономическую инфраструктуру и, соответственно, от нее зависит, тем больших затрат потребовало бы выведение такого производства на уровень эффективности, обеспечивающий для него международную конкурентоспособность без существующих подпорок в виде административной защиты и низких цен на сырье, энергию и рабочую силу.

Правда, остается тезис о природных богатствах, которые якобы настолько велики и неисчислимы, что могут, чуть ли не сами по себе, без долгих, рассчитанных на десятилетия упорных и удачных усилий по организации современных производств, принести стране и ее населению процветание и достаток. Но на этот тезис можно привести как минимум четыре серьезных возражения.

Во-первых, они не так уж «неисчислимы». Разведанных запасов нефти при нынешних темпах ее добычи хватит лет на двадцать пять, да и по другим основным ресурсам ситуация в принципе похожая. Даже с учетом постоянного прироста запасов о какихто неисчерпаемых ресурсах не может быть и речи.

Во-вторых, «богатства» — понятие относительное. То, что сто лет назад могло быть основой благополучия целых государств (например, запасы железной руды и угля в Германии), сегодня едва способно прокормить несколько тысяч занятых в соответствующих отраслях. Потребности в нефти и ее производных, возможно, тоже уже через несколько десятилетий начнут снижаться в связи с началом широкомасштабного использования альтернатив мазуту и бензину для производства электроэнергии и в двигателях внутреннего сгорания.

В-третьих (и это главное): то, что скрыто в недрах или водах, — это еще не богатство. Богатство — это то, что можно из этого природного состояния извлечь, доставить, обработать и продать так, чтобы покрыть издержки и получить прибыль, а это совсем не одно и то же. Теоретически подо льдами Антарктиды тоже могут быть скрыты огромные запасы минеральных ресурсов, но ведь только безумец заплатит хотя бы рубль за право вести там, допустим, разведку и добычу нефти и газа. В свое время мы гордились, что можем чуть ли не за полярным кругом добывать уголь, а теперь вынуждены тратить огромные деньги, чтобы только вывезти оттуда людей. По расчетам экспертной группы специалистов РАН, уже сейчас только нефть и газ способны давать существенный добавочный доход, превышающий среднюю норму прибыли, да и то при нынешних высоких мировых ценах на них. Остальные же «колоссальные природные богатства» способны в лучшем случае поддерживать занятых в добывающих их отраслях и платить достаточно скромные налоги, а в худшем — требуют для своего освоения по сути безвозвратного субсидирования.

Наконец, в-четвертых, не надо забывать о масштабах страны. В Саудовской Аравии, где сравнительно небольшое население сосредоточено на узкой полосе территории вдоль побережья, крупнейших в мире запасов нефти достаточно, чтобы за их счет обеспечить высокий уровень жизни, да и то только коренным гражданам, которых менее 20 миллионов. В России, где свыше 140 млн. граждан разбросаны на территории в 17 млн. кв. км, это невозможно в принципе. Доход, который может быть получен здесь от освоения природных ресурсов, надо делить, во-первых, на 140 млн. человек, не считая работающих здесь иностранцев, во-вторых, принимать в расчет российские расстояния и российские дороги, и в-третьих, учитывать российский климат со всеми вытекающими из него экономическими последствиями.

Поэтому столь любимый многими тезис о том, что народ России якобы живет на несметных богатствах, которые у него отняли какие-то злоумышленники, и поэтому он живет так бедно — не соответствует действительности. Вопрос о контроле за природными ресурсами, о монополизме при их эксплуатации, о характере и использовании природной ренты — это вопросы политические, если угодно, социальной справедливости, но не вопросы бедности или процветания страны. Если речь идет о том, что отдельные лица не должны незаконно присваивать себе доход, проистекающий исключительно из права распоряжения национальными природными ресурсами, то это, безусловно, правильная постановка вопроса. Если же говорится о том, что «мы вернем народу его природные ресурсы, и он заживет счастливо и богато», то это — циничный обман или, в лучшем случае, глубокое заблуждение.

1.2. Особая роль «сырьевой экономики»

Пожалуй, наиболее общим местом для любых аналитических статей и материалов о российской экономике является тезис о ее зависимости от добычи и экспорта природного сырья, и в первую очередь природных энергоносителей — нефти и газа. Хотя в отношении конкретных цифр и расчетов, призванных продемонстрировать высокую зависимость российской экономики от сырьедобывающего сектора, существуют значительные расхождения и споры, в той или иной степени эту зависимость признают практически все эксперты. Вместе с тем вопрос о формах и реальной степени этой зависимости не так прост и требует некоторых разъяснений.

Прежде всего, следует оговориться: доля непосредственно сырьевых отраслей в формировании российского ВВП сравнительно невеликa — даже при расширительном толковании на нее приходится 15, максимум — до 20 % производимого валового внутреннего продукта. Вместе с тем по многим другим важнейшим структурным показателям удельный вес сырьевых отраслей гораздо выше. По нашим оценкам, например, на него приходится более половины всех производственных инвестиций и чистой прибыли российских предприятий. Именно на этот сектор приходится основная часть совокупных финансовых ресурсов, которыми располагают российские компании нефинансового сектора, здесь формируется большая часть денежных потоков, поддерживающих экономическую активность в реальном секторе экономики. В российском экспорте доля первичных ресурсов (включая металлы и металлопрокат) превышает 80 %, причем приблизительно 60 % всего объема экспорта приходится на продукцию нефтегазового сектора. Столь же велика зависимость от сырьевого сектора (включая отрасли первичной переработки природного сырья) и налоговых поступлений. В совокупных доходах расширенного правительства доля поступлений от этого сектора превышает три четверти.

Кроме того, и в обрабатывающей промышленности отраслевая структура производства на самом деле представляет собой своего рода пирамиду. Ее основание (и, соответственно, большую часть общей площади) образуют отрасли, тесно связанные с использованием большого количества сырья, составляющего значительную часть совокупной стоимости продукта этих отраслей. И наоборот, отрасли и производства, которые можно условно отнести к сфере высоких технологий, представляют собой вершину условной пирамиды, доля которой в общем объеме производства крайне мала. Таким образом, значимость сырьевого сектора в совокупной экономической активности гораздо выше сравнительно скромных показателей удельного веса этого сектора в российском ВВП.

Строго говоря, в этом вопросе вообще нельзя полагаться только на количественные подсчеты — не менее важен, хотя и трудноопределим, качественный аспект, включающий в себя оценку косвенного, в том числе и психологического влияния состояния сырьевого сектора на экономику в целом. На сырьевой сектор опираются, и им в очень существенной степени определяются доходы, инвестиции и спрос в секторах, формально никак не связанных с добычей и первичной переработкой сырья. Если в виде условного «несырьевого сектора» представить себе ту часть экономики, которую составляют успешно работающие предприятия в альтернативных «сырьевой экономике» отраслях (главным образом — это так называемая «новая экономика» России), то мы увидим, что отношения между этими двумя секторами не симметричны. Если «экономика сырья» держится в преобладающей степени на удовлетворении внешнего спроса и в принципе может обойтись без поддержки со стороны отечественного несырьевого сектора, то для последнего «сырьевые» деньги — это, как правило, необходимый элемент для выживания, не говоря уже о развитии. Без сравнительно дешевых сырья и энергии, а главное — без спроса на конечную продукцию, обеспечиваемого доходами предприятий и государства от продажи сырья и продуктов его первичной переработки, большинство предприятий несырьевого сектора неизбежно теряет историческую перспективу. Учитывая, что последние, как правило, ориентированы главным образом на внутренний рынок и к тому же не отличаются заметной конкурентоспособностью по сравнению с импортными аналогами, потеря сегмента рынка, связанного с «сырьевыми» деньгами, в большинстве случаев приведет их к неизбежному банкротству.

Другими словами, зависимость условного «несырьевого» сектора нашей экономики от сырьевого на порядок выше, чем обратная зависимость второго от первого.

В результате таких несимметричных отношений колебания конъюнктуры на сырьевых рынках оказываются чуть ли не главным фактором, влияющим на общее самочувствие экономики в целом, равно как и на состояние государственных финансов.

Помимо непосредственного воздействия через цепочку доходы — спрос — доходы, такое влияние оказывается и через доступность внешнего финансирования для предприятий несырьевых отраслей. Финансовое положение крупнейших российских компаний, благосостояние которых за единичными исключениями опирается на сырье и энергоносители, де-факто является сегодня главным фактором стоимости кредита для всех остальных предприятий, поскольку оно, с одной стороны, в значительной степени определяет состояние ликвидности российской банковской системы, а с другой — состояние государственных финансов, которое, в свою очередь, через суверенный рейтинг России влияет на стоимость зарубежных заимствований любых российских предприятий.

Более того, объективно обусловленная односторонняя зависимость всей остальной российской экономики от ее сырьевого сектора неизбежно усиливается сегодня еще и психологическим фактором: в условиях, когда и средства массовой информации, и правительственные чиновники постоянно говорят о ценах на нефть как о главном факторе, определяющем темпы роста экономики в целом, те, кто принимают решения относительно объемов и направления расходования крупных средств (это касается и инвестирования, и долгосрочных потребительских расходов), вольно или невольно ориентируются на состояние и перспективы сырьевого сектора как на фактор, определяющий их собственные долгосрочные решения. А принятые решения, влияющие на движение крупных финансовых потоков, даже если они сделаны под влиянием чисто психологических факторов, автоматически становятся фактом объективной, реальной экономической жизни.

Таким образом, несмотря на ряд оговорок, можно без особых натяжек утверждать: в структурном отношении сырьевой сектор занимает в российской экономике доминирующее, центральное место.

О причинах подобного положения можно говорить много, тем более что они, несомненно, многообразны и сложны. В упрощенном же виде представим их в виде сочетания двух объективных факторов — высокой наделенности России минеральными и иными природными ресурсами, с одной стороны, и постоянным (в историческом плане) относительным отставанием в экономическом развитии от группы своих западноевропейских соседей — с другой. Сегодня, как и сто лет назад, российская экономика сталкивается с ситуацией, когда ресурсная, сырьевая экономика дает гораздо более быструю и масштабную отдачу, является гораздо более эффективным средством обогащения для предпринимательского и связанного с нею чиновничьего класса, нежели рискованные попытки развивать относительно новые и технологически более сложные предприятия в условиях жесткой конкуренции с заведомо более мощными игроками из более развитых стран. Позже мы еще вернемся к этому вопросу, но общий вывод здесь очевиден: в условиях относительно открытой и слаборазвитой экономики наличие природных ресурсов, которые могут быть предметом торговли на мировых рынках, в долгосрочном плане не способствует, а скорее препятствует модернизации рыночной экономики, поскольку отвлекает в сырьевую сферу слишком значительную часть финансовых и предпринимательских ресурсов, давая при этом слишком мало стимулов для ускоренного роста других отраслей и сегментов. После того как попытка преодолеть отставание советскими методами, то есть через сворачивание рынка и хозяйственную изоляцию от более развитых стран, в конечном итоге не удалась, ситуация стихийно вернулась к исходному положению — чересчур высокой по меркам развитого мира доле добычи сырья в общей структуре экономической деятельности и зависимости от нее всей остальной экономики.

Однако для нас здесь все-таки важнее не причины, а экономические и социальные следствия сохранения подобной структуры. Очень большая часть политэкономических характеристик нашей экономической системы, так или иначе, напрямую или косвенно связаны с сырьевым характером российской экономики. Что имеется в виду?

Во-первых, это высокая степень концентрации и монополизма. Сырьевой сектор экономики, будь то добыча нефти или производство алюминия, по своей природе требует огромных масштабов производства и управляющих им компаний и, неизбежно, высокой степени концентрации производства и капитала. Нигде в мире не существует острой конкуренции в соответствующих отраслях в национальных масштабах — она существует (и то не всегда) только в масштабах мирового рынка и мировой экономики. Соответственно, сырьевой перекос является пусть не единственным, и даже не главным, но все же важным фактором, он обусловливает высокую степень монополизма в российском хозяйстве.

Во-вторых, оборотной стороной повышенной роли «сырьевой экономики» является низкая (по меркам развитых стран) производительность в несырьевом секторе. С учетом гораздо более низких базовых издержек (уровень оплаты труда, стоимость сырья и энергии, ценовые характеристики земле- и природопользования) стоимость конечной продукции в обрабатывающих отраслях, особенно в отраслях с высокой долей добавленной стоимости, оказывается достаточно высокой по сравнению с аналогами, производимыми в более развитых странах и регионах. Низкая производительность в альтернативных сырью секторах экономики, безусловно, органически вытекает из «закачки» непропорционально большой части хозяйственных ресурсов в сырьевой сектор, в том числе в связи с его активной экспортной деятельностью.

В-третьих, это слабый спрос на инвестиции и высокий уровень оттока капитала. Действительно, уровень инвестиций в сырьедобычу достаточно жестко детерминирован природными условиями разработки конкретных месторождений, с одной стороны, и мировой конъюнктурой (тенденциями спроса и уровнем цен, а также его динамикой) — с другой. Здесь крайне слабо работает механизм взаимодействия между инвестициями и спросом (инвестиции — модернизация производства — новая продукция — новый спрос — новые инвестиции), работающий в обрабатывающей промышленности в целом и в особенности — в ее высокотехнологичной части. Соответственно, доходы, порождаемые сырьевым производством, лишь в ограниченном размере могут быть обращены на нужды расширенного воспроизводства и, не находя применения в слабо развитом и медленно растущем обрабатывающем секторе внутри страны, с неизбежностью выталкиваются за ее пределы. В этом смысле национальной экономике, в целом ориентированной на добычу и вывоз первичных ресурсов, неизбежно сопутствует активный экспорт капитала, который внутри страны объективно является относительно избыточным. (С этой точки зрения естественно, что, например, капитал арабских нефтедобывающих стран очень активен на зарубежных рынках и в меньшей степени находит сферы применения внутри собственных стран.)

В-четвертых, для сырьевой экономики характерна хроническая утечка из страны трудовых ресурсов, особенно с высоким уровнем образования. Здесь действует по сути тот же механизм, который был описан в предыдущем абзаце, — ограниченная потребность сырьедобывающих отраслей в рабочей силе, особенно квалифицированной, обусловливает отток из страны не только финансовых, но и трудовых ресурсов. И в том, что Россию в течение последних полутора десятилетий покинуло несколько сот тысяч квалифицированных специалистов, повинна не только общая нестабильность и бедность, но и объективная ограниченность потребностей реального сектора российской экономики в квалифицированных технических и управленческих специалистах, связанная, в том числе и с преобладанием в ней производств сырьевой направленности.

1.3. Экономическое наследие советского периода

Из того, что было сказано, казалось бы, логически вытекает вывод о том, что экономика сегодняшней России представляет собой чуть ли не классический пример хозяйства страны, относящейся ко второму-третьему эшелону мировой капиталистической экономики, — страны, находящейся, по большому счету, на периферии мирового хозяйства и выступающей в качестве несамостоятельной его части, поставщика первичных ресурсов и рынка сбыта для продукции более продвинутой части глобального капитализма.

Действительно, мы имеем качественный разрыв в уровне доходов, в технологическом уровне производства и его структурных характеристиках; в уровне эффективности использования исходных экономических ресурсов. Мы имеем экономику, в очень большой степени зависимую от топливносырьевых отраслей, со слабо развитым (по меркам развитых стран) обрабатывающим сектором и еще менее развитым финансовым сектором. Мы не имеем самодостаточности и внутренне встроенных механизмов роста в нашем национальном хозяйстве, существует высокая зависимость экономики и бизнеса в России от экономики развитой части мира — ядра современного капитализма. Наконец, мы имеем соответствующую этому экономическому положению социальнополитическую надстройку, а именно: отсутствие в стране зрелого гражданского общества и присущих ему институтов, то есть развитой правовой системы, независимого судопроизводства, реальной, а не декоративной партийнопарламентской политической системы, подотчетного парламенту и партиям правительства и т.д. Я уже предлагал в качестве общей характеристики современного российского капитализма выражение «периферийный капитализм», которое, на мой взгляд, с одной стороны, отражает неполноценность развития в нашей стране основных рыночно-капиталистических отношений и институтов (то есть, это своего рода недокапитализм, ухудшенный капитализм), а с другой — его зависимое положение в рамках глобального капитализма. Он занимает главным образом традиционные и неперспективные ниши мирового хозяйства, не дающие возможности максимально эффективно использовать имеющиеся в стране материальные и людские ресурсы.

Вместе с тем, если мы сравним Россию с другими странами, имеющими примерно такие же характеристики и занимающими в мировом хозяйстве аналогичное положение, то мы не сможем не заметить ряд отличительных черт, ряд особенностей, во многом связанных с особенностями исторического пути России, потенциально выделяющих ее из ряда «коллег по цеху».

Заключаются эти особенности главным образом в двух вещах:

1) в наличии в структуре ее экономики некоторых секторов, отраслей и производств, не характерных или во всяком случае не типичных для классической «периферийной экономики», и 2) в избыточных для такой модели качественных характеристиках исходных экономических ресурсов, присутствующих в ее хозяйственной системе. Рассмотрим их поподробнее.

Итак, первое, что мы должны отметить, — это своеобразное наследие советской индустриализации и затянувшейся на долгие десятилетия исторической конфронтации тогдашнего Советского Союза, выступившего в роли преемника Российской империи, со всем развитым капиталистическим миром. Наследие это состоит, прежде всего, в том, что в Советском Союзе (и в первую очередь в составлявшей его основу Российской Федерации в ее нынешних границах) в условиях почти полной изоляции от мирового рынка был сформирован почти полный цикл производств и отраслей, присутствующих в современной индустриальной экономике. То есть к базису из естественных для экономического уровня России производств сырьевого сектора и сектора его первичной переработки были пристроены не обусловленные этим уровнем, в значительной степени искусственно созданные блоки отраслей глубокой переработки и машиностроения, в том числе очень сложных и требующих для своего становления огромных капиталовложений. При всей малоэффективности многих звеньев цепочки перерабатывающих производств, при объективном отсутствии адекватного внешнего спроса и необходимости постоянной централизованной поддержки, не обусловленной объективными внутренними потребностями, эти отрасли были тем не менее созданы и существовали в значительных масштабах. В первую очередь это относится к приборо- и станкостроению, радиоэлектронной промышленности, производству уникальных видов энергетического оборудования и систем вооружений, в значительной степени — к судо- и авиастроению. Кроме того, в стране была создана широкая сеть научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро, часть из которых обслуживала вышеперечисленные отрасли и производства, часть — вела работы на более длительную перспективу. В результате доля технически сложных и интеллектуалоемких производств и, следовательно, подготовленных для работы в них рабочих и специалистов, была пусть и искусственно, но поднята до очень значительных пределов.

Одновременно система форсированной подготовки рабочей силы обусловила более высокий, чем в странах с аналогичным уровнем экономического развития, уровень общего и профессионального образования. Вне зависимости от того, насколько полно и эффективно использовались его результаты, массовое образование (в отличие от элитного, ситуация с которым была менее однозначной) находилось на уровне, не уступавшем среднему уровню развитых стран, а в отдельных аспектах и превосходящем его.

При этом необходимо оговориться: было бы обманом утверждать, что вышеупомянутые отрасли и секторы были действительно передовыми по мировым меркам. С точки зрения некоторых уникальных технических решений — возможно, да. Но с точки зрения экономики они базировались на непропорциональной и неэффективной централизации всех имеющихся ресурсов для решения задач, сформулированных исходя из идеологических или стратегических соображений. То есть в основе их существования и развития лежало нерыночное распределение ресурсов, осуществляемое государствомсобственником; государством, непосредственно управляющим практически всей хозяйственной деятельностью в стране.

Естественно, что крах этого государства в начале 1990-х годов, слом механизма централизации в его руках основной части экономических ресурсов и открытие экономики для внешней конкуренции неизбежно привели к сокращению производственной деятельности в этих отраслях на 70-80 % и более. Известно, что в течение 3-4 лет после отмены государственного монопольного контроля за хозяйственной активностью остановились сотни и тысячи производств, составлявших до этого предмет гордости советской промышленности, а на остававшихся коэффициент загрузки оборудования и использования трудовых ресурсов упал в несколько раз. Могло ли быть иначе? При стихийном переходе к рыночной экономике, которую осуществили в 1992 году, иначе и не могло быть: производство, ориентированное на выполнение специфических государственных заказов, и производство, ориентированное на массовый спрос, — это принципиально различные производства, механическая конверсия одного в другое просто невозможна, так что проекты подобного рода изначально были обречены на провал.

Тем не менее непреложным фактом остается и то, что в советский период при низком уровне жизни основной части населения и в целом отсталой экономике в некоторых ее секторах были созданы серьезные заделы для производства более высокого уровня, чем уровень экономики в целом. Более того, в отличие от самих искусственно созданных производств, эти заделы (прежде всего интеллектуальные и инфраструктурные) не исчезли вместе с падением производства в первой половине 1990-х годов и в значительной своей части сохранились и сейчас, по прошествии десяти с лишним лет после кончины плановой экономики.

Прежде всего, это большое количество людей, имеющих достаточно высокий уровень общего образования, обладающих высокой мотивацией и способностью к самообразованию и обучению, профессионально мобильных и готовых работать по найму практически в любой сфере, в том числе требующей профессиональной квалификации. Не случайно, что рост многих новых видов бизнеса в 1990-е годы, в частности в области финансовых услуг, развитие сферы телекоммуникаций, а также восстановление и расширение производства некоторых видов электронной продукции как бытового, так и промышленного назначения, при всех присущих новым предприятиям в этих сферах слабостях, не испытывали больших проблем с обеспечением себя квалифицированными трудовыми ресурсами и не нуждались в привлечении большого количества специалистов из-за рубежа.

Предпринимающиеся в последние годы попытки включить российские предприятия и организации в таких специфических и, безусловно, высокотехнологических сферах, как авиакосмическая промышленность, атомная энергетика, биотехнологии и др., в международную кооперацию, в том числе в деятельность транснациональных бизнес-структур, показала, что определенные ресурсы в виде результатов НИОКР и специалистов в соответствующих областях и сейчас, спустя почти полтора десятилетия, обладают немалой рыночной, в том числе и конъюнктурной ценой.

Кроме того, очевидную ценность имеют и некоторые элементы материальной инфраструктуры, выходящие за рамки потребностей сырьевой периферийной экономики: мы имеем в самых различных регионах страны крупные города со всей необходимой для их функционирования транспортной, коммуникационной и бытовой инфраструктурой — города, способные разместить у себя, снабдив в необходимом количестве рабочей силой и коммунальными услугами, немалое количество современных производств.

Наконец, еще один немаловажный аспект. При всей противоречивости и социальной несправедливости процессов так называемого «первоначального накопления капитала», происходивших в стране в 1990-е годы, по крайней мере один его аспект имеет позитивное значение: в стране появился собственный, национальный крупный бизнес. В целом не оправдались высказывавшиеся опасения и даже вполне обоснованные страхи, что в процессе открытия экономики все командные позиции в реальном и финансовом секторах будут заняты крупными транснациональными корпорациями (а для типичной развивающейся страны с сопоставимыми с Россией характеристиками подобная ситуация является правилом), в то время как национальный частный бизнес будет представлен мелкими фирмами и фирмочками, не способными накапливать капитал и осуществлять сколько-нибудь значимые инвестиции. Предприятия с чисто российским или преобладающе российским капиталом и отечественными же управляющими сегодня доминируют в абсолютном большинстве важных сфер и осуществляют более 90 % всех инвестиций в экономике. По данным меморандума Всемирного банка, на конец 2001 г. на долю 23 крупнейших российских финансово-промышленных групп приходилось более трети всего производимого ВВП, еще четверть — на долю предприятий с государственным контролем, а на иностранные компании приходилось лишь 5 % российского валового продукта. В России во многом неожиданно для западных экспертов в очень короткие сроки поднялись и встали на ноги крупные компании, способные не только обеспечивать себе прочные позиции на внутреннем рынке, но и осуществлять в значительных масштабах собственную зарубежную экспансию. Примерами последней, в частности, переполнена экономическая хроника последних трех-четырех лет. О чем это говорит? В первую очередь о том, что при всей справедливости претензий к российскому крупному предпринимательству, при всех его очевидных слабостях его потенциал превосходит ту роль в глобальной экономике, которую отводит России ее нынешнее положение мировой периферии, что объективно увеличивает шансы страны на осуществление определенного качественного скачка.

1.4. Некоторые итоги

Попробуем сделать некоторое обобщение того, что сказано. В принципе, по всем формальным показателям, если сопоставлять российскую экономику с развитыми капиталистическими странами, с одной стороны, и с относительно слаборазвитой частью глобального хозяйства — с другой, можно придти к выводу, что Россия — это типичный, можно сказать, классический вариант относительно индустриализированной экономики, располагающейся на периферии мирового капиталистического хозяйства. То есть представляет собой часть так называемого «развивающегося» (или, если пользоваться терминологией второй половины прошлого века, «третьего») мира, хотя и далеко не самую обездоленную его часть — часть, которую международные экономические организации классифицируют как «страны со средним уровнем дохода» («middle-income countries»).

Более того, все те пороки и изъяны укоренившейся в последние полтора десятилетия хозяйственной (и политической) системы, о которых мы говорили выше (и подробно анализировали в других наших работах), в той или иной степени характерны и для других стран, относящихся к этой же группе и имеющих сходные с Россией характеристики. И если в самой России подобные аналогии не особенно популярны, то, скажем, на Западе взгляд на Россию как на одну из ряда стран с относительно низким уровнем дохода, неэффективной хозяйственной и недемократической политической системой, является, пожалуй, преобладающим. Соответственно, те пороки, которыми сегодня страдает Россия, то есть: коррумпированность власти, колоссальные масштабы социального неравенства, бессилие и зависимость судебной машины, концентрация экономической и политической власти в руках узкой группы лиц с неоднозначной репутацией, огромная роль неформальных отношений в экономике и политике и т.д. — все это кажется многим и у нас, и в мире естественным и по-своему нормальным. (Есть даже получивший несколько скандальную известность обширный доклад, написанный бывшими экономическими советниками российского правительства А. Шляйфером и Д. Трайсманом, посвященный весьма неоднозначному состоянию российской политической и экономической системы, который так и называется — «Нормальная страна». Смысл доклада по сути сводится к вышеизложенному тезису: масштабы общественных пороков и экономической неэффективности в России не больше, а местами даже и меньше, чем у стран со схожим уровнем доходов, а значит — все, что в ней происходит, — это нормальный, естественный ход событий. А уж если кто-то ожидал от российского перехода от коммунизма к рынку чего-то большего — так незачем было предаваться иллюзиям. Россия никогда не была развитой страной, и подходить к ней с мерками таковой изначально было ошибочно.)

Однако Советский Союз на самом деле не был обычной страной со средним уровнем дохода. И дело не только и не столько в статусе военной сверхдержавы. Структура производства, структура экономически активного населения и его ментальность, экономическая и научно-техническая инфраструктура — все это было создано и поддерживалось с целью решения совсем иных, более масштабных задач, чем те же элементы в Аргентине, Бразилии или других странах, называемых в качестве «одноклассников» нынешней России.

Они представляли собой попытку советских лидеров бросить вызов естественному ходу истории и, безусловно, не были обусловлены требованиями рынка (которого в Советском Союзе и не было), и в этом смысле можно понять, когда те же вышеупомянутые экономические советники легко списывают потерянное в ходе «реформ» производство как «лишнее и ненужное». Однако большинство людей не считали унаследованное Россией от советского времени материальное и техническое наследие (кстати, созданное ценой огромных усилий и жертв) ненужным и обременительным. Более того, не будет преувеличением сказать, что именно оно дает России шанс за счет более целесообразного и эффективного его использования в исторически разумные сроки построить экономику того же типа, которая поддерживает современные рыночные демократии, пусть и с более скромным уровнем жизни. Именно это могло стать для россиян объединяющей задачей, которая примирила бы их и с трудностями перехода, и с неизбежным ростом социального расслоения, и с ощущением потери военного могущества страны.

Именно в этом и заключался смысл программы, которая называлась «500 дней».

Когда же люди, оказавшиеся у власти в постсоветской России в 1992-1998 гг., вместе со своими советниками решили, что никакие задачи общенационального масштаба рыночной России не нужны; что в экономике должно остаться только то, что востребовано рынком в данный конкретный момент времени (а что могло быть им востребовано в условиях, когда 95 % населения в течение нескольких месяцев лишилось всех сбережений, а 95 % менеджеров не имели представления о том, кто является хозяином их предприятий или будет им), естественно, преобладающая часть экономических активов в стране оказалась непригодной к производительному использованию и была обречена на деградацию.

В качестве оправдания те же люди сегодня утверждают, что реально имевший место вариант развития событий был наилучшим из возможных, а единственной альтернативой ему был полный хаос и массовое кровопролитие. Однако истинность этого утверждения по меньшей мере спорна. Советский строй мог быть сколь угодно порочным с точки зрения эффективности экономики или демократичности политического устройства, но ему не были свойственны хаос и отсутствие контроля над ситуацией. Контроль правительства над социальными процессами и экономической деятельностью в стране был потерян позже, и не столько в силу сознательного желания руководства, сколько в силу некомпетентности и отсутствия у него политической воли. Огромные масштабы уклонения не только от налогообложения, но и от любого учета; утрата официальной судебной системой своей роли в регулировании общественной и экономической жизни в пользу своего рода «неформальной» юстиции, фактическая приватизация правоохранительной системы и т.д. — все это было не следствием отсутствия исторического опыта или традиции (как в большинстве стран так называемого «третьего мира»), а результатом корыстного использования и усиления деградации механизмов государственного управления.

Сегодня все еще сохраняется (как долго?) ситуация своеобразного противоречия между застойной по своей сути хозяйственной системой и сопутствующей ей институциональной надстройкой, характерной для периферийного капитализма, и теми предпосылками для перехода в иное качественное состояние, которые пока еще сохраняет российская экономика. При этом в силу противоречия между двумя этими факторами их сосуществование не может продолжаться бесконечно долго. Уже в течение одногополутора десятилетий конфликт между ними неизбежно разрешится в пользу одного из них: либо хозяйственнополитическая система начнет трансформироваться таким образом, чтобы дать возможность имеющимся предпосылкам для качественной модернизации экономики заработать в полную силу, либо имеющиеся предпосылки, будучи невостребованными, исчезнут и у России не останется никаких позитивных альтернатив. Однако на эту тему мы подробнее поговорим в третьем разделе этой книги, а до этого остановимся на тенденциях, характерных сегодня для мирового экономического хозяйства, и меняющемся характере присущей ему международной конкуренции.

2. Мировое хозяйство и особенности международной конкуренции

2.1. «Расколотый» мир

Современный мир, и это можно считать своего рода аксиомой, очень и очень неоднороден. Фактически он представляет собой совокупность обществ, весьма отличающихся друг от друга в самых разных отношениях, в том числе и по принципам организации тех или иных сфер общественной жизни. Конечно, природа человека как биологического вида едина, и некоторые базовые черты человеческой психологии, равно как и общественных отношений, достаточно жестко детерминированы и проявляются в любой человеческой общности, будь то население американского мегаполиса или патриархальная община на островах Полинезии. Но поле для различий в общественных отношениях или способах их организации необычайно велико.

Эти различия нельзя свести к исторической последовательности общественного развития. Ошибочно полагать, что все страны идут по одному и тому же пути, только находятся в разных его точках. И что через, условно говоря, сто или двести лет страны Африки или Ближнего Востока будут иметь социальноэкономическое устройство, совпадающее с нынешней организацией жизни в Западной Европе или США.

Вообще, представление о некоем едином будущем для всех стран и народов — это величайшая выдумка ХХ века, которой, кстати говоря, грешили не только марксисты, но и их противники в холодной войне. На самом деле сегодня, в начале двадцать первого столетия, мир ничуть не более един и однороден, чем он был сто или двести лет назад, и не нужно быть большим пророком, чтобы с уверенностью предположить, что и еще через сто лет ситуация в этом отношении не изменится.

Поэтому, кстати говоря, проблема выбора пути общественного развития для России по-прежнему остается актуальной и после краха советского социализма. Вопреки некоторым утверждениям и представлениям, вопрос о том, что будет представлять из себя общественное устройство страны, скажем, в 2050 г., по-прежнему остается открытым. Вариантов развития событий, по меньшей мере, несколько (если не сказать — множество), и реализация какого-то одного из них отнюдь не детерминирована существующими обстоятельствами, так что будущее может принести нам немало сюрпризов с точки зрения путей дальнейшей политической и экономической эволюции.

Современный мир неоднороден не только с точки зрения способа организации обществ и господствующих в них общественных ценностей и традиций. Он еще крайне неоднороден и с точки зрения распределения в нем богатства и благосостояния. Мир как был, так и остается поделенным на страны богатые и бедные, сильные и слабые, передовые и отсталые, причем степень их различий со временем нисколько не ослабевает.

Конечно, с общим ростом производственных возможностей некий базовый уровень удовлетворения потребностей поднимается, в том числе и в бедных странах, но разрыв между развитым и так называемым «развивающимся» миром не уменьшается. Более того, сам термин «развивающиеся», в свое время заменивший по соображениям политкорректности выражение «слаборазвитые страны», не отменяет того печального факта, что перейти в разряд развитых у них шансов не больше, чем у крестьянского мальчика из глухой деревни возглавить «Бритиш Петролеум» или, на худой конец, «Лукойл». Глобальный «расклад сил» за последние сто лет изменился незначительно, а, скажем, за последние тридцать лет мировой «клуб богатых» практически не пополнился. Если же мысленно составить список тех ныне «развивающихся» стран, которые имеют более или менее реальный шанс покинуть эту группу и войти в число развитых в ближайшие тридцать лет, то в этот список войдет, пожалуй, не более пяти-шести из ста с лишним «развивающихся» экономик. А для перечисления тех из них, кто сумеет этим шансом воспользоваться, хватит пальцев одной руки. Другими словами, слово «развивающиеся» в данном контексте верно только в том смысле, что ситуация в этих странах не статична и определенное развитие, в том числе в позитивном направлении, действительно есть. Однако предполагать, что его итогом станет переход этих стран в разряд развитых, было бы ошибкой. За редким исключением страны второго и третьего эшелонов в обозримом будущем, безусловно, сохранят свой нынешний статус, вечно оставаясь «развивающимся миром».

И дело здесь не в чьей-то злокозненности или каком-то всемирном мировом заговоре богатых против бедных. Просто есть объективные закономерности, о которых мы подробнее скажем ниже, имеющие своим результатом любопытное явление, а именно: тот факт, что преодоление разрыва, отделяющего страны, отставшие в экономическом развитии, от группы самых богатых в данный исторический момент государств и экономик, со временем становится все более труднодостижимой и потому маловероятной задачей. Это не означает, что такого рода исторический рывок для отдельно взятой страны невозможен вообще, но, во-первых, такая возможность существует только в виде единичного случая, а не массового явления (то есть в виде исключения, а не правила), а во-вторых, даже в качестве такого единичного явления она становится все менее вероятной.

Действительно, еще лет двести назад возможность национальных хозяйств конкурировать между собой за лучшее «место под солнцем» была более или менее реальной, а результат ее не был жестко детерминирован. Другими словами, при разумном устройстве экономической жизни в отдельно взятой стране за счет усердия, труда, таланта и образования ее населения можно было существенно изменить место страны на всемирной шкале богатства и экономической мощи. Значительную роль, правда, в то время играли и природные факторы — благоприятные природно-климатические условия и стабильный доступ к природным ресурсам (который, кстати, в условиях отсутствия развитого мирового рынка сырья обеспечивался преимущественно методами военно-административного контроля) были в то время важным и необходимым условием успешного экономического роста. Одновременно исходный уровень (то, что называется past record) вовсе не был основным фактором, почти всецело определяющим исход конкурентной борьбы для той или иной конкретной страны. Те же Соединенные Штаты, многие менее развитые страны Старого Света, Австралия — все это яркие примеры того, что исходное состояние бедности в период раннего капитализма не препятствовало ускоренному развитию и подъему среднего уровня потребления и производства до очень высокого для данной эпохи уровня. Правда, и разрыв между абсолютной бедностью и относительным процветанием нации в те времена, надо заметить, был невелик — особенно если рассматривать его с сегодняшних позиций. Другими словами, если сравнить процесс всемирного экономического развития с велогонкой, то двести лет назад, во-первых, все гонщики шли, по сути, одной большой группой, где первые лишь ненамного оторвались от последних; а во-вторых, велосипеды у всех были (более или менее) одинаково примитивны и несовершенны, и достаточно было лишь немного улучшить их конструкцию или даже просто начать более энергично крутить педали, чтобы существенно улучшить свою позицию в этой гонке.

К концу ХХ века ситуация уже очень существенно отличалась от вышеописанной. Если продолжить сравнение с велогонкой, то группа лидеров ушла далеко вперед. При этом конструкция велосипедов, на которых ведут гонку лидеры, претерпела настолько существенные изменения, что даже небольшое усилие позволяет им развивать скорость, недоступную для тех, кто продолжает ехать на тех же машинах, что и двести лет назад. Эти устройства уже являются мотоциклами. В усовершенствование их конструкции уже вложено столько сил и времени, что у отставших нет никаких шансов обзавестись столь же мощной машиной за счет своих собственных средств и усилий. Для того, чтобы кто-то из уже отставших гонщиков вырвался в передовую группу, необходимо, помимо громадных усилий с его стороны, еще и сочетание неких абсолютно особых обстоятельств, при которых становится возможным исключение из общего правила, действующего в стандартных условиях с железной закономерностью.

2.2. Изменение характера международной конкуренции и закрепление существующих разрывов

С чем связано такое изменение ситуации в мировом хозяйстве? На самом деле факторов, обусловивших такие перемены, множество. На эту тему уже написано немало работ, еще больше высказано наблюдений и гипотез. Если же, однако, попытаться коротко обобщить суть произошедшей трансформации, то самым важным и обобщающим моментом является то, что относительная значимость простого труда и природных ресурсов, — а это именно те виды экономических ресурсов, которыми так называемый развивающийся мир наделен не в меньшей, а скорее даже в большей степени, чем мир развитый, — стремительно уменьшается. Есть немало очевидных косвенных доказательств того, что значимость иных, более сложных и в историческом плане новых факторов экономической деятельности последовательно и постоянно увеличивается.

Одним таким доказательством служит то, что в стоимости массово производимой и потребляемой продукции увеличивается доля затрат, не связанных непосредственно с производством данной конкретной единицы товара или услуги. Даже сравнительно простые из них обязательно содержат в своей цене компенсацию затрат на разработку и создание самих этих продуктов как новых объектов рынка (а доля продуктов, сама идея которых появилась в течение нескольких последних десятилетий, растет буквально на глазах), затрат на разработку используемых при этом новых материалов, новых технологий, новых видов оборудования и т.д. Частью компенсация всех перечисленных затрат имеет скрытый характер (если она просто заложена в цены используемых при производстве данного продукта промежуточных продуктов — тех же материалов, амортизации оборудования и т.п.). Частью же (причем в возрастающей степени) она принимает и явный характер, то есть форму выплат владельцам интеллектуальной собственности в виде разного рода лицензионных отчислений.

Например, в цену любого товара или услуги, при производстве которых используется компьютерная техника (а это уже сегодня — добрая половина всей производимой в мире продукции), включена плата владельцам прав на используемое программное обеспечение. Все или почти все производители в возрастающей степени пользуются все более сложными и многообразными услугами связи (сравните сферу телекоммуникаций сегодня и, скажем, сорок лет назад) — а значит, оплачивают сами и, соответственно, включают в цену своей продукции выплаты владельцам прав на используемые при этом коммуникационные технологии.

Далее. Практически любое современное производство даже за пределами развитого мира осуществляется главным образом на заемные средства — а значит, в цене продукции «сидит» процент по привлеченным кредитам или выплаты по эмитированным ценным бумагам и т.п., в которых содержится не только доход собственно владельцев привлекаемого капитала, но и огромные суммы затрат на содержание инфраструктуры финансовых рынков с обслуживающим его юридическим аппаратом. Новое для людей старшего поколения слово «маркетинг» подразумевает, что в цену продукции закладываются затраты на содержание разного рода служб изучения рынка и выплаты владельцам прав на соответствующую информацию и используемые для ее обработки интеллектуальные технологии.

Наконец, есть и такое самое явное проявление снижения удельного веса традиционных «простых» экономических ресурсов в общем производстве, как громадный и превосходящий даже самые смелые прогнозы рост затрат на рекламу. Причем в составе самих этих затрат расходы на информирование потенциального потребителя о технике приобретения и потребления продукта занимают лишь незначительную долю. Основная доля расходов приходится на так называемую «имиджевую» или близкую к ней по смыслу рекламу — то есть на формирование у потребителя потребности (реальной или воображаемой) в приобретении продукта определенного производителя или продавца. Другими словами, в растущей степени продается и, соответственно, оплачивается потребителем не столько реальный продукт, сколько его виртуальная составляющая — «имидж», доход от продажи которого через права на рекламируемые торговые марки — «брэнды» — поступает владельцам этой специфической интеллектуальной собственности.

Если мы теперь мысленно суммируем все вышеперечисленные компоненты цены, превышающие рыночный уровень компенсации за простые традиционные факторы производства, то мы ясно увидим, что они постепенно начинают преобладать и в стоимости общественного продукта, и, соответственно, в картине распределения доходов от его реализации. Это, в свою очередь, означает, что и суть, и движущие силы экономического роста по сравнению с эпохой, когда формировалась классическая экономическая теория, изменились до неузнаваемости.

Конечно, еще и сейчас во всем мире производятся и потребляются товары, лишенные или почти полностью лишенные всех названных составляющих. Потребители молока с фермерского хозяйства где-нибудь в Африке ничего не платят ни владельцам прав на мировые торговые «брэнды», ни разработчикам телекоммуникационных технологий. Покупатели самодельных валенок в российской глубинке явно не кормят своим рублем владельцев какой бы то ни было интеллектуальной собственности, так же как и туристы, отдающие кровные доллары за сувенирные поделки в американской глубинке. Но общая тенденция к повсеместному увеличению доли доходов от интеллектуальных факторов производства абсолютно очевидна.

Каждый, кто живет в развитой части мира, уже сегодня повсеместно и ежечасно платит не просто за труд своего ближнего или за пользование принадлежащими другим людям природными и финансовыми ресурсами, но и за то, что в той или иной форме пользуется услугами созданных ранее интеллектуальных продуктов — реальных (технологии) или воображаемых (имиджевые торговые марки), — находящихся сегодня в собственности конкретных людей или организаций. Но это явление не ограничивается только развитым миром. В более бедных странах потребление (в той мере, в которой там наличествуют потребители с уровнем дохода, превышающим необходимый для выживания физический минимум) также вовлекается в орбиту повышения интеллектуально-технической и виртуально-имиджевой составляющих. Всемирные масштабы антиглобалистских движений и соответствующих умонастроений — не случайность, а отражение того факта, что «Кока-Кола» и Голливуд, «Макдоналдз», «Дженерал Моторз» и «Майкрософт» с помощью рекламы и технологий превращают любой рост потребления в любой точке земли в источник своего рода рентного дохода на свои неосязаемые активы — собственность на торговые марки и такие трудноопределимые ценности, как устойчивые связи, известность партнерам и потребителям, инерция делового поведения и прочие не поддающиеся строгому измерению материи.

Впрочем, конкретные названия и имена в данном контексте не имеют значения и приведены только для примера. Важно другое — изменения в структуре факторов производства и структуре потребления, охарактеризованные выше, самым существенным образом изменили соотношение сил между их собственниками, что, в свою очередь, резко изменило характер и возможности конкуренции, в том числе международной, и более того, сделало абсолютно неадекватными многие господствовавшие ранее представления о механизмах долгосрочного экономического роста и, соответственно, о вероятном будущем целых стран и регионов.

В чем состоят эти изменения?

Во-первых, резко уменьшилось значение сырьедобычи в мировой экономике. Безусловно, контроль за источниками наиболее важных для мирового хозяйства видов сырья и энергоносителей и сегодня остается важным элементом экономической игры, и последние годы, кстати, показывают по меньшей мере преждевременность утверждений об обратном.

Однако в более длительной исторической перспективе снижение значимости этого фактора очевидно.

С одной стороны, никто не в состоянии отрицать, что относительная значимость природного сырья в стоимости производимой продукции за последнее столетие снизилась многократно, и нет никаких признаков прекращения этого процесса. С другой стороны, отчасти в связи с этим, а отчасти и в силу иных причин, уходит такой фактор, как дефицитность сырья, — практически по всем его видам сложились развитые мировые рынки с достаточно большим количеством продавцов и встроенными механизмами увеличения предложения тех его видов, спрос на которые повышается, или взаимозаменяемых с ними. Попытки же поставщиков сырья посредством неэкономических форм регулирования или давления на рынок повысить свою значимость и, соответственно, получаемые доходы имели в последние десятилетия лишь ограниченный успех. В результате роль поставщиков сырья — как отдельных сырьедобывающих компаний, так и целых странсырьепроизводителей — неумолимо снижается, а их доля в мировой экономике в качестве тенденции сокращается сегодня и будет продолжать сокращаться и завтра.

Во-вторых, существенно снизилась роль ценовой конкуренции.

Как известно, ценовое преимущество является единственным или главным фактором конкурентоспособности на рынках гомогенных товаров с простыми характеристиками и устоявшимися способами их использования.

Диверсификация продуктов и рынков; появление множественных, в том числе сложных характеристик продукции; рост «имиджевого» потребления и соответствующего ему спроса приводят к тому, что эластичность спроса на продукт как функции от цены резко снижается. В известных пределах цена перестает быть главным аргументом в процессе реализации продукции потребителю, который приобретает уже не просто товар или услугу, удовлетворяющие простую и легко формулируемую потребность, а индивидуализированную продукцию, обладающую определенным уровнем качества и «имиджевой» нагрузки. Это является заметным уже не только и не столько в секторе элитного и престижеого потребления, где, как известно, обычно покупается не просто автомобиль и не просто хороший автомобиль (часы, костюм, номер в гостинице и т.п.), а конкретная марка, удовлетворяющая представлениям потребителя о своем образе и месте в обществе. Однако и в сегменте массового, или даже, как выражаются специалисты, «малобюджетного» потребителя цена перестает быть единственным фактором конкурентоспособности — чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на эволюцию рекламы, которая в возрастающей степени определяет поведение уже не только «высокодоходного», но и массового потребителя, т.е. потребителя со средним и низким доходом.

Выражаясь проще, сказанное можно сформулировать и следующим образом: удешевление продукции перестает быть не только единственным, но даже и главным методом конкурентной борьбы. При том, что каждый вид продукции имеет несколько ценовых сегментов, образующих различные рынки, в рамках каждого из этих ценовых сегментов (за исключением, может быть, самого нижнего) победа над конкурентами обеспечивается не столько экономией на издержках, сколько продуманным сочетанием потребительских качеств, удачной рекламной кампанией, формированием психологической зависимости потребителя от определенного набора товарных «брэндов» и символов и т.п.

В-третьих (и в значительной степени это является производным от первых двух названных моментов), изменяется и соотношение между различными источниками доходов и богатства. Если двести лет назад главным из них был контроль над природными и накопленными финансовыми ресурсами (вспомним Англию с ее обширными заморскими колониями и легендарным лондонским Сити), то сегодня на это место в возрастающей степени выдвигается собственность на накопленные интеллектуальные и вообще нематериальные активы — находящиеся в собственности крупных корпораций результаты научно-технических разработок, контроль над финансовой и торговой инфраструктурой, глобальные производственные и торговые сети, аппарат продвижения продукции на массовые рынки, раскрученные торговые марки и т.п. Вложения, сделанные в прошлом в создание и накопление этих активов, обеспечивают сегодня владельцам этих активов доходность, несопоставимую с доходностью инвестиций в собственно производственную базу. Более того, и сегодня вложения мировых корпораций в поддержание популярности известных мировых «брэндов» и создание под них новых (либо расширение старых) производственных и торговых систем дают несравнимо более высокую отдачу, нежели громадные и не всегда обеспечивающие адекватную окупаемость долгосрочные вложения в освоение месторождений нефти и иных природных ресурсов. Такая же ситуация — увы — и с разработкой и производством качественных, технологически продвинутых и дешевых товаров, если это не обеспечено маркетинговой и «имиджевой» поддержкой.

В той или иной форме этот процесс пытаются отразить многие современные авторы, осмысляющие эволюцию капитализма. Для примера можно привести получившие большую прессу работы известных экономистов Стокгольмской школы экономики Й. Риддерстрале и К. Нордстрема. В недавно вышедшей книге «Караоке-капитализм» они делают недвусмысленный вывод:

«Власть сегодня переходит от владельцев финансов к тем, кто контролирует интеллектуальный капитал». Соответственно, те компании, которые хотят оставаться или стать успешными, по мысли авторов, должны активно создавать новых потребителей, а не продолжать делать вид, что капитал и дешевая рабочая сила все еще наиболее важные факторы.

Все это очень существенно меняет картину в мировой экономике, а точнее — во взаимоотношениях между развитыми странами и менее удачливой частью мира. Очевидно, что не просто углубляется, а очень прочно закрепляется уже возникший разрыв между двумя группами.

Изменение характера конкуренции, отмеченное нами выше, то есть падение в нем относительной значимости ценовой компоненты, в первую очередь означает, что единственное преимущество, которым обладают бедные страны — низкая стоимость рабочей силы (и во многих случаях — природных ресурсов), утрачивает свою значимость. Предсказывавшееся многими в свое время массовое закрытие трудоемких производств в странах с высоким уровнем жизни в связи с переносом их в наиболее бедные страны и регионы произошло лишь в ограниченных масштабах, имея в виду главным образом Китай. Ведь совсем не случайно, что, несмотря на общую либерализацию международных товарных и капитальных потоков, развивающийся мир во второй половине прошлого столетия так и не стал огромным производственным цехом для транснациональных корпораций, не говоря уже о деятельности собственного предпринимательского капитала этих стран. В условиях, когда даже существенное снижение производственных издержек не гарантирует перевеса в конкуренции за потребителя, более ориентированного на качество и престижность потребления, нежели его количество, стимулы к переносу производства в бедные страны со всеми сопутствующими этому процессу рисками и проблемами оказались очень и очень слабыми. Ни дешевый труд, ни относительная дешевизна природных ресурсов не дали и не дают развивающимся странам достаточных преимуществ, чтобы сколько-нибудь существенно сместить в их сторону основной вес глобального производства и тем самым способствовать подтягиванию их до уровня более развитых и благополучных экономик.

Можно привести такой пример. В связи с расширением Евросоюза за счет более бедных (по сравнению с Западной) стран Восточной и Южной Европы многие политики в «старой» части Евросоюза опасались, что сопутствующее расширению союза снятие барьеров приведет к неконтролируемому переносу многих производств и рабочих мест в «новые» страны с более низким уровнем доходов и более щадящим налогообложением. Однако этот процесс не принял и, скорее всего, никогда не примет массового и тем более угрожающего характера. Причины этого достаточно четко и откровенно сформулировал в интервью журналу «Эксперт» комиссар Евросоюза по торговле П. Лами: «Несколько компаний хотят перевести производство из Германии в Эстонию, однако когда они увидят, что они имеют здесь в плане социальной инфраструктуры, системы здравоохранения, образования и прочего, и сравнят это с тем, что они выгадают, то, думаю, энтузиазма у них поубавится». А ведь на примере Эстонии речь ведется о наиболее благополучных и наиболее близких к развитой Европе по социальным параметрам странах. Что же говорить о государствах, которых отделяет от Западной Европы дистанция гораздо больших размеров. Естественно, что ни о какой автоматической интеграции их в современные глобальные производственные системы только на основании фактора дешевизны трудовых ресурсов не стоит и говорить.

Возрастание роли интеллектуальных и вообще нематериальных активов в формировании общественного продукта приводит к тому, что развитые страны оказываются наделены своего рода исторической рентой, связанной с тем, что собственность на все эти активы концентрировалась и, главное, продолжает концентрироваться у крупнейших транснациональных корпораций, происхождение и основная деятельность которых связаны именно с развитой частью мира. Именно сюда стекаются доходы, которые приходятся на долю таких факторов, как инновационные технические разработки и решения, новые маркетинговые ходы, рекламные кампании, привязывающие потребителя к определенным психологическим, художественным и даже историко-географическим (парфюмерия — французская, пиво — немецкое, торговое право — английское и т.п.) символам.

Возникшая таким образом историческая рента по своему размеру уже сегодня не уступает так называемой природной ренте, связанной с обладанием определенными сырьевыми ресурсами, а в будущем, несомненно, будет ее превосходить.

Особое свойство такого рода исторической и интеллектуальной ренты (в отличие от ренты природной) заключается в том, что она со временем не исчерпывается (как исчерпываются запасы невозобновляемых природных ресурсов), а лишь увеличивается за счет использования части доходов от нее для увеличения или формирования новых подобных активов. Рано или поздно, а скорее всего — в течение весьма непродолжительного по историческим меркам отрезка времени, закончатся запасы нефти и газа, золота и платины, медных и никелевых руд. «Неисчерпаемые кладовые» будут все-таки исчерпаны, а «несметные природные богатства» разойдутся маленькими кусочками по всему миру и утратят свое значение в условиях, когда любой их элемент можно заменить каким-то иным природным или искусственным аналогом. Зато историческая рента, связанная с владением и распоряжением нематериальными ресурсами, в этих условиях будет только возрастать.

Нельзя забывать и о другом важном моменте: в отличие от конкуренции внутри отдельно взятой экономики, конкуренция между экономиками отдельных стран происходит в условиях, когда отсутствуют институты, стоящие над всеми участниками конкурентной борьбы и способные ограничивать и корректировать их действия в неких общих интересах, как это способно делать государство в рамках отдельной страны. В результате в мировой экономике роль силы — экономической, политической и даже военной — является сегодня очень существенной, да и в обозримом будущем, судя по всему, будет оставаться важнейшим моментом, необходимым для понимания логики событий. Было бы наивно рассчитывать на то, что правила игры в международных экономических отношениях в ближайшие десятилетия будут благоприятны для слабых и бедных, ущемляя чувствительные интересы богатых и сильных.

2.3. Будущее глобальной экономики

При всей условности политико-экономических прогнозов общую картину можно представить и предсказать на ближайшее будущее с достаточно высокой степенью вероятности.

О мировой экономике через несколько десятилетий можно, совершенно не рискуя репутацией, сказать следующее.

Общий уровень жизни практически повсеместно возрастет, но масштабы и темпы этого повышения будут не настолько велики, чтобы оправдать надежды социальных оптимистов. При этом повышение уровня доходов по отдельным странам и группам стран будет в целом пропорциональным, в результате чего разрыв в уровнях доходов беднейшей части человечества и его «золотого миллиарда» с неизбежностью увеличится.

Технологическое отставание мирового «среднего класса», то есть наиболее развитых из числа развивающихся стран, от группы лидеров уменьшится в силу общего повышения уровня технологической насыщенности производства и потребления, однако рыночная стоимость экономических активов на душу населения в развитых странах с неизбежностью будет расти быстрее, прежде всего в результате относительно более быстрого роста оценки их нематериальной составляющей. Доля последней в развитых экономиках будет относительно более высокой и постоянно растущей. Увеличение экономического веса развитых стран в мировой экономике будет облегчать и стимулировать процесс повышения сравнительной величины рыночной оценки вклада нематериальных факторов, что одновременно будет уменьшать возможности развивающихся стран аккумулировать средства для инвестиций и улучшения качества собственных факторов производства.